Тренировочный День 13

Глава 18

Глава

— Это удивительно. — сказала Жанна Владимировна, оглядываясь вокруг: — и, наверное, слегка опасно, нет?

— Я не вижу тут никаких медведей. — откликнулся Виктор, тоже оглядываясь вокруг с нотками паники в голосе: — ни одного, я проверял. Хотя если ты видишь…

— При чем тут медведи? — хмурится Жанна Владимировна.

— Это очень опасные твари, поверь мне, — отвечает Виктор, снова опускаясь в плетенное кресло: — очень. Лично я боюсь медведей… но если их тут нет, то я не вижу опасности. Хотя… откуда взяться медведю на площади в Праге во время празднования дня Святого Мартина?

— Тебе бы все шуточки шутить… — прищуривается Жанна: — а как же комитетчик, который в гостинице сидит? Могут быть неприятности… у тебя, у меня, у всей команды.

— Тогда и надо говорить, что «я ожидаю неприятностей» а не «тут слегка опасно». Ничего опасного я не вижу, а неприятности мы переживем, — пожимает плечами Виктор и отпивает из своего бокала: — настоящее темное пиво можно попробовать только тут. Некоторые говорят, что и в Баварии, но лично я предпочитаю чешское. Что же касается неприятностей… ты всегда можешь сказать, что я тебя похитил.

— И заставил прийти на площадь? Есть сладости, пить пиво, петь песни и танцевать? — Жанна вздернула бровь вверх: — боюсь, что в КГБ мне не поверят. Что это за похищение такое где тебе приятное делают?

— Неужели тебя обычно похищают только чтобы сделать неприятно? С какими неприятными похитителями ты прежде встречалась! Но я не такой, нет, я похищаю девушек только чтобы сделать им приятно… ну и себе тоже. Немного.

— Прекрати делать мне смешно, поручик Полищук. — улыбнулась Жанна Владимировна: — твои детские подкаты работают только на молоденьких девчонок, которые таких как ты еще не встречали. Я уже старая, повидавшая виды… да и тело у меня уже не то, что было когда-то…

— В общем да. — кивает Виктор, оценивающе измерив ее взглядом: — ты старая. Но это дает мне шанс. Понимаешь, я всегда любил старичков, ты сможешь рассказать мне про то как видела живого Ленина и про охоту на динозавров, а я буду кормить тебя с ложечки и напоминать как тебя зовут когда настанет деменция.

— Полищук! Ты невыносим!

— А ты мне нравишься, Жанна. — он пожимает плечами: — старая ты или нет. А насчет морщинистости… давай проверим? Мне кажется, что до вынесения вердикта мы должны пристально рассмотреть все твои морщинистые места в составе комиссии…

— Даже не надейся! Я в ваших языческих мероприятиях участвовать отказываюсь. Женщина должна быть уникальной и единственной, Полищук, а весь ваш свальный грех хорош только в молодости, когда гормоны кипят. Вот вырастешь постарше и поймешь.

— Как сказала Маша Волокитина Арине Железновой — юный возраст — это единственный недостаток что гарантированно проходит со временем. Еще пива? Может на мост пойдем?

— Нет, мне тут хорошо. — женщина откидывает назад свои темно-русые волосы и еще раз оглядывается по сторонам: — тут уютно и не так шумно, как в центре…

Действительно, площадь в эту ночь казалась вышла прямо из старых сказок про Нильса и гусей, про Гензеля и Гретен, про горшочек, который варил, варил и наконец сварил удивительный праздник на всех, про Серого Волка и Красную Шапочку, которые наверняка сейчас были где-то в этой толпе на площади, танцевали и веселились, ели горячую уличную еду, обжигаясь и дуя на пальцы, пили темное пиво или сидр и подпевали хором веселые песни на чешском и немецком.

Старые фасады с балкончиками были украшены лентами, гирляндами и цветами, между которыми трепетали языки пламени факелов.

Виктор и Жанна устроились у уличного столика кафе — почти на границе между тихой улочкой и праздничным водоворотом. Под тентом с чёрно-зелёной надписью Pilsner Urquell стоял уютный запах кофе и свежей дрожжевой выпечки, немного отдававший корицей и вином. На столе у них — два бокала густого чёрного пива и до половины опустевшая тарелка с трдельниками; от поворота улицы с завидной частотой доносился аромат жареного гуся.

Здесь, на отшибе, праздник ощущался приглушённо, почти камерно. Проходящие мимо пары смеялись, кто-то что-то говорил, серебряным колокольчиком где-то раздавался звонкий, девичий смех.

— Йожин з бажин мочалем се плижи! Йожин з бажин к весници се ближи! — распевают неподалеку.

— Это не девушка, а шаровая молния. — качает головой Жанна Владимировна, глядя как девушка в бело-красной спортивной куртке поет сидя у фонтана и широко улыбаясь: — она и на гитаре играть умеет⁈ Вить, как ты с ней справляешься вообще?

— Никак. — отвечает Виктор, откидываясь на спинку плетенного кресла: — все очень просто, Жанна. Не можешь предотвратить — возглавь.

— Это поэтому мы с тобой убежали из гостиницы и нарушаем черте-сколько пунктов инструкций, сидя на улице в чужой стране и попивая алкоголь? — прищуривается Жанна: — и кстати, откуда у тебя местные деньги?

— У меня? — делает круглые глаза Виктор: — не понимаю, о чем ты. Это же страна социалистического лагеря, разве тут не бесплатно все раздают?

— Ты испытываешь мое терпение, Полищук… не дай бог мне тут придется расплачиваться натурой…

— А натура у тебя… — Виктор еще раз оценивающе оглядывает свою собеседницу.

— Ты такой же несносный, как и твои подопечные… — вздыхает Жанна: — убила бы тебя… ты этого добиваешься, а?

— Из рук глупца не принимай бальзама, яд мудрецом тебе предложенный прими… — наклоняет голову Виктор: — если моя судьба умереть в столь прекрасных руках, то…

— Напрашиваешься…

— Совсем забыл — в столь прекрасных, но уже повидавших виды и потасканных руках?

— Полищук, я — медик команды. Если не хочешь, чтобы я тебе клизму поставила… или слабительное прописала… и твои примитивные подкаты на меня не подействуют, я же тебе говорила. Я таких как ты насквозь вижу. И… разве ты не видишь, что у дамы закончилось пиво?

— Сей момент, барышня! Сейчас принесу! Пару бокалов темного пива и…

— И одного наглого тренера.

— И себя.

— Все, хватит бардака. — решительно говорит Маша Волокитина: — собираемся все и в номера, пока нас не хватились… и где Маслова⁈ Вазелинчик⁈

Она побежала в палатку, где булочки эти жарят с корицей, деньги на пиво

зарабатывать. — отзывается Арина Железнова: — у нас же денег нет, а тут праздник. Я бы тоже пива выпила… ни разу не пробовала и…

— Никакого пива! Ты еще несовершеннолетняя и…

— Мне уже восемнадцать стукнуло в октябре, ты чего, Маш⁈ Я давно уже не ребенок! Виктор Борисович подтвердит! И Лилька!

Маша беспомощно оглядывается по сторонам. Куда-то подевалась Алена Маслова и Валя Федосеева, это, не говоря уже о Саше Изьюревой, про которую она вообще не могла сказать была она с ними с самого начала или нет и играла ли в мафию в номере гостиницы… или спала в своем номере. И это было ужасно, в конце концов она капитан команды и должна была знать где все ее участники, что они делают и конечно же предотвратить весь этот бардак… что бы сделал Витька, если бы узнал, что они убежали из гостиницы? Они же и его подставляют…

Она оглянулась еще раз и приняла решение, шагнула вперед и положила руку на плечо Гульнары Каримовой.

— Пожалуйста. — сказала она: — присмотри за этой блаженной, — она кивнула в сторону Лильки, которая распевала песенки, стоя в толпе с какими-то девушками в спортивных шапках бело-сине-красного цветов.— Присмотри чтобы она куда-нибудь снова не влипла, пока я остальных найду, хорошо?

— Присмотреть? За ней? — Каримова смотрит на Лилю, которая вовсю веселится и отрицательно качает головой: — да чтобы я за такой… эй⁈ — она озирается по сторонам и понимает, что Волокитина только что исчезла.

Йожин з бажин весь в болотной жиже! Йожин з бажин к хутору все ближе! — распевает Лиля, раскачиваясь в такт песне: — Йожин с бажин, уже зубы точит!

— Barfuß! Und du bist hier! Was machst du denn hier⁈ — раздается голос и Лиля оборачивается, видит знакомое лицо и тут же — повисает у нее на шее.

— Привет! — кричит она: — здорово что ты тут! Ой, то есть… Ich freue mich sehr, dich zu sehen, Katarina! (Я так рада тебя видеть, Катарина!(нем))

— Босоножка! — не выдерживает Каримова, и одергивает Лилю за рукав спортивной куртки: — ты чего творишь⁈

— Ja, genau jetzt! Das ist meine Freundin Katarina Staff! Sie ist Tennisspielerin, wir haben uns in Taschkent kennengelernt! (Это моя подруга, Катарина Штафф! Она теннисистка, мы в Ташкенте познакомились!(нем)) — говорит ей Лиля, обернувшись: — Treffen Sie mich!

— Я в школе английский учила. — говорит Гульнара Каримова: — и то в объеме про Лондон что зе кэпитал оф грэйт британ. Чего ты там бубнишь-то⁈

— А это моя подруга Гульнара Каримова! — представляет ее незнакомке Лиля: — она из Ташкента тоже! Капитан команды «Автомобилистов», помнишь ее? Ты же на матч ходила, помнишь⁈ О! А ты трдельники уже кушала⁈ А танцевала⁈ И…

— Господи… — Каримова вздыхает: — Босоножка! Ты ей на русском говоришь, а мне на немецком! Наоборот нужно! Наоборот!!

— А? — подвисает на секунду Лиля, потом кивает головой и расплывается в улыбке: — точно! Наоборот! Тевирп! От яом агурдоп Аниратак Ффатш, ано тяарги в сисннет!

— Чего⁈

— Не обращай… как это… внимания, йа! — вмешивается в разговор незнакомая девушка: — я немного понимаю по-русски. Просто мы с Лиля любить сказала? Поведала? О! Говорила! Любить говорила на дойч.

— О! Катарина! — откуда-то появляется Арина Железнова: — и ты тут! Какой мир маленький…

— Я одна тут ничего не понимаю? — говорит Каримова и понимает что звучит жалобно. Арина Железнова бросает на нее снисходительный взгляд.

— Это Катарина Штафф, — говорит она: — из ГДР. Между прочим, десятая ракетка мира по рейтингу Эй-ти-пи, вот! И подруга нашей Лильки, потому как Лилька ее в Ташкенте на грунте выиграла влегкую. Босиком.

— Эта Бергштейн вообще хоть что-то не умеет делать?

— Убираться она не умеет. И готовить. И серьезной быть.

— Ich kenne einen wunderschönen Ort! Los geht’s! Schnell! — машет рукой Катарина, потом сбивается и продолжает на ломаном русском: — за мной! Ich lade euch alle ein! (Я всех угощаю! (нем.))

— Уж извините, — говорит Каримова: — но слово «шнелль» я точно понимаю. И «хенде хох» тоже!

— Йа! — закатывает глаза Катарина: — Гитлер капут!

— Точно! Гитлер капут! — подхватывает Лиля и эти двое хохочут. Гульнара прижимает ладонь ко лбу.

— Боже как стыдно-то, — говорит она, понимая, что международного скандала не избежать.

— Тоже стыдно. — кивает Катарина: — перед Polen und die Tschechoslowakei… как это по-русски? Извините за вторжение? Йа, очень стыдно… больше так не будем.

— Она всех угощает! — переводит Лиля. — пошли за ней! Она говорит, что местечко одно тут знает, но какое именно я не поняла…

— Нам бы Синицыну сейчас сюда, она бы срифмовала что-нибудь со словом «бордель». — добавляет Арина: — веди нас, Сусанин-герой!

— Nein! Nicht Susanin! — перекрещивает руки Катарина: — за мной!

Катарина привела их в кафе за углом от площади. Не то чтобы привела — скорее увлекла за собой широким жестом, от которого прохожие шарахались. Для десятой ракетки мира она двигалась удивительно размашисто, будто ей тесно в собственном теле, и на узких пражских улочках ей было тесно тоже.

Кафе называлось «U Černého vola» — «У Чёрного вола». Низкие потолки, длинные деревянные столы, скамьи вдоль стен. Пахло табаком и хмелем. На стене висела голова кабана со стеклянными глазами и меланхоличным выражением морды, будто кабан видел в этом заведении такое, о чём предпочитал не вспоминать.

Катарина что-то сказала бармену по-немецки. Бармен ответил по-чешски. Они поговорили минуту, не понимая друг друга, но каким-то образом договорились. На столе появились шесть кружек тёмного пива — тяжёлых, запотевших, с шапками пены.

— Trinkt! — скомандовала Катарина. (Пейте! (нем.))

— Она говорит — пейте, — перевела Лиля. — Говорит, пейте и дьявол вас доведет до конца, йо-хо-хо и бутылка рома!

— Бергштейн, я не глухая, «тринкт» даже я понимаю, «шнеля», «хонде хох» и «тринкт» — сказала Каримова, расширяя свой немецко-русский, но кружку взяла.

Арина Железнова обхватила свою кружку обеими руками, как сокровище. Понюхала. Сделала глоток. Глаза у неё стали большие и круглые.

— Горькое, — сказала она.

— Это пиво, Арина, оно и должно быть горькое, — Каримова отпила из своей кружки. Помолчала. Отпила ещё. — Неплохое.

— Неплохое⁈ Das ist das beste Bier der Welt! — возмутилась Катарина. — Tschechisches Bier! Хороший! Самый хороший! Aber nichts ist besser als deutsches Bier! Es gibt kein besseres Bier als deutsches!

— Это смотря с какой точки зрения…

— In jeder Hinsicht! Bayerisches Bier ist das beste!

— Да я же с тобой не спорю! Я вообще лимонад больше люблю…

— Gotteslästerer!

— Сама такая! — эти двое полностью игнорировали языковой барьер и болтали как лучшие подружки, которые встретились впервые за несколько лет. \

Лиля сияла. Она сидела между Катариной и Ариной, болтала ногами — до пола не доставала — и переключалась между русским и немецким с такой скоростью, что иногда начинала фразу на одном языке, заканчивала на другом, а в середину вставляла чешское слово, подхваченное на площади.

Каримова пила пиво и наблюдала. Со стороны это выглядело как катастрофа с хорошим настроением. Маленькая либеро, ни слова не понимающая по-чешски, за три часа в чужом городе умудрилась устроиться продавцом трдельников, спеть народную песню у фонтана, встретить подругу из ГДР и привести всех в бар.

Каримова допила пиво. Поставила кружку на стол. Посмотрела на свои руки.

Она подумала, что в Ташкенте за такое отправили бы на ковёр к партийному руководству, а может и дальше. Потом подумала, что в Ташкенте у неё никогда не было такого вечера. Потом перестала думать и подвинула кружку к Катарине.

— Ещё, — сказала она.

Катарина не поняла слова, но поняла жест.

— Ja! Natürlich! (Да! Конечно! (нем.)) — она хлопнула ладонью по столу и замахала бармену.

В этот момент дверь кафе распахнулась и на пороге появилась Маша Волокитина. За ней — Алёна Маслова в фартуке с надписью «Trdelník Praha», в волосах мука, на щеке — полоса корицы. За Масловой — Саша Изьюрева, которая выглядела так, будто только что проснулась. Возможно, так и было.

— Вот вы где! — выдохнула Маша. — Я вас по всей площади… — она осеклась, увидев кружки на столе. — Вы что, пиво пьёте⁈

— Маш, садись, — сказала Каримова. И в этом «садись» не было ни приказа, ни издёвки. Просто приглашение.

Маша застыла в дверях. За её спиной Маслова уже протискивалась к столу, а Изьюрева с сонным любопытством изучала кабанью голову на стене.

— У нас послезавтра матч, — сказала Маша.

— Я помню, — кивнула Каримова.

— И мы в чужой стране.

— Тоже помню.

— И в гостинице сидит человек из КГБ.

— Помню, Волокитина. Садись.

Маша села. Скамья скрипнула. Она положила ладони на стол и посмотрела на Каримову — прямо, без вызова. Просто посмотрела. Два капитана, напротив друг друга, в чужом баре, в чужом городе.

— Как ты их нашла? — спросила Каримова.

— Маслову — по запаху корицы, — Маша кивнула в сторону Алёны, которая уже дула на свою кружку. — Изьюреву — на лавочке у фонтана. Спала.

— Я не спала, — возразила Саша, не отводя взгляда от кабана. — Я отдыхала с закрытыми глазами.

— А Федосеева?

— С Рахимовой и Вороновой ушли куда-то в сторону моста. Я сказала — через час у гостиницы. Они кивнули. С ними Синицына ушла, бордель себе искать.

— Ты им доверяешь?

Маша помолчала.

— Я никому не доверяю. — сказала она: — вы все у меня на карандаше, особенно ты, Бергштейн после всего случившегося. Вот придем в гостиницу я тебе так задницу надеру…

— Deine Freundin? Will sie dich bestrafen? — кивает Катарина: — а вы смелые… у нас такие темы — нихт! Verboten! Запрещено! — она поднимает скрещенные руки.

— Да не в этом смысле я ее наказывать буду! — краснеет Маша.

— Дипломатический скандал. — вздыхает Каримова и поднимает свою кружку: — все равно у нас скандал, Волокитина, смирись уже. Давай выпьем.

— Мы же не алкоголики, чтобы просто так пить!

— За дружбу народов!