Тренировочный День 13

Глава 16

Глава 16

— Мост как мост, чего его смотреть… — говорит Каримова и осматривается, вглядываясь в лица, потом усмехается: — однако ты и есть мафия, мелкая либеро, а?

— Кто, я⁈ — Лилька подскакивает на месте и моргает глазами, словно стробоскоп на уроке физики: — да, я бы никогда… да какая из меня мафия⁈ Это… кто угодно, но не я! И…

— Все, поздно пить боржоми, мелкая, ты выбываешь, а ну показывай свою карту… — Гульнара тянется за картой Лили и переворачивает ее: — ну конечно, пиковый туз! Да мы тут главу банды «Черная Кошка» накрыли…

— А теперь Горбатый! Я сказала — Горбатый! — сипло передразнила Глеба Жеглова Зульфия Рахимова и продолжила уже нормальным своим голосом: — все, наша взяла, не умеете вы в мафию играть. Против нашего капитана в «мафию», пффф! — она машет рукой: — Королева сама по себе мафия! Попробовал бы кто против нее в Ташкенте быкануть, она бы…

— Да мы уж знаем… — бормочет себе под нос Арина Железнова, прищуриваясь на Каримову: — как вы там у себя гостей встречаете… мячи гелием перекачиваете и траву химикатами опрыскиваете…

— Смотри кто решил пожаловаться на наше гостеприимство… — наклоняет голову Надежда Воронова, глядя прямо на Арину: — а тебе про то, что волейбол игра не для маленьких девочек не говорили? Когда интервью в «Советский Спорт» брали, нет? Может еще поплачешь? Большие тети обидели девочку-вундеркинда…

— Слышь, ты! — вскидывается Арина.

— Арина… — вздыхает Маша Волокитина: — не лезь ты в бутылку, а? Хотя бы раз…

— Слушай свою мамочку. — прищуривается Гульнара Каримова: — а если собираешься всерьез в высшей лиге играть, то привыкай играть в любых условиях.

— И чего⁈ — встревает в разговор Алена Маслова: — и чего вы добились⁈ Все равно проиграли!

— Вот именно!

— Да мы… да мы просто за два дня до того…

— Помолчи, Зульфия…

— Нет, Гуль, они же не знают, думают, что победили нас всерьез! — вскакивает с места Зульфия Рахимова, ее лицо раскраснелось: — да мы всей командой за два дня до того в марафоне участвовали! Бежали легкоатлетическую программу IX Летней Спартакиады Народов СССР!! Вы вообще знаете, чего стоит марафон пробежать⁈ Да мы все неделю потом все как вареные были!

— Чего? — хмурится Арина: — да чего ты врешь! Выкручиваешься тут!

— Правда бежали, — кивает Надежда Воронова: — у нас завтра матч с вами, но руководство сказало «надо», вот мы и побежали… — она собирает карты со стола и начинает перетасовывать колоду.

— Кто же марафон бежит перед матчем? — выражает общее недоумение Алена Маслова: — вы чего, не знала, что матч будет? Нет, знали же. У нас жеребьевка была в Москве…

— Это моя вина… — морщится Гульнара Каримова и забирает колоду карт их рук у Вороновой: — надо было моих девчат отстоять… но…

— Да как ты отстоишь, если легкоатлеты отравились на выезде и всей командой слегли, а Республику представлять на марафоне нужно⁈ — всплескивает руками Зульфия: — особенно если сам Инамжон Бузрукович попросил! Гуля отказать ему никак не могла, вы чего⁈ Не знаете кто у нее отец⁈

— Не надо. — поднимает ладонь Гульнара Каримова: — какая разница. Проиграли и проиграли, нет оправданий проигравшим.

— Vae victis. Горе побежденным. — соглашается с ней Воронова и поворачивается к Арине: — но вы имейте в виду, что играли против команды, которая два дня назад марафон бежала. Конечно, мы не восстановились… вот если бы мы встретились, когда в полной форме — я бы посмотрела кто кого. И еще посмотрим. В следующем году, в следующем сезоне! — она с вызовом смотрит на Арину. Та в ответ складывает руки на груди и усмехается.

— Да хоть когда. Хоть сейчас. — говорит она: — в любое время дня и ночи, даже если мне руку за спиной завязать и одну ногу к другой примотать — я тебя все равно сделаю, Воронова. Ты на себя посмотри, вы с ней вон… — она вздергивает подбородком: — с Зухрой — две «коняшки» вообще! Только в связке с этой Пиковой Королевой и умеете!

— Я — Зульфия!

— Какая разница как там тебя зовут…

— Ты чего на нее бычишь⁈ — привстает Надя Воронова: — берега не путай, «вундеркинд», а то не посмотрю, что ты звезда…

— Кажется тут сейчас драка начнется… — замечает Алена Маслова: — Маш, а Маш? Ты…

— Не собираюсь вмешиваться. — скрещивает руки на груди Маша Волокитина: — чтоб ты знала, Вазелинчик, мне уже под сраку лет как для волейбола, а я вынуждена во все эти девчачьи разборки вникать. Правильно Витька мне говорит — дай им самим разобраться, так вернее будет.

— Драка! Драка! Все против всех, как «Человек с бульвара Капуцинов»! — ликует Лиля Бергштейн: — а давайте все вместе подеремся!

— Ты бы на своих намордник надела. — замечает Каримова, повернув голову к Волокитиной: — а то они покусают кого, дипломатический скандал выйдет.

— Вот от тебя бы я не выслушивала как мне со своей командой…

— Драка! Драка!

— А ну-ка заткнулись все! — прерывает общий хаос один голос и все тут же — замолкают. Оборачиваются на сидящую в углу с книгой девушку с короткой стрижкой, пластырем на переносице и шрамом на щеке. Она обводит всех взглядом, убеждается что все затихли, кивает головой и снова погружается в книгу. Некоторое время в гостиничном номере царит тишина.

— Дуська меня порой пугает… — шепотом произносит Алена Маслова: — у меня от нее мурашки по коже. Может она маньячилла, а?

— Если она — маньячилла, то говорить такое в ее присутствии как минимум недальновидно. — отвечает Юля Синицына: — это же элементарная логика, Маслова. Такое поведение делает тебя самой ближайшей потенциальной жертвой.

— Не все люди в голове калькулятор имеют! Я иногда сгоряча что-нибудь ляпну! — оправдывается Маслова: — Дуся! А, Дусь? Ты на меня не сердишься? Правда же?

— … — девушка с короткой стрижкой повернула голову буквально на пару градусов и измерила Маслову взглядом. Так же — молча, без единого звука — вернулась к чтению книги.

— Драка? — уже на два тона тише предлагает Лиля Бергштейн: — ну может на полшишечки, а?

— С тобой никто драться не собирается, Босоножка. — оповещает ее Каримова: — ты же подвижная как ртуть, как с тобой драться? Разве что сперва сеткой поймать… у кого-нибудь есть сачок?

— … я на Карлов Мост хочу… — грустит Лиля.

— Я тоже. — признается Зульфия: — ни разу за границей не была, у меня-то родители простые, не то, что…

— Думаешь я постоянно по заграницам раскатываю? — хмыкает Гульнара Каримова: — самой охота.

— Четыре дня за границей и все это время в номере сидеть! — подхватывает Алена Маслова: — нечестно! На четыре стены я и дома посмотреть могу!

— Побывать за границей и увидеть номер гостиницы… как романтично. И вспомнить не о чем…

— Хватит. — говорит Маша Волокитина: — всем нам охота выйти. Но нельзя. Да и невозможно, этот который в штатском, он же на этаже живет, да и портье ему наверняка доложит, а у нас третий этаж и…

— Там если из нашего номера окно открыть, то можно на крышу соседнего здания спуститься… у них тут такая тесная застройка. А с крыши там вниз пожарная лестница идет, я смотрела… — замечает Лиля: — дайте мне две секунды, и я уже на мостовой!

— Только не говори мне что ты об этом думала… — качает головой Маша: — это же заграница, Лиль! Да и время позднее, ночь на дворе и…

— Значит этот противный Курников уже спит!

— А если не спит⁈

— Тогда мы на него можем Дусю натравить. Она ему сердце вырвет и съест. А мы по Праге погуляем! — находится Алена Маслова. Девушка с пластырем на переносице и шрамом через все лицо — снова отрывается от книги и смотрит на Алену ничего не выражающим взглядом. Алена прячется за спину Вали Федосеевой.

— Если и уходить в самоволку, то только сейчас. — неожиданно говорит девушка со шрамом: — никто вас не хватится до утра.

— Серьезно? А ты откуда…

— Такие как этот… Курников, — губы девушки презрительно скривились: — он и сам рад за границу выбраться. У него в первые два дня своих дел будет много… а вот потом он за вас возьмется. Так что… — она пожимает плечами и снова утыкается в книгу.

— Ого… — Алена с уважением смотрит на нее: — а говорили: «Маугли», говорили из деревни… Машка! Пошли в самоволку!

— Нет. Нет, нет и нет, Вазелинчик. Ты вечно нашу команду в неприятности втягиваешь! А что, если нас поймают⁈

— Кто нас поймает? Кому мы нужны⁈

— Капиталисты. — выдает Синицына: — злобные империалисты, которые хотят опорочить систему образования и спорта в Советском Союзе и ловят на улицах советских спортсменок чтобы продать их в публичные дома по всему миру. Не то, чтобы это сильно отличалось от того, что с нами обычно Витька проделывает, но тут хотя бы деньги за это платить будут…

— О, господи, Машка! Пошли! Карлов Мост! И… — Алена оглядывается в поисках поддержки: — и потренируемся! Два дня в номере — у нас же затечет все! Без тренировок мы чехам всухую продуем! Басмачи, что скажете?

— Твоя капитан права, Вазелинчик, — откликается Гульнара: — неприятности нам не нужны. Сказали сидеть — значит будем сидеть. Есть такое понятие как дисциплина.

— И еще раз нас «Басмачами» назовешь, я тебе голову откручу и… куда-нибудь вставлю. — угрожает Надя Воронова: — что за манера обзываться? Все-таки грубые вы там в вашем Кудакамске…

— Колокамске!

— Какая к черту разница!

— Я сказала — нет. И это окончательное нет, Маслова, нравится тебе это или нет, понятно? — повышает голос Волокитина: — мы за границей все-таки! Лицо каждой из нас это лицо команды! И…

— И лицо социалистического лагеря в целом. — серьезно кивает Синицына: — Организации Варшавского Договора и мировой революции.

— Иногда я не понимаю, где ты правду говоришь, а где стебешься. — вздыхает Воронова.

— Никто не понимает. — усмехается Маслова: — это ж Юлька, ты еще ее стихи не… ах, да. Ты слышала. Мои соболезнования.

— Жаль. — пожимает могучими плечами Валя Федосеева: — я ради поездки сюда от роли отказалась и…

— Твоя роль тебя дома ждет. — прерывает ее Маслова: — Валь, ну ты чего? Этот Савельев на тебя молится просто! — она закатывает глаза и передразнивает кого-то: — Ах, «Кустодиевская» женщина, ах, коня на скаку остановит и в горящую избу войдет! Вот если бы ты ему дала, то главная роль… ай! Валька! Пусти! Я не со зла! Ай! Руку сломаешь! Как я играть потом буду⁈

— Отпусти ты ее уже. И не калечь моих игроков до матча. После — можешь. — вмешивается Волокитина: — давайте уже по новой раздавать. Витька сказал, чтобы мы три тура как минимум сыграли чтобы сблизиться как команда.

— Пока что-то не очень получается… сблизиться… — ворчит Маслова, поправляя растрепанную прическу: — ты Валь вообще шуток не понимаешь… и где Лилька?

— А?

Алёна завертела головой. Кровать у окна — пустая, только вмятина на покрывале, где кто-то сидел. Кресло — пустое, подушечка съехала на бок. Угол, где сидела Дуся с книгой — только Дуся, и книга, и этот её взгляд поверх страниц, который ничего не выражает и одновременно выражает слишком много.

— Была же тут… — Зульфия нахмурилась, браслеты звякнули, когда она развела руками. — Только что была… я же с ней разговаривала…

— Босоножка? — Каримова встала, медленно, как разворачивающаяся пружина. Окинула взглядом комнату — цепко, методично, будто пересчитывала инвентарь. — Эй, мелкая!

Тишина. Только батарея булькнула под окном, и где-то в коридоре хлопнула дверь.

— Она не… — начала Маша и осеклась.

Что-то изменилось в её лице. Что-то сдвинулось, как стрелка барометра перед грозой. Губы приоткрылись, потом сжались в тонкую линию. Между бровями залегла складка — глубокая, резкая.

— Она же не…

Все посмотрели на окно. Закрытое. Шторы задёрнуты — тяжёлые, плотные, с золотой каймой. За ними — чернота ноябрьского вечера.

— Это не наш номер, — медленно сказала Арина. Голос странный, будто со дна колодца. — Она говорила про окно в нашем номере. В триста четырнадцатом. Про крышу. Про пожарную лестницу…

Арина не договорила. Секунда — и в комнате стало тесно от понимания. Оно читалось на лицах: у Алёны — рот приоткрылся, глаза округлились, веснушки проступили ярче на побледневших щеках. У Зульфии — рука застыла на полпути к косичке, браслеты замерли. У Вороновой — желваки заходили под кожей, плечи напряглись, как перед прыжком.

Каримова чуть наклонила голову. Глаза сузились.

— Триста четырнадцатый, — сказала Каримова. Они вывалились в коридор толпой — все разом, толкаясь в дверях, путаясь в ногах. Чьё-то плечо ударилось о косяк. Чей-то локоть впечатался кому-то в бок. Кто-то зашипел «Тише!», и кто-то ответил «Сама тише!», Воронова чуть не сбила с ног Синицыну на повороте, но та как-то вывернулась, по-кошачьи, не потеряв очков.

Ковровая дорожка глушила топот — бордовая, с золотым узором, та самая, по которой они шли час назад, когда всё ещё было нормально, когда Лилька ещё была рядом, когда никто ещё не знал…

Коридор. Бра в виде подсвечников, матовый свет, тени на стенах. Пальма в горшке — листья качнулись от сквозняка, блеснули глянцем. Диванчик у окна, зелёный бархат, примятая подушка.

Мимо.

Лифт с решётчатой дверцей — латунные кнопки тускло поблёскивают, внутри темно и пусто.

Мимо.

Табличка «Úklidová místnost» со шваброй — нелепая, мирная, чужая.

Мимо.

Номер 314. Дверь — приоткрыта. Маша влетела первой. За ней — Арина, локти острые, дыхание рваное. За ней — Алёна, волосы растрепались, веснушки пылают. За ней — остальные, толкаясь и наступая друг другу на ноги.

Комната была пуста. Нет — не пуста. Полна следов. Кровати заправлены — аккуратно, углы подогнуты, подушки взбиты. Чемоданы у стены — Алёнин раскрыт, из него торчит рукав чего-то розового. Машин — закрыт на оба замка, как и положено капитанскому чемодану. Лампа горит на столе — мягкий круг света на полированном дереве, тень от абажура на стене.

И окно.

Распахнутое настежь. Тюлевая занавеска билась на ветру — тонкая, почти невесомая, как сдавшийся флаг.

— Лилька! — Маша бросилась к окну, схватилась за раму — костяшки пальцев побелели — высунулась наружу.

Ноябрьский воздух ударил в лицо. Сырой. Холодный. Пахнущий дымом и чем-то сладким — каштанами? Выпечкой из кафе внизу? — и ещё чем-то неуловимо чужим, заграничным, не нашим. Прагой.

Внизу — три этажа до брусчатки. Жёлтые пятна фонарей на мокрых камнях. Припаркованная машина — тёмная, угловатая, не «Жигули» и не «Волга», что-то здешнее, непривычное глазу.

Справа — стена соседнего дома. Почти впритык. Между ними — щель, узкая, меньше метра, чёрная как прореха в ткани города.

А слева — крыша.

Плоская. Покрытая чем-то тёмным-зеленым — с низким парапетом из потемневшего кирпича. И на этой крыше, уже у самого края, у ржавых перил пожарной лестницы — маленькая фигурка в спортивной куртке.

Лиля обернулась.

Свет из окна упал на её лицо — на секунду, на долю секунды. Глаза блестели. Щёки горели. На губах — улыбка. Такая, будто она только что распаковала подарок. Будто впереди — не ночная Прага без документов и денег, а что-то волшебное, что-то из книжек, из снов.

Она помахала рукой.

Коротко. Весело. Как машут, когда уходят ненадолго, когда точно знают, что вернутся.

И исчезла за парапетом.

— Твою мать… — выдохнула Арина.

Слова повисли в холодном воздухе, смешались с паром от дыхания, растаяли.

— Лилька! — Алёна перегнулась через подоконник, так далеко, что Воронова машинально схватила её за пояс. — Лилька, стой! Куда⁈

Голос улетел в темноту — и темнота его проглотила.

Но снизу уже звякнули ступеньки пожарной лестницы. Раз — металлический, гулкий звук. Другой — чуть тише. Третий — ещё тише. Четвёртый… И тишина. Потом — далёкий, еле слышный стук каблуков по брусчатке. Лёгкий, быстрый — почти бег. Удаляющийся. Тающий.

— Она ушла. В ночь, холодную, глухую и без шапки. Ее точно в бордель продадут. — сказала Синицына, вглядываясь в ночную Прагу.

— Спасибо, Синицына, — процедила Маша. Не обернулась. Стояла у окна, вцепившись в раму, глядя в темноту. — Без тебя бы не поняли.

— Всегда пожалуйста.

Никто не засмеялся. Все стояли у окна, глядя в темноту. Плечом к плечу. Колокамские и ташкентские — вперемешку, без границ. Ветер трепал занавеску — она то взлетала, то опадала, то касалась чьей-то щеки холодным мокрым краем.

Где-то внизу проехала машина. Фары мазнули по мокрой брусчатке — жёлтым, резким, чужим. Мелькнули и исчезли.

Зульфия первой отступила от окна. Прислонилась к стене, обхватила себя руками. Браслеты звякнули — жалобно, тихо. Лицо — потерянное, будто у ребёнка, который не понимает, что произошло.

Дуся Кривотяпкина появилась в дверях последней. Бесшумно, как тень. Книга всё ещё в руках — палец заложен между страниц, на той же странице, что и пять минут назад. Она окинула взглядом комнату — окно, девчонок у окна, пустое место, где должна была быть Лиля. Чуть приподняла бровь. Прислонилась плечом к косяку. И — ничего. Ни слова. Ни жеста.

— И что теперь? — спросила Зульфия.

— Ну? — сказала Каримова, глядя в темноту вслед за всеми. — Твоя команда, говоришь? Не указывать тебе как ей управлять? А ты ей управляешь вообще?

Маша стояла неподвижно. Руки сжаты в кулаки — так, что ногти впивались в ладони. Скулы напряжены. Желваки ходят под кожей. Взгляд — прикован к темноте за окном, к тому месту, где минуту назад была Лиля, где сейчас — никого.

— Я её убью, клянусь… — сказала она тихо. Почти шёпотом. — Я ей так по заднице надаю, что сесть не сможет…

Арина шагнула вперёд. Встала рядом с Машей, плечом к плечу. Посмотрела на окно. На крышу. На пожарную лестницу, которая терялась в темноте.

— Эту задницу сперва поймать надо, — хмыкнула она. И первой полезла на подоконник, исчезнув в темноте. Вслед за ней двинулись другие, Маша успела поймать за рукав Синицыну.

— Ты-то куда⁈

— Интересно же на их бордель изнутри взглянуть…