Тренировочный День 13

Глава 2

Кляйн стояла у задней линии, сжимая ракетку так сильно, что обмотка врезалась в ладонь и оставляла красные следы на коже. Счёт 3:1 — и эта цифра жгла сильнее, чем усталость в ногах или жжение в лёгких. Три гейма она проиграла всухую, словно начинающая любительница, а не седьмой номер посева турнира. Один гейм выиграла только потому, что эта русская девчонка не знала элементарных правил — закричала «аут» раньше судьи, как школьница на уроке физкультуры.

Матч только начался, а она уже вспотела. Майка прилипла к спине, становясь тяжёлой и холодной. Ноги начинали уставать, после тридцати минут непрерывной беготни по корту, всего четыре гейма, четыре розыгрыша, но прошло почти полчаса! Каждый гейм с этой странной девчонкой продолжался бесконечно долго!

А эта блондинка с другой стороны корта продолжала прыгать на месте, переминаясь с ноги на ногу, словно боксёр на разминке перед боем, и на её лице всё так же играла эта идиотская, беззаботная, детская улыбка. Как будто матч четвертьфинала всесоюзного турнира был для неё весёлой прогулкой в парке, а не серьёзным испытанием. И эта ее ухмылочка словно бы говорила всем что она не воспринимает матч с Гизелой Кляйн как серьезный вызов. Потому что считает себя лучше. А всех остальных считает тараканами у себя под ногами. Высокомерная и наглая девчонка… но хуже всего было то, что она была права. Ведь она даже не вспотела толком, в то время как Гизела уже задыхалась.

Что-то внутри нее сжалось в тугой, болезненный комок, а потом щёлкнуло — резко, как выключатель. Она решилась. Ее тренер, герр Мюллер, полковник в отставке, часто говорил одну фразу, то ли в шутку, то ли всерьез: «Если не можешь победить по правилам, девочка — просто победи.»

Просто победи. Кляйн подняла голову и посмотрела на Лилю через сетку. Та поправляла светлый хвост левой рукой, держа ракетку в правой, и её лицо было таким открытым, таким доброжелательным, что хотелось стереть эту улыбку любой ценой.

«Скорость моей подачи — сто двадцать километров в час. Скорость удара тренированного боксера — около семидесяти. Мяч легче, но кинетическая энергия удара — это квадрат скорости на массу. Посмотрим, как ты будешь улыбаться после этого, девочка из Сибири».

Судья объявил ровным голосом:

— Пятый гейм. Подаёт Кляйн.

Она взяла мяч из кармана шорт, чувствуя его шершавую поверхность под пальцами — новый, жёлтый, ещё не затёртый игрой. Встала у линии подачи, расставив ноги на ширине плеч, перенеся вес на левую. Глубокий вдох через нос — воздух был прохладным, пахло осенью и влажной глиной. Выдох через рот.

Подбросила мяч. Не высоко, как обычно, а чуть ниже. Замахнулась. И ударила, целясь не в угол корта, не на линию, а прямо в тело соперницы — в плечо.

Удар!

Мяч сорвался с её ракетки как выпущенная из рогатки галька — низко, рез ко, без вращения, сто двадцать километров в час прямо в живую мишень. Соперница дёрнулась было, но рефлекс затормозил ее, Кляйн знала, что перестроиться мгновенно, распознав в летящем мячике угрозу практически нереально, каждый теннисист бежит за мячом, а не уклоняется от мяча, потому, когда мяч летит прямо в тебя — не уклониться. Именно поэтому подавать в корпус считалось неспортивным. Такие подачи обычно пропускали… и было достаточно чтобы мяч пролетел рядом — его уже было бы трудно взять. Приходилось бороться с собственными рефлексами, отходить в сторону, чтобы успеть взмахнуть ракеткой, чем ближе мяч к корпусу — тем труднее это сделать, но…

Мяч врезался в левое плечо Лили, чуть выше локтя.

Тумс!

Глухой, тяжёлый звук удара по плоти — как будто кто-то ударил ладонью по натянутому батуту. Лиля охнула от неожиданности, дёрнулась в сторону, выронила ракетку. Мяч отскочил от плеча под странным углом и покатился к сетке, потеряв всю свою энергию при столкновении с живой мишенью.

На трибунах воцарилась тишина.

Не возмущённый шум, не крики протеста — молчание. Полное, растерянное, недоумённое. Зрители не сразу поняли, что произошло. Это была случайность? Неудачная подача? Просто мяч попал не туда, куда целилась Кляйн?

Журналисты переглядывались, не зная, что писать. Кто-то уже потянулся к блокноту, но замер на середине движения. Функционеры федерации молча наблюдали. Зрители на трибунах хмурились, перешептывались, но тихо, осторожно, словно боялись нарушить хрупкую тишину.

Судья поднялся со своей вышки медленно, нахмурившись. Посмотрел на Кляйн. Потом на Лилю. Потом снова на Кляйн. В его глазах читалось сомнение — это было преднамеренно? Или просто неудачный удар? Технически мяч попал в соперницу после отскока от её плеча и вылетел за пределы корта.

Он открыл рот, чтобы объявить счёт, но замер. Посмотрел на линейных судей — те пожимали плечами, не зная, как реагировать.

Наконец судья решился:

— Переподача.

Пауза. Он спустился с вышки на несколько ступенек и добавил строго, глядя прямо на Кляйн:

— Кляйн, следите за направлением подачи. Это первое предупреждение.

Не «официальное предупреждение по правилам», а просто предостережение. Словно он сам не был уверен, было ли это намеренно, но хотел дать понять: я вижу, что ты делаешь, не повторяй.

И только тогда трибуны выдохнули — и зашумели, но всё ещё осторожно, приглушённо:

— Это что… специально было?

— Не знаю… может, просто промахнулась?

— Это же Гизела, у нее подача скоростная… это же опасно…

— Да ладно, бывает, мяч не туда летит…

На трибунах слева от корта делегация ГДР среагировала каждый по-своему.

Полковник Мюллер сидел неподвижно, его лицо оставалось таким же каменным и бесстрастным, как всегда. Только карандаш в его правой руке слегка замер над страницей блокнота, не двигаясь несколько секунд, словно он сам раздумывал, стоит ли записывать произошедшее. Потом карандаш снова заскользил по бумаге: «Psychologischer Druck. Testphase» — психологическое давление, тестовая фаза.

Хильдегард Кляйн сжала свою кожаную сумочку ещё сильнее, так что кожа заскрипела. Она наклонилась к полковнику, её голос был тихим, но встревоженным:

— Herr Oberst, das war doch… das sah absichtlich aus… (Господин полковник, это же… это выглядело преднамеренно…)

Мюллер не поднял головы от блокнота, продолжая писать ровными, размеренными движениями:

— Es war ein Test. Wir werden sehen. (Это был тест. Посмотрим.)

Лиля медленно выпрямилась, потирая ушибленное плечо ладонью. Покрутила рукой осторожно, проверяя амплитуду движения — вроде ничего не сломано, не вывихнуто, просто больно и уже начинает наливаться тупой, ноющей болью. Подняла упавшую ракетку, сжала её в правой руке.

И посмотрела на Кляйн. Она наклонила голову набок, всё ещё потирая плечо, и на её лице не было ни злости, ни обиды — только растерянность.

Потом прищурилась. Совсем чуть-чуть, едва заметно. Улыбка не исчезла полностью, но поблекла — как свет лампы, когда напряжение в сети падает. Лицо стало серьёзнее. Внимательнее.

Лиля повернула голову и посмотрела на скамейку у корта.

На Виктора. Их взгляды встретились через пространство корта, через остаточный шум трибун, через всё происходящее вокруг. Она посмотрела на него, слегка наклонив голову вправо, словно говоря «ну ты видел?».

Виктор сидел на скамейке, широко расставив ноги, руки на коленях. Он смотрел на Лилю несколько секунд, потом перевёл взгляд на Кляйн — та стояла у линии подачи, отвернувшись, делая вид, что готовится к следующей подаче.

Виктор вздохнул — тяжело, устало, с лёгким раздражением, как человек, который видел подобное сто раз, знал, что это произойдёт, но всё равно надеялся, что обойдётся. Потёр лицо ладонью, провёл рукой по коротко стриженным волосам. И развёл руками. Бывает.

Лиля смотрела на него ещё пару секунд, словно ждала, что он скажет что-то ещё, даст какой-то знак. Но Виктор только покачал головой.

Она медленно кивнула. Приняла к сведению. Повернулась обратно к корту.

Лицо осталось серьёзным. Внимательным. Глаза — чуть прищуренными, изучающими соперницу по-новому, словно видя её впервые. Но на губах по прежнему играла эта отвратительная ухмылочка, она по-прежнему считала себя лучше, считала себя выше и лучше…

Кляйн вернулась к линии подачи, доставая из кармана тот же мяч — судья сказал «переподача», значит, повторная попытка. Пальцы слегка дрожали, но не от страха или сомнения, а от адреналина, который начал бурлить в крови, прогоняя усталость и наполняя тело новой, острой энергией.

«Один раз — это могло быть случайностью. Судья не уверен. Зрители не уверены. Даже эта дурочка не уверена. Но если я сделаю это ещё раз… тогда все поймут. И тогда она испугается. Или разозлится. Или растеряется. Всё что угодно — лишь бы перестала улыбаться и играть так, словно это для неё игра, а не война».

Судья вернулся на вышку и объявил:

— Пятый гейм. Счёт три—один. Подаёт Кляйн. Переподача.

Кляйн встала у линии. Подбросила мяч — на этот раз нормально, высоко. Замахнулась. Ударила — в правый дальний угол корта, быстро, резко, сто двадцать пять километров в час.

Удар!

Мяч полетел низко над сеткой, впечатался в угол корта с глухим звуком, подняв облачко красной грунтовой пыли. Хорошая подача. Сильная. Точная.

Лиля рванула за ним — быстро, легко, её ноги будто не касались земли. Три широких шага по диагонали, и она уже у мяча, ракетка поднята, замах, удар — длинный, кручёный, глубоко к задней линии Кляйн.

Кляйн отступила, приняла мяч, ударила обратно — в левый угол, жёстко.

Лиля побежала туда. Догнала. Вернула — укорочённым ударом, мяч едва перелетел через сетку и упал у самой белой линии, почти не отскакивая.

Кляйн рванула вперёд к сетке, ноги уже горели от усталости, но она заставила себя бежать, потому что каждое очко на счету. Успела! Едва достала мяч ракеткой, отбила его — слабо, высоко, без силы и точности. Мяч полетел обратно к Лиле по навесной траектории, медленно, предсказуемо, описывая ленивую дугу в воздухе.

Лиля шагнула вперёд, заняла позицию у сетки, подняла ракетку, готовясь ударить.

И в этот момент Кляйн приняла решение.

Она развернулась, отбежала к задней линии, заняла устойчивую позицию, и когда Лиля ударила (возвращая мяч в центр корта), Кляйн замахнулась и ударила изо всех сил — не в свободную зону корта, не в дальний угол, куда теннисисты бьют, чтобы выиграть очко, а прямо в Лилю, которая всё ещё стояла у сетки после своего укороченного удара, не ожидая, что мяч полетит в неё.

Удар!

Мяч сорвался с ракетки Кляйн как пуля — плоский удар, без вращения, вся сила ушла в скорость. Прямая линия. Цель — центр груди, чуть ниже, туда, где находится солнечное сплетение.

Лиля увидела мяч слишком поздно. Её глаза расширились от неожиданности. Она попыталась отпрыгнуть назад, подняла руки инстинктивно, защищая лицо, но мяч летел слишком быстро, слишком прямо.

Удар пришёлся точно в цель — в грудину, на пару сантиметров ниже центра груди, почти в солнечное сплетение. Глухой, тяжёлый звук, словно кто-то ударил кулаком в боксёрский мешок, наполненный песком.

Лиля задохнулась. Гизела Кляйн с мрачным удовлетворением смотрела как ее соперница упала, хватая воздух ртом. Наконец ты начнешь воспринимать меня серьезно, подумала она, наконец я стерла эту ухмылку с твоего лица.

На трибунах наступила секунда абсолютной тишины — как будто весь стадион разом задержал дыхание. Потом тишина лопнула.

— Что это было⁈

— Она что… она специально⁈

— Такой теннис нам не нужен!

— Судья! Вы что, не видите⁈

Шум нарастал волной, накатывая со всех сторон — возмущённые выкрики, обрывки фраз, чей-то испуганный всхлип. Кто-то встал с места. Потом ещё несколько человек. Через мгновение половина трибун была на ногах.

— Это же умышленное нападение!

— Кляйн, ты что творишь⁈

— Дисквалифицировать её! Немедленно!

Журналисты вскакивали со своих мест, хватали камеры, блокноты, кто-то уже строчил заметки на ходу. Функционеры федерации поднимались со своих кресел, переглядывались, кто-то направлялся к судейскому столику. На лицах — растерянность, возмущение, непонимание.

Гизела Кляйн стояла у задней линии корта и смотрела на упавшую соперницу с мрачным удовлетворением. Адреналин бурлил в крови, разгоняя усталость, сердце колотилось где-то в горле, во рту пересохло, но внутри разливалось тёплое, почти опьяняющее чувство — наконец.

Шум трибун доносился словно издалека, приглушённо, как сквозь вату. Кляйн слышала отдельные слова — «дисквалификация», «нападение», «судья», но они не складывались в смысл, скользили мимо сознания. Важно было только одно: эта русская девчонка лежит на коленях и хватает ртом воздух. Больше не прыгает. Больше не улыбается.

Никто не смеет так относится к ней, никто не будет считать себя выше. Никто впредь не будет воспринимать ее несерьезно. А предупреждение она переживет.

Судья сорвался с вышки — быстро, резко, чуть не оступившись на последней ступеньке. Он почти побежал к Лиле, опустился рядом с ней на одно колено:

— Девушка! Вы в порядке⁈ Дышите! Медленно, глубоко!

Лиля кивнула, всё ещё прижимая руку к груди, пытаясь восстановить дыхание. Воздух начал понемногу проходить — короткими, судорожными вдохами, каждый из которых отдавался тупой болью в грудине.

Судья выпрямился, развернулся к Кляйн. Его лицо пошло красными пятнами, но он держал себя в руках.

— Кляйн! Официальное предупреждение за неспортивное поведение! Целенаправленный удар в корпус противника во время розыгрыша! Ещё одно подобное нарушение — и вы получите штрафное очко или дисквалификацию!

Пауза. Он вытер лоб тыльной стороной ладони, собираясь с мыслями, и добавил:

— Счёт: пятнадцать—ноль в пользу Кляйн. Пятый гейм.

Технически она выиграла розыгрыш — мяч попал в соперницу, та не смогла его отбить, очко засчитывается по правилам.

Но весь корт, все трибуны, все зрители знали, что это была грязная победа.

Трибуны зашумели снова — теперь громче, увереннее:

— Предупреждение⁈ Только предупреждение⁈

— Её нужно дисквалифицировать сразу!

— Это же издевательство какое-то!

Кто-то свистнул — резко, презрительно. Кто-то зааплодировал судье, но аплодисменты были нервными, неуверенными, быстро затихли.

На скамейке у корта Виктор сидел неподвижно, руки сжаты в кулаки на коленях. Широкие плечи напряжены. Челюсть сведена. Он смотрел на Лилю, не отрывая взгляда, и по тому, как напряглись мышцы на его шее, было видно — он сдерживается изо всех сил.

На корте тем временем Лиля встала на ноги, потерла грудь, поморщилась и взглянула на Виктора.

Их взгляды встретились через пространство корта, через шум трибун, через всё происходящее вокруг. И в этом взгляде был другой вопрос — не недоумённый, как в первый раз, а серьёзный, требующий ответа:

«Можно?»

Виктор смотрел на неё долго. Несколько секунд, которые тянулись как вечность. Потом перевёл взгляд на Кляйн — та стояла у задней линии, отвернувшись, делая вид, что готовится к следующей подаче, но по тому, как напряжены её плечи, было видно — она чувствует на себе взгляды.

Виктор вздохнул — тяжело, с сожалением, как человек, который знает, что сейчас откроет ящик Пандоры, но выбора уже нет. Провёл рукой по лицу. Потёр переносицу.

И медленно кивнул.

Один раз. Коротко. Отчётливо.

«Да. Можно».

Лиля отвернулась от него и взглянула на соперницу. На ее лице вновь расплылась улыбка, но в этот раз она была совсем другой.

Судья вернулся на вышку и объявил:

— Счёт: пятнадцать—ноль. Подаёт Кляйн.

Кляйн взяла мяч из кармана, чувствуя, как адреналин всё ещё бурлит в крови, прогоняя усталость. Руки больше не дрожали — они были твёрдыми, уверенными. Она сделала это. Она стёрла эту ухмылку с лица этой русской девчонки. Теперь та будет бояться. Теперь та будет осторожничать. Теперь игра изменится.

Она встала у линии подачи, подбросила мяч — высоко, правильно. Замахнулась. Ударила — в левый дальний угол, резко, низко.

Мяч полетел точно по линии, впечатался в угол корта, поднимая облачко пыли.

Лиля рванула за ним.

Но на этот раз движение было другим. Не лёгким, воздушным, как раньше — а жёстким. Целенаправленным. Три широких шага по диагонали, и она уже у мяча, ракетка поднята, замах —

И удар.

Длинный, кручёный, с вращением, глубоко к задней линии Кляйн. Мяч полетел быстрее, чем раньше.

Кляйн отступила, приняла мяч, ударила обратно — в центр корта, жёстко, пытаясь загнать соперницу.

Лиля догнала. Вернула — ещё один кручёный удар, в правый угол.

Кляйн побежала туда. Успела. Отбила — укорочённым, мяч едва перелетел через сетку.

Лиля рванула вперёд — так быстро, что Кляйн даже не успела моргнуть. Три шага. Два. Один. Она была у сетки мгновенно, ракетка уже поднята, замах, и —

Удар.

Не такой, как раньше — не лёгкий укороченный, не технически выверенный. Жёсткий. Плоский. Без вращения. Вся сила ушла в скорость. Мяч сорвался с ракетки Лили как камень из катапульты — низко, резко, прямая линия. Кляйн стояла у задней линии, готовясь принять мяч, но он летел не туда, куда должен был — не в корт, не в свободную зону.

В лицо.

Кляйн увидела мяч слишком поздно. Её глаза расширились. Она попыталась отпрыгнуть назад, подняла руки инстинктивно, но мяч был уже здесь — и…

Мир вспыхнул и перевернулся!

Половина трибун вскочила с мест. Кто-то закричал. Кто-то побежал вниз, к корту. Журналисты хватали камеры, щёлкали затворами. Функционеры федерации бежали к судейскому столику.

Судья сорвался с вышки мгновенно — даже не спускаясь по ступенькам, а спрыгнув прямо вниз. Он побежал к Кляйн, опустился рядом с ней на колени:

— Девушка! Уберите руки! Дайте мне посмотреть!

Кляйн только качала головой, прижимая ладони к лицу, сквозь пальцы текла кровь. Она всхлипывала — коротко, судорожно, от боли и шока.

Судья аккуратно взял её за запястья, попытался отвести руки от лица:

— Уберите руки, пожалуйста, мне нужно посмотреть —

Когда он увидел лицо, то замер.

Левая скула уже начинала распухать — красная, воспалённая, кожа лопнула в двух местах, из ранок сочилась кровь. Под глазом наливался синяк — тёмно-фиолетовый, расплывающийся по щеке. Сам глаз заплывал — веко опухло, глазное яблоко покраснело.

— Врача! Немедленно!

С трибун уже бежали двое — мужчина в белом халате с красным крестом на рукаве и женщина с медицинской сумкой. Они опустились рядом с Кляйн, начали осматривать лицо, аккуратно прикладывая марлю к ранам, проверяя глаз.

— Скула целая, — сказал врач тихо, но твёрдо. — Глаз тоже, слава богу. Но гематома серьёзная. Нужен лёд. И осмотр в больнице.

Он повернулся к судье:

— Она не может продолжать матч. Не в таком состоянии.

Судья медленно выпрямился. Его лицо окончательно покраснело. Он посмотрел на Лилю — та стояла у сетки, ракетка в правой руке, лицо совершенно спокойное, без эмоций. На губах играла лёгкая улыбка — не злорадная, не торжествующая. Просто улыбка.

Судья вздохнул, вытер лоб рукой и медленно поднялся на вышку.

— Матч прерывается по медицинским показаниям. Кляйн не может продолжать игру из-за травмы. Победа присуждается Бергштейн.

Пауза. Он посмотрел на Лилю ещё раз и добавил тише, почти для себя:

— Счёт по геймам: четыре—один.

На трибунах воцарилась тишина.

Никто не аплодировал. Никто не кричал. Все просто сидели и смотрели — на корт, на лежащую Кляйн, на стоящую у сетки Лилю, на врачей, которые накладывали повязку на лицо немецкой теннисистки.

Кто-то тихо выругался. Кто-то всхлипнул.

Журналисты строчили заметки, но молча, не переговариваясь.

— Как вы там говорили? Добрая и наивная девочка? — тихо говорит Арина, не поворачивая головы: — кушайте, не обляпайтесь. Уж я-то ее знаю… наплачетесь вы с ней…