Тысяча и один день Никиты Сергеевича

В ЛАБИРИНТАХ КРЕМЛЯ И БЕЛОГО ДОМА

В канун нового, 1960 года в Кремле был устроен бал. Последние годы Хрущев установил традицию встречать Новый год не дома в кругу семьи, а в Кремлевском дворце съездов. Здесь собирались члены Президиума и ответственные работники ЦК, Совета Министров, военачальники, дипломаты, артисты — в общем, советская элита.

В углу зала на возвышении стояла большая, ярко украшенная елка. Прием проходил пышно, с обилием тостов, танцами. Только далеко за полночь гости разъезжались по домам догуливать в кругу близких.

Около двух часов ночи, когда еще гремела музыка и кружились пары, Хрущев пригласил посла Томпсона с женой в небольшую комнату, обставленную в стиле советского модерна. Там был даже небольшой фонтан, выложенный разноцветным пластиком. В комнату проскользнули также некоторые члены Президиума ЦК.

Никита Сергеевич решительно настаивал, что надо выпить еще, тем более повод для этого есть. Он еще раньше хотел пригласить всю семью Томпсонов завтра на дачу справлять Новый год, но тогда Нина Петровна болела.

Потом стал тепло вспоминать Эйзенхауэра. Если бы его избрали на следующий срок, мы бы с ним смогли решить все проблемы. Как обычно, страстные призывы к миру перемежались у Хрущева с воинственными заявлениями. Он сказал, что у СССР есть 50 ядерных бомб, чтобы уничтожить Англию, и по 30 бомб для Франции и Западной Германии.

— Сколько же у вас припасено для нас? — поинтересовалась Джейн Томпсон.

— Это секрет, — отшутился Хрущев.

Томпсон предложил тост за парижский саммит.

Хрущев ответил, что на нем должна быть достигнута договоренность, если, конечно, Запад не хочет, чтобы он подписал мирный договор с Восточной Германией и не закрыл доступ в Западный Берлин.

Томпсон счел эти слова не возобновлением ультиматума, а скорее, демонстрацией твердости в присутствии соратников Хрущева.

Этой осенью и зимой отношение к американцам стало меняться коренным образом. Как-то неожиданно из заклятых врагов они стали превращаться в заклятых друзей. Без Америки не обходится ни одна речь Хрущева. Американец — герой почти каждого анекдота. И даже главная цель — построение коммунизма — не достижима, пока Советский Союз не обгонит США. Поэтому новогоднее обещание пригласить всю семью Томпсонов в гости на дачу вовсе не было новогодней шуткой подвыпившего советского премьера.

В пятницу вечером черные лимузины пронеслись по Успенскому шоссе и неподалеку от совхоза «Горки-2» свернули на девятую дачу — один из самых охраняемых объектов знаменитой «девятки» КГБ. Из машин высыпали многочисленные семейства посла Томпсона и советника Бориса Клоссона. Они с удивлением рассматривали большой двухэтажный особняк в сосновом бору над заснеженной Москвой-рекой. Все вокруг было белым — и сам дом, и покрытые пушистым снегом темные ели, и замерзшая река.

Дом этот имел свою историю, о которой не принято было говорить вслух. Его построили еще в конце 20-х годов для председателя Совета народных комиссаров СССР А. И. Рыкова. Потом в нем долго жил Молотов…

А утром того дня у крыльца их встретил новый хозяин — улыбающийся и краснощекий с мороза Никита Сергеевич Хрущев. Он был в полушубке, в валенках и шапке-ушанке с опушенными ушами. Широким жестом пригласил гостей кататься на лошадях. Расселись по машинам, Хрущев с шестилетней Шерри Томпсон на коленях, и отправились на ипподром, находящийся тут же неподалеку на Успенском шоссе. Детишек, и мальчиков и девочек, усадили на арабских скакунов. Только внук Хрущева маленький Никита решительно отказался.

— Не обращайте внимания, — сказал Никита Сергеевич, — он у нас интеллигент. Собирается быть первым философом в семье.

А вечером обедали в огромной мрачной столовой. Ее стены, как и во всех дачах, построенных в сталинское время, были обшиты до потолка дубовыми панелями. В простенках с портретов на гостей строго смотрели Маркс, Энгельс и Ленин. Портрет Сталина убрали. Но проплешина на его месте напоминала о многом. Вдоль стен стояли огромные неуклюжие диваны из черной кожи. Только с одной стороны они уступили место камину, который не зажигали по причинам пожарной безопасности. А посредине стоял огромный стол — человек на 30–40.

Помимо американцев в гости к Хрущеву в этот вечер приехали член Президиума, фаворит Хрущева Фрол Козлов, Анастас Микоян, Андрей Громыко и Алексей Аджубей — все с женами. Стол, как всегда, ломился от закусок, но меню было чисто русским — уха из стерляди, жареная осетрина и перепелки.

Детям очень скоро надоело это ритуальное застолье, и они с шумом бегали по комнатам, залезали на диваны и юркали под столом — две девочки Томпсонов, три мальчика Клоссонов и три внука Хрущева. Строгие нянечки от КГБ в белых накрахмаленных наколках едва успевали следить за ними. А в это время зять Хрущева Аджубей поставил пластинку и патефон загромыхал джазом. Хрущев недовольно поморщился:

— Нельзя ли выключить эту штуку?

Он объявил, что по указанию врачей будет пить не водку, а белое вино. При этом хитро улыбался.

— Все русские, которые говорят по-английски, — предложил он, — пусть произносят тосты на английском языке. Все американцы, которые могут говорить по-русски, пусть произносят свои тосты на русском.

Началось оживленное застолье. Хрущев рассказывал леденящие душу истории про сталинский произвол, перемежая их практическими советами из собственного опыта по части выращивания кукурузы в дачных условиях. Тогда Микоян и произнес свою знаменитую фразу:

— Если бы сейчас Сталин мог видеть нас здесь вместе с американским послом, он перевернулся бы в гробу.

Но оказалось, что недоволен был и Фрол Романович Козлов. Он был уже пьян и, увидев, что Борис Клоссон только пригубил и поставил на стол рюмку с водкой, крикнул:

— В России мы пьем так! — И опрокинул пустую рюмку на свою седую голову. — Пусто!

Хрущев знаком приказал ему молчать. Клоссон обратился к Хрущеву по-русски:

— Господин председатель, есть что-то особенное в русском языке. Мне трудно выразить суть несколькими словами.

Хрущев стукнул кулаком по столу и расхохотался:

— Как раз это я и объясняю моим людям. Они считают, что я говорю слишком много. Слушайте теперь, что говорят американцы.

Потом предложил спеть. Кто-то подхватил: пусть начнут дети. Хрущевские внуки стали кучкой и пропели звонкими голосами:

Неожиданно Дженни и Шерри Томпсон ответили песенкой:

Наступила тишина. Потом Хрущев расхохотался. Все последовали его примеру.

Долго еще поздней ночью охранники катали санки с детьми по заснеженным дорожкам. В гостевом домике Томпсон делал заметки о событиях прошедшего дня и прятал их в карманы пижамы.

«Зимой 1959–1960 годов Россия выглядела удовлетворенной и счастливой», — писал Александр Верт, один из ведущих американских советологов. Что ж, может быть, так оно и выглядело.

На поверхности действительно бушевала эйфория. Ни одного советского руководителя после Сталина не расхваливали, как Хрущева. На глазах у изумленной публики на обломках культа личности Сталина вырастал новый культик.

Советская печать, радио и телевидение старались переплюнуть друг друга, воспевая успех визита в США. Двенадцать наиболее бойких журналистов и писателей — главный редактор «Известий» и зять Хрущева Аджубей, главный редактор «Правды» Сатюков, заведующий Отделом агитации и пропаганды ЦК Ильичев, поэт Грибачев и другие — быстро соорудили 700 страничную книгу — бестселлер «Лицом к лицу с Америкой».

В кинотеатрах по всей стране показывали два фильма. В одном рассказывалось, как простой мальчишка, сын шахтера, стал одним из самых могущественных лидеров мира. В другом изображалось триумфальное шествие Хрущева по Америке, в котором Эйзенхауэр выглядел как никчемное приложение.

Хрущев видел все это, слышал, и ему это нравилось.

Но так было на поверхности. А в глубине страну терзали серьезные противоречия. Где-то и в чем-то они были отражением борьбы тех двух непримиримых людей — правоверного марксиста и убежденного прагматика, которые существовали внутри самого Хрущева. Перед страной стояли явно не стыкующиеся цели — улучшать отношения с Америкой и в то же время неуклонно проводить ленинский курс на победу социализма во всем мире. Или — радикально сократить вооруженные силы и военные расходы, но так, чтобы не обидеть военных. Укреплять всевластие КПСС, но без сталинских репрессий, расширять демократию, но не меняя советского строя и не ущемляя прерогатив КГБ. Список этот можно продолжить.

И все это не просто теоретические неувязки. Осенью грянул первый гром. В городе Темиртау, в Казахстане, в палаточном городке, где жило около трех тысяч молодых строителей, начались беспорядки. Рабочие выражали недовольство плохими жилищными условиями и низкой заработной платой. На их подавление были брошены войска, и в столкновении погибло несколько десятков человек.

Узнав о трагедии в Темиртау, Хрущев расстроился, но вывод был сделан в чисто хрущевском духе: обещанную на XX съезде демократию вводить пока рано. Сначала надо добиться ощутимого роста народного благосостояния, и только потом можно отпускать вожжи. Иначе можно вызвать неконтролируемый взрыв недовольства.

Но где взять деньги на развитие экономики?

В поисках ответа на этот вопрос поздней осенью — зимой 1959 года за кремлевскими стенами развернулось одно из главных, но не видимых простому глазу сражений. И хотя решалась судьба страны, в нем участвовала лишь узкая группа самых приближенных к Хрущеву лиц. И велось оно чисто в кремлевском стиле: под ковром — так, чтобы никто ничего не узнал и не услышал. Хрущев по одному, максимум по двое, приглашал военных и партийных деятелей и часами не советовался, а наставлял их в своем кремлевском кабинете или, бродя по дорожкам на даче, в Горках Ленинских. Внешне все это напоминало не совещание, а заговор. Да так оно и было.

Хрущев свято верил в силу и могущество советской системы. Она мнилась ему подобием мощного автомобиля: куда повернет руль водитель-партия, туда он и поедет. Скажем, решила партия провести индустриализацию — так какой вопрос, товарищи? Один поворот руля — и в течение пятилетки отсталая аграрная Россия становится мировой индустриальной державой. Так и с коллективизацией сельского хозяйства: повернули руль в другую сторону — и вместо маленьких индивидуальных хозяйств по всей стране появились гигантские колхозы и совхозы.

Над Россией нависла угроза фашистской агрессии. И что же? Сталин разворачивает экономику на создание тяжелой и оборонной промышленности. Это позволило одолеть самого грозного врага за всю историю, когда другие государства, в их числе гордая Франция, упали перед ним на колени. Кончилась война — и новый поворот: все силы брошены на восстановление страны из разрухи. В считанные годы из руин и пепла, буквально на глазах, вновь поднялись города и села, фабрики и заводы.

Вот и теперь надо бросить все средства, все ресурсы на повышение народного благосостояния, на производство товаров народного потребления, как Сталин в свое время бросил все силы и средства на создание оборонной промышленности. Конечно, Хрущев понимал, что просто так ниоткуда деньги и средства не берутся. Даже при чудотворной советской системе. Те же индустриализация и коллективизация были проведены за счет ликвидации мелкого собственника и производителя. А военная промышленность — это многие миллионы человеческих жертв, разрушенных судеб. Как отнесутся к новому повороту руля военные? Готова ли к этому партия и советское руководство? Ведь оборонка, тяжелая промышленность, космос десятилетиями были священными коровами, на которые никому не позволялось поднимать руку.

Первыми, кого начал обрабатывать Хрущев, были военные.

— Времена изменились, — убеждал он. — Не числом солдат с ружьями, а огневой мощью и средствами доставки определяется теперь обороноспособность. Необходимо поэтому укреплять и совершенствовать ракетно-ядерный шит страны. А военная авиация и флот утратили прежнее значение. Их нужно постепенно сокращать и заменять ракетами.

— Можно безболезненно пойти и на значительное сокращение обычных вооруженных сил, — развивал свои мысли Хрущев. — Угроза войны после моей поездки в США значительно снизилась.

Однако результат такой обработки оказался обескураживающим — военные были категорически против, хотя вели себя лояльно и даже подобострастно. В том числе министр обороны Малиновский, на которого Никита Сергеевич возлагал особые надежды. Их контраргументы звучали весомо, как выстрелы из тяжелых орудий.

— Что станется с безопасностью страны в условиях, когда империализм нагнетает напряженность и собирает силы для военного наступления против социализма? Мы не можем сократить армию ни на одного человека, ни на один танк, ни на один бомбардировщик, потому что американцы опережают нас по средствам доставки. А угрозу нападения можно ожидать со всех сторон — ведь они окружили нас своими базами. Фактически мы одни — даже на социалистические страны положиться не можем. Какие они союзники? Весь соцлагерь развалится, как только уйдут наши войска!

— Никита Сергеевич, подумайте о людях в погонах — это же миллионы, которых нужно будет обеспечить жильем, устроить на работу, приобщить к жизни на гражданке. У нас могут возникнуть большие внутренние трудности. А как быть с оборонной промышленностью? Ее ведь придется сворачивать, а это опять судьбы миллионов людей.

Но больше всего Хрущева выводили из себя доводы об ужасах, которые ждут военных после демобилизации.

— А забочусь о людях, а не вы, — кричал он. — Им нужно масло, а не пушки. До чего мы довели Россию? Она же самая богатая страна в мире, а вынуждена догонять паршивую Европу и Америку! А попробуй догнать их, когда на ногах висят пудовые гири вашей оборонки!.. И не пудрите мне мозги о трудностях демобилизации. Дважды за последнее десятилетие мы проводили куда более крупные сокращения — и что? Кто-нибудь роптал? Ничего подобного, люди были довольны, потому что стране нужны рабочие руки…

Живший в Хрущеве крестьянин-прагматик был очень упрямый человек. В Москву из Америки он вернулся с твердым намерением — с «холодной войной» надо кончать. Напряженность в отношениях с Америкой вредна. С ней надо не враждовать, а сотрудничать, торговать. Это поможет отечественному экономическому развитию, задавленному милитаризированной промышленностью и гонкой вооружений. Лишний жирок у военных необходимо срезать. Нам нужны не горы оружия, а ядерное сдерживание, оно позволит сократить военные расходы, которые каменной глыбой лежат на пути к переходу экономики на рельсы материальной заинтересованности.

В разгар этих страстей зять Аджубей не без намека рассказал ему ходивший тогда по Москве анекдот.

В дальний рейс назначили помощником капитана молодого выпускника мореходного училища. Через неделю он вызывает боцмана и спрашивает: слушай, скажи мне честно, как вы тут без женщин обходитесь?

Боцман говорит: никаких проблем — сейчас пригласим повара.

Помощник поморщился: нет, это не для меня.

Проходит три месяца. Помощник снова вызывает боцмана: ладно, зови повара. Через несколько минут появляется повар, которого держат под руки два здоровенных матроса. А они зачем? — спрашивает помощник. Как зачем? Наш повар не любит, когда его…

Хрущев сразу смекнул:

— Значит, ты хочешь, чтобы ко мне военных привели, как того повара?

Шелепин, стоявший во главе КГБ, уверял, что он и его ведомство беспрекословно выполнят любое распоряжение партии, хотя кривил, сильно кривил душой «железный Шурик». А с партией вышла явная осечка. Кириленко, второй секретарь ЦК КПСС, неожиданно для Хрущева встал на сторону военных и начал упрямо твердить:

— Никита Сергеевич, брось ты свою реформу — от нее одни лишь неприятности. Народ волнуется. Беспорядки начнутся, как в Венгрии. Армия для нас самая главная опора, а ты ее под нож. На кого опираться будем?

Это был человек, слепо преданный Хрущеву. И говорил горькие слова своему хозяину не потому, что предал его, а искренне предупреждая о грозящей беде. Но Хрущев это воспринял по-другому.

А подобострастный Суслов долго слушал, потом пустился в туманные рассуждения об опасности отхода от святых канонов марксизма-ленинизма. Хрущев понял, что на него положиться нельзя, равно как на Козлова, Куусинена и других. В общем, не без труда ему удалось сколотить большинство в Президиуме ЦК, на поддержку которого он мог рассчитывать, хотя и ненадолго.

Вот в таких муках рождалось решение о сокращении Вооруженных Сил Советского Союза на 1 миллион 200 тысяч человек. «Повара» привели-таки к Хрущеву два здоровенных матроса — КГБ и партия.

Заместитель министра иностранных дел В. А. Зорин рассказывал о той перепалке, которая возникла на Президиуме, когда рассматривался вопрос об этом сокращении.

Начальник Генерального штаба маршал Соколовский был против. Четко, по-военному доложил: сокращения обескровят вооруженные силы, они утратят свое нынешнее могущество и способность удержать любого противника, который захотел бы покуситься на интересы Советского Союза.

Ему страстно возражал Хрущев:

— У нас есть ядерный щит. Мы впереди всех в создании ракетного шита — наши ракеты самые лучшие в мире. Американцы уже обосрались, а догнать нас не могут… Зачем нам третий шит — огромные армии, сконцентрированные в Европе? Это старый хлам, металлолом, который пудовыми гирями висит на шее народа, отвлекая миллионы рабочих рук от созидательного труда. Вы все хотите воевать по старинке, — кричал Хрущев, — готовитесь к прошлой войне, а не к будущей. Это раньше государства старались держать армии поближе к границам, чтобы в нужный момент выстроить живую изгородь из солдат и пушек. Поэтому тот, кто хотел начать войну, должен был напасть на войска, стоящие у границы. Так раньше начиналась война. Теперь война начнется в тылу враждующих стран. Государства имеют средства доставки оружия на тысячи километров. Поэтому не будет ни одной столицы, ни одного крупного промышленного центра, ни одного стратегического района, которые не подвергнутся нападению в первые же минуты войны.

На вопрос, какую экономию даст это сокращение, Никита Сергеевич с гордостью сообщил:

— Шестнадцать-семнадцать миллиардов рублей ежегодно!

Спорить с Хрущевым на Президиуме никто не стал. Малиновский, хотя и сдержанно, но поддержал его: мы сделали все расчеты — предлагаемое сокращение не нарушит интересов безопасности Советского Союза. Суслов молчал. Остальные в разнобой и без энтузиазма согласились. Решение было принято.

Но, как нередко бывало, настоящее сражение произошло в предбаннике. Так на начальственном жаргоне называлась большая комната с круглым столом, которая соседствовала с Президиумом. Там собирались все приглашенные на заседание. Назначен, например, сбор на 11 часов, все и приходят к одиннадцати, хотя вопросов в повестке дня больше сотни. Правда, вопросы зачастую смежные, и в их обсуждении нередко принимали участие одни и те же лица. Поэтому в предбаннике собиралось обычно несколько десятков человек.

Это был своеобразный клуб деловых людей, где руководители министерств и ведомств, часами ожидая своей очереди, в неофициальном порядке обменивались новостями, заключали сделки, договаривались о совместной линии поведения. Трудно представить, как могла функционировать советская система, если бы не эти еженедельные многочасовые посиделки. Не было лучше места, где так просто решались межведомственные тяжбы или сложные проблемы.

Так вот, настоящее, демократическое обсуждение, без оглядки на высокое начальство, произошло в предбаннике. Военные говорили резко, прямо:

— После войны, когда американцы создали атомную бомбу, нам пришлось решать, как быть. Тогда Сталин не раз собирал Политбюро, и оно пришло к выводу: нет другого выхода, кроме как создать в Европе мощный бронетанковый кулак, который навис бы над Европой. Да, американцы могли нанести нам тяжелый урон, сбросив атомные бомбы. А мы уничтожили бы Европу. По сути дела, мы сделали европейцев заложниками своей безопасности — пусть они удерживают США от ядерной агрессии против Советского Союза.

Маршал Гречко — высокий, стройный, с грубым голосом — резко бросал тяжелые, как глыбы, слова:

— На пятый-шестой день после начала войны советские войска форсируют Рейн. На двенадцатый день согласно диспозиции они овладеют Парижем и достигнут Ла-Манша. Затем перевалят Пиренеи и остановятся только у Атлантики…

14 января 1960 года улыбающийся Хрущев вновь появился на трибуне Верховного Совета в Свердловском зале Кремля. На этот раз он сообщил ко всему привыкшим депутатам, что закончившийся год войдет в историю, как первый год строительства коммунистического общества в нашей стране. Но это откровение было даже для них столь неожиданным, что полагавшиеся по этому случаю аплодисменты не последовали.

Далее Хрущев сообщил, что государственные функции все больше будут выполнять общественные организации. Поэтому Совет Министров и ЦК КПСС решили упразднить Министерство внутренних дел СССР и передать все его дела республиканским и местным органам власти.

И, наконец, главное — Хрущев объявил о сокращении Вооруженных Сил СССР на одну треть. В течение одного — максимум двух лет из армии уйдет один миллион двести тысяч человек. Соответственно должны быть сокращены и вооружения.

Если вчера численность войск составляла 3 млн. 623 тыс., то теперь у нас будет 2 млн. 423 тыс. солдат и офицеров, меньше, чем после окончания второй мировой войны, когда к 1948 году Советский Союз завершил масштабную демобилизацию войск.

В результате визита в Америку, объяснял Никита Сергеевич, тучи «холодной войны» стали рассеиваться. В соотношении сил между социалистическими и капиталистическими странами произошел коренной сдвиг. Он сам видел, как в США происходит ломка складывавшихся годами косных представлений о характере и перспективах отношений между Востоком и Западом.

Разумеется, опасность войны еще существует… Разделав под орех Аденауэра и реваншистов, он предупредил: если бы «реваншистская гадина захотела вылезти за пределы своих границ, она была бы раздавлена на своей территории».

В ядерный век, развивал свои новые идеи Хрущев, утрачивают свое прежнее значение огромная постоянная армия, надводный флот и бомбардировщики. Советские ракеты настолько точны, что могут поразить муху в космосе. Ракета дешевле, чем миллион солдат. А сэкономленные средства от вооруженных сил позволят построить квартиры для трудящихся, дать им телевизоры, холодильники, стиральные машины. «Военная авиация почти вся заменяется ракетной техникой. Мы сейчас резко сократили и, видимо, пойдем на дальнейшее сокращение и даже прекращение производства бомбардировщиков и другой устаревшей техники. В Военно-Морском Флоте большое значение приобретает подводный флот, а надводные корабли уже не могут играть прежней роли».

Правительство и ЦК, заявил Хрущев, на этом не остановятся. Они продумывают вопрос, как перейти в будущем на территориальную систему в строительстве вооруженных сил. Возможно, это будет повторением того, что было сделано Лениным еще в первые годы советской власти.

Разумеется, аплодисментов была целая буря, Верховный Совет, как всегда, единодушно принял предложенный Хрущевым закон о сокращении войск. Но из военных, присутствующих в Кремле, его поддержали только командующий советскими войсками в ГДР маршал Захаров и министр обороны Малиновский. Хотя поддержка Малиновского была скорее формальной, нежели по сути. Воздав хвалу ракетным силам, он подчеркнул, что войну нельзя выиграть каким-либо одним видом оружия — нужны объединенные усилия всех родов войск. Поэтому в наших вооруженных силах они поддерживаются на необходимом уровне и в соответствующих пропорциях.

Вот и гадай после этого — согласен Малиновский с Хрущевым или нет. А начальник Генерального штаба Соколовский и командующий Объединенными Вооруженными Силами Варшавского Договора Конев красноречиво промолчали на сессии. Позднее оба будут смещены со своих постов.

Накануне сессии в «Правде» появилась неприметная заметка в несколько строк, которая сразу же привлекла к себе всеобщее внимание. В ней сообщалось, что А. И. Кириченко назначен первым секретарем Ростовского обкома партии. До этого он был членом всемогущего Президиума, вторым секретарем ЦК, отвечающим за кадры. Многие считали его наследником Хрущева. Что случилось?

Кириченко в Москве не любили. Маленький, толстый, с огромным пузом, он походил на борова не только внешностью, но и всем своим существом. Совершенно безграмотный, но настырный и наглый, он рвался наверх, не считаясь ни с чем и ни с кем. Когда его сняли, многие вздохнули с облегчением — наконец-то поняли, что дурак, одиозная фигура. Но только после доклада Хрущева на Верховном Совете все прояснилось: Кириченко противился реорганизации армии и милиции.

В Вашингтоне шеф ЦРУ Аллен Даллес так прокомментировал решение о сокращении войск: «Несомненно, Хрущев наступил многим на мозоль» и «вероятно, вызовет недовольство многих военных своим недавним сокращением». Что ж, он был прав. Но куда более глубокой и пророческой была оценка руководителя департамента внешней политики Гертера: «Хрущев конечно же изменил тон. Но до парижского саммита мы так и не узнаем, остался ли он той же авторитетной личностью, с которой нам приходилось иметь дело в прошлом».

Посол Томпсон прислал из Москвы следующую телеграмму: «Хрущев связал себя с курсом, отход от которого становится все более трудным, а провозглашенные изменения, если они окажутся успешными, будут иметь тенденцию вызывать последующие изменения, ведущие со временем к образованию более нормального общества в СССР. Темпы такого развития событий трудно измерить, но я считаю, что они будут развиваться быстро — частично из-за того, что Хрущеву уже 65 лет, и ему приходится спешить».

В общем, в Вашингтоне сумели разглядеть сквозь шелуху славословий, что решение Хрущева сократить войска причинит ему немалые трудности.

Парадоксально, что примерно в это же время президент США тоже бился за сокращение военных расходов. И противники у него были те же. Правда, именовались они не Славский, а Маккоун, не Малиновский, а Гейтс, не Шелепин, а Даллес. Однако суть спора была той же. Эйзенхауэру приходилось даже, пожалуй, потяжелей, чем Хрущеву.

Но вот что интересно. Судя по национальным разведывательным оценкам, которые в США сейчас рассекречены, угроза со стороны советских обычных вооруженных сил американцев совсем не пугала, хотя численность их была сильно завышена. Наверное, и объяснение этому есть — Америку от них прочно ограждал океан. Тем не менее пропагандистская шумиха, поднятая вокруг объявленных Хрущевым сокращений, заставила разведку заново рассмотреть эти оценки в сторону их существенного понижения. Проделал эту кропотливую работу молодой аналитик ЦРУ Рей Гартхоф, в 1960 году появилась новая стратегическая оценка Советских Вооруженных Сил, Аллен Даллес вызвал его к себе в кабинет и сделал такой комплимент:

— Рей, вы смогли уничтожить больше советских дивизий, чем кто-либо другой после Гитлера…

Другое дело ракеты. Предвыборная президентская кампания в США была в полном разгаре. Причем оба претендента: Кеннеди от демократов и Рокфеллер от республиканцев — наперегонки, кто громче, трубили о ракетном отставании США. Военные настаивали на создании сверхмощного бомбардировщика Б-70. Военное министерство добивалось значительного расширения программы строительства ракет и увеличения мощности ядерных боезарядов для ракет «Минитмен». Для этого, естественно, требовалось возобновить ядерные испытания.

Четвертого февраля 1960 года на заседании Совета национальной безопасности Эйзенхауэр твердо сказал им «нет»:

— Прежде всего я глубоко убежден, что у нас есть достаточные средства сдерживания, а, во-вторых, увеличение военных усилий настолько подорвет национальную экономику, что результатом будет превращение страны в высокоцентрализованное общество, напоминающее военный лагерь. Я не собираюсь делать этого.

На Совете безопасности президент без обиняков заявил, что все разговоры о ракетном отставании — пустая болтовня, выдувание мыльных пузырей. Но он не мог объяснить публично, откуда у него эта убежденность. Ведь вся его уверенность строилась на информации, которую приносили острокрылые У-2. Рассказать об этом значило расписаться в проведении шпионажа против страны, с которой он собирался установить новые, почти дружеские отношения.

Двойственность такого положения раздражала Эйзенхауэра. И в сердцах он не раз говорил, что надо бы вообще прекратить эти полеты. Шел его последний год на посту президента США, и он, как уже говорилось, хотел войти в историю в тоге миротворца, положившего конец «холодной войне» и начавшего эру разоружения. Первым шагом к ней должно быть запрещение ядерных испытаний. Поэтому в начале 60-х годов заключение такого договора стало главной целью его политики в области разоружения.

Была, правда, и другая, более прозаическая причина, которая побуждала его бороться за договор о запрещении испытаний. «Размещение нескольких инспекционных постов в глубине России, — считал он, — хоть немного приоткроет эту страну». Правда, об этом он предпочитал не распространяться.

11 февраля на пресс-конференции он объявил о готовности заключить договор о прекращении всех испытаний в атмосфере, в океане и космосе, а также подземных испытаний, которые можно проконтролировать. Кистяковский убедил президента, что показатели приборов позволяют идентифицировать все сейсмические явления с магнитудой 4,75 и выше по шкале Рихтера. Это соответствовало, примерно, ядерному взрыву мощностью 20 килотонн. Таким образом, американцы предлагали теперь запретить все испытания, в том числе и подземные, выше порога мощности в 20 килотонн. Это было очень близко к тому, что говорил в Женеве Майкл Райт Семену Царапкину. МИД сразу же внес в ЦК Записку, рекомендуя согласиться с новыми предложениями Эйзенхауэра, они легко вписывались в ранее принятые Президиумом решения, и возражений не предвиделось. Поэтому Записку пустили рутинным ходом на «голосовку».

Но неожиданно заупрямился министр среднего машиностроения Славский.

— Американцы заманивают нас в ловушку, — убеждал он, — получив наше согласие на частичное запрещение подземных испытаний, они поморочат нам голову год или два, а потом скажут: ничего не получается, ядерные взрывы мощностью ниже двадцати килотонн проконтролировать нельзя, и начнут испытания. Ответить нам уже будет нечем — мы сами отказались от согласованного в Женеве заключения экспертов о возможности контроля за всеми испытаниями.

Его поддержал, правда по иной причине, Шелепин:

— Предложение американцев означает контроль без разоружения. Полного запрещения испытаний не будет, но по всей стране будет развернута сеть иностранных шпионских центров в виде контрольных постов, и повсюду станут шнырять иностранные инспекторы. Мы открываем страну для шпионажа.

19 февраля состоялось заседание Президиума. На нем мудро решили поручить МИД и заинтересованным ведомствам доработать этот вопрос с учетом состоявшегося обмена мнениями.

Только 10 марта в ЦК пошла новая Записка, но ее тональность была уже совсем иной. Американцы, говорилось в ней, готовы изучить любое наше предложение о пороге мощности ниже или выше 20 килотонн, но нам не надо втягиваться в обсуждение этого вопроса, так как это было бы признанием невозможности установления контроля за подземными взрывами. Кроме того, США, согласившись на словах с нашим предложением о квоте инспекций, ставят теперь количество инспекций в зависимость от числа неопознанных явлений.

К счастью, возвращение Хрущева из поездки по Юго-Восточной Азии, которая продолжалась почти месяц, сразу же положило конец этому «восстанию» ведомств. В тот же день на заседании Президиума под давлением Хрущева было принято первоначальное мидовское решение. Через несколько дней Царапкину в Женеву пошло указание: «Советское правительство выражает согласие достичь договоренности на основе заключения договора о прекращении всех испытаний ядерного оружия в атмосфере, в океане, в космосе и всех подземных испытаний, которые вызывают сейсмические колебания с магнитудой 4,75 и более. Что касается испытаний ниже этого порога — согласиться на проведение программы исследований и экспериментов, имея в виду, что все участники переговоров одновременно берут обязательства не осуществлять в течение этого периода каких-либо испытаний ниже порога 4,75».

Царапкин сразу же оценил важность полученной им инструкции и решил устроить грандиозное шоу. Он потребовал созвать заседание в самое необычное время — в субботу 19 марта, предупредив журналистов, что внесет новые, захватывающие дух предложения.

Теперь поле брани переместилось в Вашингтон. Как всегда, Америка разделилась. Одни хвалили советское предложение, другие — а их было большинство — нещадно ругали. Напуганный этим премьер Великобритании Макмиллан решил даже вылететь в Вашингтон, чтобы побудить президента дать позитивный ответ.

А тем временем в американской столице заседал Комитет принципалов. Первым слово взял американский коллега Славского, председатель Комиссии по атомной энергии в США, Маккоун. Он был категорически против советского предложения. «Опять нам предлагают кота в мешке, — говорил он. — Нас просят прекратить испытания, но подсовывают совершенно недостаточную систему инспекций. Опять вместо контроля нам советуют довольствоваться доверием».

Неожиданный поворот совершило министерство обороны. Джеймс Дуглас, представлявший это ведомство, вдруг заявил, что любое соглашение, которое приоткрыло бы Советский Союз и тем самым разрушило стену советской секретности и замкнутости, более важно для США, чем любые выгоды от продолжения испытаний.

Аллен Даллес также высказался за принятие советского предложения. «Нынешние оценки разведывательных данных, — сообщил он, — свидетельствуют, что США по-прежнему лидируют в области ядерного оружия. Поэтому замораживание его развития пойдет на пользу США».

На следующий день, 24 марта, президент пригласил спорящие стороны в Овальный кабинет и сообщил, что собирается принять советское предложение о моратории на подземные взрывы сроком на один — максимум два года. Договор о запрещении ядерных испытаний отвечает жизненным интересам США. В противном случае исчезнут надежды на прекращение «холодной войны» и не будет стимулов к разоружению.

Что касается скрытного проведения ядерных испытаний, то, по мнению Эйзенхауэра, инспекции сделают обман слишком рискованным. Кроме того, есть и законные пути обхода соглашения.

— Вспомните, — сказал президент, — что вы сами проводите программу ядерных взрывов в мирных целях с кодовым названием «Плаушер», например, для прокладки туннелей. Мне нет нужды напоминать каждому в этом кабинете, что США ожидают получить новую военную информацию в результате этих взрывов, хотя публично настаивают, что они проводятся сугубо в мирных целях. Короче говоря, США уже обманывают. Реальная опасность возникнет, если Советский Союз станет проводить испытания, а мы — нет.

Это было одно из самых важных заседаний Совета национальной безопасности за все время президентства Эйзенхауэра. Все присутствовавшие понимали, что прекращение испытаний, если оно будет достигнуто, начинает эру ядерного разоружения — нельзя же создавать оружие без его испытаний. И никогда раньше Восток и Запад не были так близки к этому. Джеймс Рестон писал в те дни в «Нью-Йорк таймс»: «Президент был поставлен перед необходимостью принять самое серьезное решение с того времени, как он приказал союзным войскам пересечь Ла-Манш и вторгнуться в Европу…»

И он принял это решение. К тому времени, как Макмиллан прилетел в Вашингтон, вопрос, по сути дела, был решен.

29 марта в Кэмп-Дэвиде Эйзенхауэр и Макмиллан выступили с совместным заявлением, в котором давалось согласие на мораторий в отношении подземных испытаний ниже порога в 20 килотонн. Они предложили немедленно начать «скоординированную программу исследований».

Теперь на переговорах в Женеве предстояло доработать все детали будущего договора. Его преамбула, семнадцать статей и одно приложение были полностью согласованы. Но существовали две проблемы, которые можно было решить только на самом саммите.

Во-первых — срок моратория. Советский Союз предлагал четыре-пять лет. США — один-два года. Компромисс напрашивался сам собой — три года.

Во-вторых — ежегодная квота инспекций. Это была, пожалуй, самая трудная из оставшихся проблем. Советники Эйзенхауэра предлагали проведение ста инспекций в год. Но советская разведка докладывала и, как оказалось, правильно, что американцы могут пойти на двенадцать-двадцать инспекций. Макмиллан считал, что можно согласиться и на 10 инспекций. Советский Союз предлагал две-три инспекции в год.

Наступил апрель. Мировая печать писала о прорыве в Женеве, который обеспечивает наконец успешное решение вопроса о ядерных испытаниях на Парижской встрече в верхах.

В Женеве стояла чудесная весенняя погода. Нет лучше времени на берегу Женевского озера, чем весна — все женщины сразу становятся прекрасными, зеленеют платаны на набережных, голубеет озеро, распускаются самыми неожиданными красками цветы. А горные долины, как ковром, покрываются лиловыми крокусами.

То ли весна подействовала, то ли неожиданный успех на переговорах, но как-то помягчел даже Семен Константинович Царапкин. Все больше времени проводил не в кабинете, а в парке возле грота, где игриво журчал ручеек. Там он садился в плетеное кресло и принимал доклады. Но не столько слушал, сколько следил за юркими ящерицами, которые выбегали погреться на теплом весеннем солнышке. Только замрет ящерка — а Семен Константинович хвать ее прутиком.

— За что вы ее так? — как-то раз не выдержала его секретарша Рита Борисова.

Семен Константинович посмотрел на нее незамутненным взором карих глаз и ответил:

— А что они ничего не делают? Не терплю бездельников.

Между тем события развивались стремительно.

7 апреля положение в Женеве обсуждалось в Москве на Президиуме ЦК. Хрущев сказал, что работа над договором о запрещении всех ядерных взрывов близится к завершению. Удалось заставить американцев принять советский подход, остается лишь доработать некоторые детали.

А через два дня, набравшись духу, Царапкин сообщил в Москву, что сейчас складывается благоприятная обстановка для заключения соглашения. США согласны с советскими предложениями. Не только Эйзенхауэр, но и оппозиционные демократы связали себя заявлением в поддержку моратория. Председатель сенатской комиссии по иностранным делам Фулбрайт заявил, что сенат мог бы до летнего перерыва ратифицировать договор…

23 апреля Президиум в Москве снова рассматривал ситуацию с запрещением ядерных испытаний. И хотя на политическом горизонте начали появляться новые тучки, Хрущеву удалось провести решение, которое, по сути дела, расчищало последние завалы на пути к соглашению. Царапкину в Женеву пошли новые указания:

1. Добиваться согласования еще до совещания в верхах как можно большего числа несогласованных вопросов.

2. Сделать следующее заявление: декларация президента Эйзенхауэра и премьер-министра Макмиллана от 29 марта, где говорится о согласии на мораторий в отношении подземных ядерных испытаний ниже порога мощности в 20 килотонн, могло бы сыграть положительную роль.

Правда, далее следовало не совсем понятное добавление: «если бы три ядерные державы согласились на такой мораторий».

Долго чесал затылок Семен Константинович над этой загадкой:

— Кто же против? Ведь все вроде бы «за».

Но потом махнул рукой, решив, что это какой-то отзвук баталий в Кремле.

В это же время в Москве на Смоленской площади готовились директивы для Парижской встречи в верхах. Договор по испытаниям практически был готов. Главы трех держав могли договориться по двум еще не согласованным вопросам — срок моратория и квота инспекций.

Подготовленные директивы давали такую возможность.

Предлагалось, что Хрущев может дать согласие на мораторий сроком на 2–3 года. А по квоте — сначала согласиться на 5–7 инспекций. Если же американцы упрутся, то можно пойти и на 10–12 в год.

Это была вполне реальная программа. В Женеве в частных беседах в коридорах Дворца наций и в маленьких кафе на женевских улочках американские, английские и советские дипломаты шептались примерно о том же.

27 апреля, например, Уодсворт сообщил Царапкину, что получил инструкцию выехать в Париж на несколько дней для участия во встрече в верхах. Такое же указание получил и сэр Майкл Райт. Царапкин, конечно, не преминул спросить:

— А какие вопросы намерены обсудить с Хрущевым в Париже американский президент и британский премьер?

— Сроки моратория и размер квоты инспекции, — ответил Уодсворт.

— И состав контрольной комиссии, — добавил Майкл Райт. — Впрочем, проблем тут быть не должно.

Царапкин немедленно доложил об этом в Москву и попросил разрешения выехать в Париж. Однако Москва молчала. Недели через две ему по телефону указали, чтобы он оставался в Женеве, а в Париж пусть поедет какой-нибудь малозначительный эксперт делегации.

Была, однако, и другая проблема, которая горячо обсуждалась в Москве этой весной, — всеобщее и полное разоружение, ВПР на мидовском жаргоне. Как ни странно, главными адвокатами этой хрущевской идеи выступали советские военные. Минобороны и Генштаб шумно требовали, чтобы именно это предложение было поставлено в центр повестки дня парижского саммита. Дипломаты кривили физиономии, робко замечая, что идея эта, конечно, замечательная, но вот практически едва ли сейчас выполнимая. Поэтому лучше сделать упор на частичные меры, например запрещение ядерных испытаний.

Военные возражали: надо решать проблему кардинально. Мир без оружия — это мир без войн. А заодно, походя, можно решить все частичные вопросы и об испытаниях тоже. Чем явственней и реальней проступали контуры соглашения по запрещению испытаний, тем сильнее становились их требования начать разработку договора о всеобъемлющем и полном разоружении.

Наконец 15 марта в женевском Дворце наций в огромном зале, расписанном знаменитым художником Сикейросом, собрались представители 10 стран для рассмотрения вопросов разоружения. Хрущевский принцип паритета здесь был выдержан точно — пять стран НАТО и пять стран ОВД. Советскую делегацию возглавлял В. А. Зорин, американскую — А. Дин.

В центре внимания переговоров сразу же оказались идеи Хрущева о всеобщем и полном разоружении. Ничего яркого противопоставить им Запад не смог, кроме некоторых отдельных мер разоружения.

Но вот беда — не было на столе переговоров в Женеве договора или хотя бы какого-нибудь документа с изложением его основных положений. Военные забили тревогу, и тут же — задание от Хрущева: МО и МИД СССР срочно подготовить такой документ.

Комната 1001 и генерал А. А. Грызлов из Генштаба работали дружно. Через 3 дня документ об основных принципах всеобщего и полного разоружения был готов. В одном только разошлись дипломаты и военные. Минобороны предлагало, чтобы при внесении этого документа Зорин заявил, что никакими частичными мерами, в том числе и запрещением испытаний, заниматься нет смысла — всеобщее разоружение эти проблемы решит быстрее и радикальнее.

Разоруженцы из МИДа были категорически против. Их твердо поддерживал А. А. Громыко. Дело дошло до Хрущева, и он велел передать военным, чтобы они не дурили.

После этого Записку в ЦК доделали уже без труда. Громыко, внимательно прочитав, молча расписался, но направил эту бумагу министру обороны Малиновскому не с фельдъегерской почтой, как было принято, а с одним из молодых дипломатов-разоруженцев. Мотивировав:

— Он эту бумагу писал, значит, все знает. Если у Родиона Яковлевича будут вопросы, пусть объяснит.

Надо сказать, что обитатели комнаты № 1001 были сплошь заражены тогда бациллой самоуверенности и что еще хуже — вольнодумия. Они были молоды, энергичны, дело у них шло, им даже казалось порой, что и море-то по колено. Поэтому встреча с министром молодого разоруженца не пугала. «Видали мы этих министров. Такой же, как и все. И в разоружении конечно же ничего не смыслит…» — рассуждал про себя этот самонадеянный молодой человек, направляясь в Министерство обороны на улице Калинина, где когда-то, еще до революции, находился кадетский корпус.

Порученец молча распахнул перед ним непомерно большую белую дверь, и он оказался в огромной зале. Справа, вдоль длинного ряда окон, стоял огромный стол, покрытый, как положено, зеленым сукном и с плотно придвинутыми к нему стульями. Наверное, для заседаний, решил про себя молодой дипломат. А в углу — большой глобус: наверное, стратегические операции на нем планируют, только и успел подумать он. Шагнул на красную ковровую дорожку, которая по диагонали пересекала весь огромный зал-кабинет. В конце ее стоял кажущийся отсюда совсем маленьким стол, за которым сидел грузный человек. Он даже головы не поднял. Ковровая дорожка оказалась очень длинной, и, пока шагал по ней молодой человек, вся его самонадеянность куда-то улетучилась. А стол становился все больше и больше.

— Я из МИДа, меня Андрей Андреевич Громыко послал, — совсем уж робко произнес самонадеянный молодой человек, когда ковровая дорожка наконец уперлась в стол.

Малиновский поднял глаза. Лицо его было обрюзгшее, черные кустистые брови прикрывали холодный изучающий взгляд:

— Да, знаю. Он мне говорил, что ты справку дашь, если надо. Садись.

Еще тыкает, подумал молодой человек, надо бы как-то отреагировать, и стал искать глазами стул. Стула у стола не было. Вдалеке стоял диван с креслами, а в стороне — этот длинный стол для заседаний. Идти и садиться там? Тащить кресло или стул сюда? Чушь какая-то.

— Ничего, — робко сказал он, — я постою.

А мысль о том, чтобы как-то ответить на тыканье, пропала сама собой.

Между тем маршал внимательно читал Записку в ЦК и приложенный к ней документ об основных принципах ВПР. Закончив читать, как бы для верности полистал страницы — не пропустил ли чего.

— Так, — сказал он грозно, — значит, мидовские товарищи боятся сказать главное — документ ведь не готов!

— Какое главное? Где не готов?

— Где-где. Да вот число сегодняшнее, что, смелости не хватает поставить?

И самолично собственной рукой проставил Малиновский на Записке в ЦК число: 2 апреля 1960 года.

Возвращаясь назад по длинной ковровой дорожке, молодой дипломат думал, что, наверное, не зря в бывших кадетских училищах начальникам такие большие кабинеты делали. Наверное, и в те времена молодые люди о себе много мнили. А вот пройдя всю ковровую дорожку от двери до стола, наверное, тоже понимали, кто есть кто в этом мире.