Тысяча и один день Никиты Сергеевича

«БАЛТИКА» БЕРЕТ КУРС НА НЬЮ-ЙОРК

Сообщения телеграфных агентств в июле и августе 1960 года напоминали сводки боевых действий с фронтов: У-2, РБ-47, Куба, Берлин, Конго, Лаос. Но это были разрозненные сражения. Главный и решительный бой американскому империализму Хрущев собирался дать осенью на XV сессии Генеральной Ассамблеи ООН. Для этого он решил ехать в Нью-Йорк сам и собрать там всех глав государств и правительств. Устроить некое подобие совещания на высшем уровне, но уже с участием социалистических, нейтральных и неприсоединившихся стран. Хрущев был уверен, что они его поддержат.

Информируя Томпсона о своем решении ехать в США, Хрущев демонстративно наступил послу на ботинки и сказал при этом:

— В порядочном обществе, если кто-то сделает так, то извиняется.

Вечером 9 сентября 1960 года из военно-морской базы Балтийск возле бывшего Кенигсберга отплыл теплоход «Балтика». Он дал продолжительный отходный гудок, и на берегу сразу же грянули оркестры. Тысячи людей привычно скандировали: «Мир! Дружба!»

А сам белоснежный теплоход напоминал Ноев ковчег. Вместе с Хрущевым на палубе стояли руководители Болгарии, Румынии и Венгрии, а также Украины и Белоруссии — они тоже были членами ООН. Их сопровождали многочисленные советники и эксперты, так что кают на всех не хватило. И тому, кто чином не вышел, пришлось размешаться в матросских кубриках.

В общем-то теплоход был комфортабельный, но старый — его построили в Амстердаме для Германии еще в 1940 году. После войны в счет репараций он был передан Советскому Союзу и получил название «Вячеслав Молотов». А в 1957 году был переименован в «Балтику».

В этом ответственном путешествии через океан «Балтику» сопровождали два минных тральщика: один спереди, другой за кормой — не дай Бог, коварные американцы подбросят мину и скажут, что это одна из тех, что еще плавают в океане после второй мировой войны. Такая возможность серьезно обсуждалась на Президиуме.

Сразу же после отплытия на борту состоялся пышный банкет в честь болгарских братьев, которые праздновали День свободы — очередную годовщину победы болгарской революции. Столы ломились от икры, осетрины и семги. Шампанское, водка и коньяк текли рекой. Поначалу гости в темных официальных костюмах чувствовали себя несколько скованно, но Хрущев быстро разрядил обстановку. Встав со своего места, стал ходить от стола к столу, чокаясь со всеми, произнося тосты и рассказывая смешные истории. Подойдя к корреспондентам, Хрущев сразу же выговорил им, что они больше пьют, чем едят.

— Что случилось, — сказал он, напуская на себя грозный вид. — Вам не подходят продукты, заготовленные на пищеблоке «Балтики»?

И, не дожидаясь ответа, схватил стакан с пивом, который стоял перед его зятем Аджубеем, понюхал и громко заявил:

— Так и знал, что ты пытаешься маскироваться. Но я поймал тебя — ты пьешь пиво пополам с водкой.

Со следующего дня жизнь на корабле вошла в строгий график. Ровно в восемь склянки отбили начало рабочего дня. Хрущев вышел на палубу и внимательно наблюдал церемонию поднятия государственного флага. Затем сел в плетеное кресло. Олег Трояновский стал читать ему вслух последнюю сводку новостей, переданную по радио из Москвы, и другие важные сообщения. Так было каждый день, даже в шторм, если только не лил дождь.

После этого здесь же, на палубе, или в кают-компании Хрущев собирал членов делегации — Громыко, Солдатова, некоторых советников — и начинал обсуждать проблемы, которые могут возникнуть в Нью-Йорке. Непременными членами этих «посиделок» были его помощники Лебедев и Трояновский. На совещаниях они обычно помалкивали, но потом, когда начиналась доработка документов, решали, что оставить, а что вычеркнуть.

Однако ведущими советчиками Хрущева на «Балтике» были не Громыко и его дипломаты, а главные редакторы «Известий» и «Правды», а также директор ТАСС Горюнов. Это они создавали пропагандистский ореол поездки. Для пущего эффекта к приезду в Америку приурочили даже запуск ракеты на Марс — вот шуму-то будет по всему миру. Не получилось — ракета взорвалась на старте.

Основная тема этих совещаний — выбор направления главного удара. Спор начался еще в Москве. Вспомнили, что еще Вышинский говорил — Советский Союз должен использовать в ООН тактику «заколачивания гвоздей». Это означало, что на сессии Генеральной Ассамблеи советская делегация вносила какой-нибудь один главный вопрос, который и задавал направление борьбы между империализмом и социализмом практически на весь год. Разумеется, Советский Союз выдвигал на обсуждение немало других проблем. Повестка дня нередко содержала более полутора сотен вопросов, которые распределялись затем по комитетам. Но был один стержневой, вокруг которого кипела основная дискуссия либо на самой Генеральной Ассамблее, либо в ее Политическом комитете. Выбору такого вопроса всегда уделялось большое внимание, и к его обсуждению готовились особенно тщательно.

На этот раз Хрущеву было предложено три вопроса, из которых нужно было выбрать главный.

Громыко считал нужным обсудить и принять на сессии основные принципы Договора о всеобщем и полном разоружении, идея которого получила одобрение в ООН еще в прошлом году. Комитет десяти по разоружению оказался не в силах решить эту задачу и превратился в ширму для гонки вооружений. Теперь Генеральная Ассамблея должна осудить милитаристскую политику Запада и одобрить основные принципы всеобщего разоружения, предложенные Советским Союзом.

План этот был всем хорош, кроме одного — яркая и эффектная идея всеобщего и полного разоружения уже была отстреляна на прошлой сессии самим Хрущевым и ощутимого пропагандистского успеха принести никак не могла. Аджубей и Сатюков справедливо указывали, что дискуссия переходит теперь в область технических деталей, в которых нелегко разобраться простому человеку с улицы. Поэтому на гвоздевой вопрос эта тема не тянет.

Шелепин предлагал поставить на сессии вопрос об обсуждении агрессивного американского шпионажа — инциденты с У-2, РБ-47 и другие. Тема эта, конечно, была выигрышной и злободневной. Она наверняка привлекла бы к себе внимание. Но слишком сильно выпирало в ней советско-американское противостояние, и третий мир, на чью поддержку рассчитывал Советский Союз, в ходе дискуссии мог ее проигнорировать. Кроме того, и МИД, и пропагандистская команда справедливо опасались, что Запад в ответ выдвинет столько контробвинений, что неизвестно еще, кому придется больше отбиваться.

Тогда Громыко при поддержке международного отдела ЦК предложил идею Декларации ООН о полной и окончательной ликвидации колониализма. Пожалуй, это было как раз то, что искал Хрущев, — удар в самую болевую точку.

Известное изречение, что нигде так не врут, как на войне и на охоте, давно пора дополнить — и во время визитов на высшем уровне. Особенно когда речь идет о советских лидерах. Все должно быть помпезно и прекрасно, и ничто не может омрачать эту благостную картину. Даже погода, и та должна быть солнечной.

Взять, например, сообщение пресс-группы о втором дне путешествия на теплоходе «Балтика», 10 сентября.

«Сегодня море спокойное, солнечно. На „Балтике“ деловая рабочая обстановка. Н. С. Хрущев, Н. В. Подгорный, К. Т. Мазуров, А. А. Громыко занимались текущими делами, обсуждали вопросы предстоящей сессии ГА ООН. Заняты работой и делегации Венгрии, Румынии, Болгарии, возглавляемые товарищами Я. Кадаром, Г. Георгиу-Деж, Т. Живковым… В 13 часов турбоэлектроход прошел в виду берегов Швеции и Дании».

А вот как было на самом деле.

«Второй день, — вспоминает Хрущев, — Балтика встретила нас недружественным образом. Опустился густой туман. И мы могли только слышать вой сирен и сигналы бакенов вокруг нас. Ничего практически не было видно. И капитан вел нас от одного бакена к другому, как в беге с эстафетой. В конце концов туман рассеялся, и мы увидели побережье Дании».

Но работали на «Балтике» действительно много. Хрущев своей энергией никому не давал покоя. Раздав многочисленные поручения, он после утреннего совещания вызывал машинисток и диктовал им заготовки к своим речам и беседам в Нью-Йорке или же указания в Москву. Машинистки едва успевали менять друг друга. Задиктовки были ужасными — факты и цифры зачастую искажены. А язык настолько безграмотный, что можно только удивляться, как такой человек правит великой державой.

Потом эти задиктовки часами приходилось править и придавать им нормальный, присущий русскому языку облик. Хрущев постоянно менял пропагандистскую окраску советских инициатив. Он не любил сухого чиновничьего стиля бумаг, которые ему готовил Громыко. Поэтому команда экспертов шлифовала в основном язык и стиль хрущевских речей так, чтобы сделать их понятными простому человеку, которого не интересуют политические тонкости.

На «Балтике» буквально шла охота за острым словцом, ярким изречением и, конечно, пословицами и поговорками, до которых Хрущев, как уже говорилось, был большой любитель. Найти к месту такую поговорку считалось большим достижением. Громыко для этого не годился. Но искусными мастерами здесь оказались Аджубей, Сатюков и некоторые хрущевские помощники.

Много работали и другие делегации, но каждая в своем углу. Разумеется, «друзья» были посвящены в замыслы основных советских инициатив, но деталей им не раскрывали. Время от времени какой-нибудь советник братской делегации зазывал к себе в каюту советского дружка, ставил на стол бутылку коньяка и пытался выпытать эти детали или заполучить текст советских речей. Особенно этим отличались болгары.

Тут приходилось держать ухо востро. Существовало неписаное правило — друзья-то они, конечно, друзья, но до конца с ними откровенными быть нельзя. Сколько раз бывало, что сказанное им на ушко в доверительном порядке становилось известным американцам. А потому проекты речей Хрущева им ни в коем случае не давали. Бывали случаи — покажешь другу-приятелю, такому же речеписцу, скажем, из Чехословакии советский проект, а он его, практически не меняя, вставит в речь своего премьера. А потом иди разбирайся, кто у кого украл.

Впрочем, между «друзьями» были явственно видны различия. Болгары и чехи демонстрировали тогда самое теплое отношение к русским братьям. Румыны, наоборот, подчеркивали особый характер своей позиции, прежде всего в мелочах. Остальные держались ровно, лояльно.

Во всем этом сложном переплетении взаимоотношений только Хрущев, казалось, оставался самим собой. Он бродил по пароходу, и всегда его сопровождала толпа, почтительно державшаяся на расстоянии. А Никита Сергеевич, не обращая на нее никакого внимания, вступал в разговоры и с Кадаром, и с Живковым, и с простыми матросами. Им он любил рассказывать свои нескончаемые истории, на удивление незамысловатые и даже примитивные, как какой-нибудь старый дед в деревне на завалинке или бывалый матрос в кубрике. «Гляжу, — вспоминал секретарь делегации Н. И. Моляков, — на носу толпа матросов собралась. Это значит, Хрущев свои байки рассказывает. Подхожу и слышу:

— Во время войны с японцами в тысяча девятьсот пятом году русским флотом командовал князь, которого все недолюбливали. Он не знал дела, но с моряков драл три шкуры. А его заместитель был наоборот — человек добрый и знающий морскую службу. Но вот пришло сообщение, что японцы потопили флагманский корабль и оба, командующий и его заместитель, погибли. Весь флот скорбил по заместителю и радовался, что утонул князь. Затем пришло второе сообщение — в нем говорилось, что кое-кому с затонувшего флагмана удалось спастись. Среди них — командующий, а вот его заместитель утонул точно. И я вам скажу, что говорили тогда простые матросы. Они говорили: „Мы знали это, потому что золото тонет, а дерьмо плавает“».

По вечерам, за ужином, хорошенько выпивали, и начиналось веселье. Большей частью крутили кино, а один раз даже смотрели концерт художественной самодеятельности экипажа «Балтики». Сияющий Хрущев сидел в окружении руководителей других социалистических стран и горячо аплодировал. Только Георгиу-Деж сохранял каменное лицо и медленно прикладывал одну ладошку к другой.

После этого ходили друг к другу в гости и продолжали пить. Тут самым стойким партнером у Хрущева оказался Кадар. Одна помеха была в их дружбе — Кадар плохо говорил по-русски, а когда выпивал, собеседником уже быть не мог. Тогда Хрущев переключался на Живкова. Тот хотя и считался не столь сильным бойцом по части выпивки, но с ним можно было поговорить.

Глядя на руководителей, пили и гуляли советники, охмуряя в барах и салонах «Балтики» стюардесс, машинисток и официанток. Случались и короткие романы. Правда, мидовцы вели себя осторожно. Сам Громыко в гулянках Хрущева принимал участие только в случае крайней необходимости. И косо смотрел на тех своих сотрудников, которые, по его выражению, водили дружбу с бутылкой.

12 сентября, миновав мыс Корнуолл, «Балтика» вышла в открытый океан. Погода исправлялась, и во всю сияло солнце. Но дало себя знать тяжелое дыхание океана. Упругий ветер срывал с волн белые шапки пены, а сами волны мерно раскачивали маленькую «Балтику». Это был еще не сам шторм, а отголосок разбушевавшейся стихии на далеких северных широтах.

Берега Англии скоро скрылись. Минные тральщики сопровождения повернули домой. Но «Балтика» не осталась одинокой в океане. Всем советским судам в Атлантике был дан приказ изменить курс и находиться на всякий случай вблизи парохода. Поэтому нет-нет да и попадались на глаза Хрущеву то танкер «Черновцы», то «Белгород» — всем им Хрущев слал приветственные телеграммы. Очень он любил этот ритуал.

Здесь, на выходе в Атлантику, было получено сообщение, что американское правительство, руководствуясь интересами безопасности Хрущева, решило ограничить его пребывание в Америке строго рамками района Манхэттена в Нью-Йорке. Никита Сергеевич отреагировал удивительно спокойно.

— Я ждал этого, — сказал он. — Американцы меня боятся. Они чувствуют правду и силу нашей позиции. Вот и хотят оградить народ от встреч со мной.

Однажды Хрущеву сказали, что около «Балтики» появилась неопознанная подводная лодка. Хрущев, который редко расставался с биноклем, сразу же навел его на субмарину и уверенно определил — американская.

— Зачем она поднялась на поверхность и идет рядом с нами одним курсом? — спрашивал Хрущев и сам же отвечал: — Несомненно, это своего рода провокация, недружественная демонстрация силы. Я думаю, что американцы хотят плеснуть нам в лицо холодную воду…

Надвигавшийся шторм сильно выкосил ряды советской делегации. Лучшим барометром служил обеденный стол — все меньше и меньше людей приходило завтракать и обедать.

Сам Хрущев, хотя и оказался первый раз в океане, морской болезни не был подвержен. Даже спал еще крепче. Как пишет в своих мемуарах, «я никогда не пропускал ни завтрака, ни обеда, ни ужина. Иногда случалось, что только еще один человек сидел за столом — сотрудник какой-то братской делегации».

Даже охрана валялась в лежку. Не помогал и рецепт Молякова: «Двести граммов с утра — и так весь день». Хрущев как-то меланхолично заметил: «Водка пользуется все меньшим спросом».

Правда, один из членов «доблестной референтуры», будущий шпион Аркадий Шевченко, волей случая оказавшийся на этом корабле, пишет, что совет Молякова ему помог и он смог даже не раз поговорить с Хрущевым, пользуясь тем, что привычные его собеседники лежали в каютах. Он даже попытался посеять у Хрущева сомнения в значимости идеи всеобщего и полного разоружения, которую сам когда-то ему и подкинул. Но тщетно.

А работать приходилось, несмотря на шторм. Из Конго поступали сообщения одно тревожнее другого. Там шла гражданская война. Поэтому, свидетельствует Хрущев, на «Балтике» особенно внимательно следили за событиями, которые стремительно развивались в этой стране. Часами просиживал он с Громыко, Солдатовым, Моляковым, обсуждая ход за ходом их неожиданные повороты. Чем-то это напоминало игру в шахматы, где четыре умудренных опытом гроссмейстера азартно разыгрывают дебют, а затем и различные комбинации. Вот только с эндшпилем у них все не клеилось.

…Народ Конго под руководством своего вождя Патриса Лумумбы в начале 1960 года поднял восстание против бельгийских колонизаторов и добился независимости. Это первый ординарный ход пешкой в начале шахматной партии, так сказать, е2-е4. Встречный ход, полностью вписывающийся в эти правила: внутренние беспорядки в Конго, ввод бельгийских войск и отделение Катанги, самой богатой и независимой провинции. Далее начиналась комбинация, хотя и сложная, но внутренняя логика которой была вполне предсказуемой.

Премьер Лумумба просит ООН направить войска для восстановления целостности и порядка в стране. 14 июля 1960 года Совет Безопасности, естественно, при поддержке Советского Союза принимает компромиссную резолюцию Туниса, в которой Бельгию призывают вывести войска из Конго. Генеральный секретарь ООН по согласованию с конголезским правительством должен принять все меры для предоставления Конго «такой военной помощи, какая может оказаться необходимой…». Американский представитель тоже голосует за эту резолюцию. А Лумумба прилетает в США просить оружия и поддержки.

Все понятно. Игра идет по правилам. Лумумба — типичный представитель мелкой буржуазии, оказавшийся на гребне революционных событий, и к кому, как не к своим хозяевам, ему идти с протянутой рукой. Но дальше логика не срабатывает. В Вашингтоне Лумумбе отвечают отказом.

— Почему? — кричал Хрущев. — Объясните мне почему? Что, американцы совсем сдурели? С жиру бесятся? — И стучал своим огромным кулаком по столу.

Этот вопрос он выкрикивал еще в Москве в середине июля, когда из советского посольства в Вашингтоне пришли первые скупые сообщения о том, что американцы решили не оказывать Лумумбе никакой помощи. В чем дело?

Шеф КГБ Шелепин энергично рубил воздух рукой:

— Непременно разберемся, Никита Сергеевич, дадим указания всем нашим резидентурам…

Громыко глубокомысленно говорил о двойственном характере национально-освободительного движения, которое вызывает настороженность у Соединенных Штатов. Куба — лучший тому пример. Обожглись на молоке, дуют теперь на воду.

А секретарь ЦК Пономарев со своими партийными идеологами совсем запутались. Они объявили, что дряхлеющий американский империализм уже просто не способен ориентироваться в тонких политических процессах, загнивает.

Худо-бедно, но тогда пронесло. Все пошло по накатанной схеме. Не получив помощи в Вашингтоне, Лумумба обратился к Москве и встретил там горячую поддержку. Советская помощь в отличие от американской не заставила себя ждать — сначала экономическая, а потом и военная, включая транспортные средства и самолеты. В стране появились советские специалисты. В августе правительство СССР заявило, что окажет Конго срочную помощь в создании национальной армии.

Вскоре в Конго пришли советские корабли с тракторами и специалистами, а на аэродромах оказались советские летчики. Генеральный секретарь ООН Даг Хаммаршельд тут же выразил протест. Это вызвало гнев Хрущева. Хам, как презрительно называл его Никита Сергеевич, превратился в главного козла отпущения — пособника империализма.

Тем не менее в сентябре ситуация развивалась явно не в пользу Лумумбы. Политическую обстановку он уже не контролировал, и президент Касавубу объявил по радио о его смешении. Борьба между ними продолжалась недолго. Сержант конголезской армии Джозеф Мобуто совершил военный переворот и, объявив себя диктатором, сформировал новое правительство в основном из студентов и технических специалистов. Дальше — больше. Он потребовал немедленно закрыть советское посольство, а советским дипломатам убираться домой.

В общем, случилось так, что, пока Хрущев плыл в Нью-Йорк, собираясь поставить там вопрос об освобождении колоний, в Конго ситуация до крайности обострилась, там появились сразу три правительства — Лумумбы, Касавубу и Мобуто. В Катанге сидел Чомбе, а войска ООН толком не знали, какое правительство они теперь должны поддерживать.

Сообщение об этом калейдоскопе событий, да еще в интерпретации советских послов и резидентов КГБ, передавалось на «Балтику», и там их часами обсуждали в узком кругу. Хрущев был очень недоволен.

— Конечно, — говорил он, — заговор против конголезского народа и его вождя Лумумбы возглавляют американские империалисты. Пользуясь слабостью Хама, американцам удалось использовать в своих целях командование войск ООН, а теперь генсек уходит в кусты и с умилением смотрит, как разыгрывается последний акт конголезской трагедии. Конго ускользает из наших рук, но мы не должны мириться с этим.

Особенно он сердился на Хаммаршельда.

— Плевал я на ООН, — кричал Хрущев в гневе. — Это не наша организация. А никудышный Хам сует свой нос в важнейшие дела, которые его не касаются. Он присвоил власть, которая ему не принадлежит. За это ему придется поплатиться. Мы еще устроим ему жаркую баню…

С «Балтики» пошло указание Зорину в Нью-Йорк выразить протест Хаммаршельду, временно отозвать из Конго посольство СССР и потребовать созыва чрезвычайной сессии Генеральной Ассамблеи ООН для рассмотрения вопроса «об угрозе территориальной целостности и политической независимости государства Конго». Тогда же на «Балтике» у Хрущева родилась идея, как избавиться от Хаммаршельда и парализовать любую неугодную Советскому Союзу деятельность генсека ООН.

— Нужно, — заявил он, — предложить вместо одного генсека трех: одного от социалистических стран, другого — от западных и третьего — от нейтральных. И пусть эта тройка решает все вопросы по согласованию между собой.

Против этой идеи осторожно возражал Громыко:

— Она противоречит нашей линии препятствовать ревизии Устава ООН. Если только начать процесс изменения этого Устава, то неизвестно, что от него останется.

Но Хрущеву идея тройки пришлась по душе, и он велел включить ее в текст своей главной речи на Ассамблее.

19 сентября. Раннее утро. Набережная Ист-ривер в Нью-Йорке. Из густого тумана, опустившегося на воду, неожиданно вырастает форштевень корабля. На носу его в ряд, как на Мавзолее, стоят Хрущев, Георгиу-Деж, Кадар, Живков, Подгорный и Мазуров.

Но на пирсе практически ни души, только жмется жалкая кучка советских дипломатов и друзей из братских социалистических стран. От властей — никого. Официальная Америка встретила Хрущева холодно. Она не одобряла его импровизированного приезда в Нью-Йорк и не желала, чтобы сессия Генассамблеи превращалась в некое подобие совещания, а точнее, митинга на высшем уровне.

А тут еще неожиданная забастовка: профсоюз докеров, возглавляемый Гарри Бриджесом, который год назад так тепло приветствовал Никиту Сергеевича в Сан-Франциско, теперь в знак протеста против его приезда в США отказался принимать советский пароход. Пришлось загодя посылать советских моряков с «Балтики» на аварийных шлюпках, чтобы они первыми высадились на берег и приняли швартовы у причала. Операция эта была довольно сложной, так как им не были известны ни сила приливной волны, ни другие особенности нью-йоркской бухты. К тому же дипломаты, рьяно бросившиеся помогать матросам, только еще больше усложнили операцию высадки. К счастью, обошлось.

Хмурый Хрущев сошел на берег и осмотрелся. Пирс являл собой отвратительное зрелище. На причале, где пришвартовалась «Балтика», было грязно и запущено. Короче говоря, встретили Хрущева далеко не так, как он рассчитывал. Впрочем, во многом он был виноват сам. Еще на подходе к Нью-Йорку капитан спросил его, где просить место для стоянки судна, назвав цены от «королевской» до «угольной». Никита Сергеевич в свойственной ему манере взорвался:

— Какого черта мы должны тратить наши деньги на какой-то пирс. Какая разница, куда пристанет судно? Скажите нашему послу, чтобы он выторговал самый дешевый.

Посол Меньшиков и Зорин, который только-только был назначен советским представителем при ООН, выполнили этот наказ Хрущева буквально: пирс, который снял Меньшиков, практически был самым дешевым — им недавно вообще перестали пользоваться. Недовольный Хрущев сел в машину, и кавалькада тронулась в советское представительство на Парк-авеню.

Разумеется, в советской печати все это выглядело по-другому: «У причала с раннего утра собрались многочисленные встречающие. Развеваются государственные флаги СССР, Украины, Белоруссии, Болгарии, Венгрии, Румынии. На трапе появляется Н. С. Хрущев. Бурные аплодисменты…»

В тот же вечер Зорин пришел к Хрущеву обговорить программу его пребывания в Нью-Йорке. Вышел он от него обескураженный. Поделился с сотрудниками:

— Никита Сергеевич сказал, что хочет завтра встретиться с Фиделем Кастро. Я предложил ему пригласить кубинца к нам в представительство, а он наотрез отказался — поеду к нему сам. Я ему говорю — это невозможно. Кастро живет в Гарлеме — нищем негритянском районе. Туда белые люди не ходят. Да и не принято руководителю Советского Союза ехать к главе маленькой латиноамериканской страны, которую никто не признает. КГБ также возражало — они не смогут обеспечить безопасность. А он на нас кричал. Плевал, говорит, я на ваш протокол и безопасность. Хочу поехать к Кастро и поеду. Пусть меня американцы танками останавливают!

Замысел Хрущева был ясен. Одно дело — принимать революционера Кастро в респектабельной советской резиденции в самом фешенебельном районе Нью-Йорка, а другое дело — поехать к нему в нищий Гарлем, не чинясь ни возрастом, ни положением. Демонстративно остановившись в Гарлеме, Кастро хотел показать, что он близок простым людям. Что ж, и он, Хрущев, не брезглив к простому народу.

На следующий день, не предупредив полицию и американскую службу безопасности, Хрущев отправился в Гарлем. Он считал, что любой член делегации, приехавший на сессию Генассамблеи, имеет право свободно передвигаться по городу. Но очень скоро понял, что без содействия нью-йоркской полиции ему не обойтись.

Поначалу автомобиль спокойно ехал, застревая временами в общем потоке. Но на полдороге полиция перехватила его машину и воем сирен привела в смятение весь поток транспорта. Началась грандиозная сумятица. Известно, как разгораются страсти во время пробок. Многие вообще не понимали, из-за чего возникло это вавилонское столпотворение. Но когда поняли, то разозлились. В машину Хрущева полетели помидоры и яблоки. Спасли мастерство и хладнокровие советского шофера, а также усиленные наряды полиции.

Возле отеля «Тереза», где остановилась кавалькада машин, бурлила толпа. Грязная, заплеванная площадь, окруженная ветхими домами, была заполнена неграми, пуэрториканцами, бежавшими с Кубы контрас. Одни выкрикивали приветствия, другие — проклятья.

Охрана Хрущева пробила узкий проход в толпе и протолкнула Никиту Сергеевича в холл. Лифт поднял его на этаж к Фиделю Кастро. В небольшой комнате скопилось столько народу, что не то что сесть, стоять было негде.

Хрущев и Кастро внимательно разглядывали друг друга. Они встречались впервые — пожилой маленький толстяк с лысой, блестящей, как бильярдный шар, головой и молодой гигант с черной, как смоль, бородой и пышной шевелюрой. Когда они обнялись, то зрелище было просто уморительное. Хрущев обнимал Кастро не за плечи, а где-то у талии, а голова его оказалась у кубинского премьера под мышкой.

В конце концов набившийся в кабинет народ удалили, и они остались одни. Беседа была недолгой. Но оба лидера остались ею довольны.

— Я считал своим долгом, — сказал Хрущев корреспондентам, — нанести визит этому героическому человеку, который поднял знамя борьбы кубинского народа за свою свободу и независимость, борьбы бедных против богатых и обеспечил победу трудового народа.

А американцам, которые внимательно следили за всеми маневрами Хрущева, эта встреча, конечно, не понравилась. Как записал в своих мемуарах Эйзенхауэр, она усилила их подозрения, что Кастро является коммунистом…