Тысяча и один день Никиты Сергеевича

ИГРА В КОШКИ-МЫШКИ

… Фрэнсис Гарри Пауэрс, с трудом управляя парашютом, приземлился на свежевспаханном поле, чуть-чуть не зацепив линию высоковольтной передачи. Неподалеку тарахтел трактор. Удар о вражескую землю был настолько сильным, что его бросило вперед и он едва не стукнулся о нее головой. На несколько секунд он даже потерял сознание. В ушах стоял звон, а кровь бешено пульсировала в висках, когда он ошарашенно смотрел на человека в ватнике, который пытался помочь ему встать на ноги. В это время другой человек в ватнике пытался удержать парашют.

Подошли еще два колхозника, они помогли Пауэрсу отцепить стропы и снять шлем. Постепенно вокруг него собралось около полусотни человек, которые что-то спрашивали. Пауэрс только мотал головой, а сам мучительно соображал: что делать? На ум ничего путного не приходило. Только сейчас он сообразил, что летчиков толком не инструктировали, как поступать, если попадут в плен. Вроде бы ему нужно говорить, что совершал обычный полет по сбору метеорологических данных, но у него вышел из строя компас и он заблудился. Правда, один офицер разведки как-то бросил: «Лучше рассказать им все как есть, потому что они захотят получить информацию любым способом».

Происходило это на краю глухой русской деревушки Поварня. Ехал простой рабочий Леонид Чужакин на совхозном «Москвиче» по каким-то нехитрым делам, как вдруг из крайней избы выскакивает его давний знакомый Владимир Сурин и кричит.

— Поехали летчика спасать!

Чужакин огляделся. Небо было ясным и чистым. Только вдалеке белым облачком виднелся парашют, который медленно опускался к берегу речки там, где ее пересекала высоковольтная линия. Не раздумывая он погнал машину прямо в поле.

Когда подъехали, летчик уже приземлился, барахтаясь на земле, а местный рабочий Петр Осабин пытался погасить парашют. Чужакин и Сурин помогли пилоту встать на ноги и снять шлемофон с каской.

Мы спросили его, рассказывал Чужакин, кто он такой, но он ничего не ответил. Тогда мы поняли: он — иностранец. Это насторожило нас, мы решили его задержать и отобрать висевший на поясе длинноствольный пистолет в кожаной кобуре.

Пока Пауэрс беспомощно соображал, как быть, два здоровых мужика взяли его под руки и затолкали на заднее сиденье старенького автомобиля, а сами сели по бокам. Машину сильно трясло на ухабах, а они с любопытством рассматривали длинноствольный пистолет. Внимание привлекли три буквы — USA. Водитель написал их пальцем на пропыленном ветровом стекле. Пауэрс угрюмо кивнул головой. Русские переглянулись. Один из них сказал;

— Ага, американец.

Сначала Пауэрса привезли в правление совхоза. Там его обыскали и обнаружили золотые часы, цепочки, валюту. На том же стареньком «Москвиче» его отвезли в расположение ближайшей воинской части, но допросить не могли — никто не говорил по-английски. Хотя и без допроса все было ясно: трактористы привезли остатки самолета. В полной сохранности оказалась катушка с отснятой им пленкой и другие шпионские причиндалы.

После долгих телефонных перезвонов Пауэрса снова затолкали в автомобиль. На этот раз под охраной двух солдат его привезли в Свердловск. Улицы города были украшены флагами и переполнены толпами празднично одетых людей. И только тут до Пауэрса дошло, на какой праздник он попал без приглашения и столь необычным образом.

В Свердловске он, естественно, оказался в местном отделении КГБ.

— Вы американец? — услышал он по-английски.

Пауэрс даже вздрогнул. Впервые после Пешавара он услышал родную речь.

Разумеется, никто не поверил легенде о сборе метеоданных и поломке компаса. На столе лежала его карта полета, на которой четкими ломаными линиями был вычерчен маршрут от Пакистана до Норвегии. Рядом высилась груда валюты разных стран, среди которой поблескивали франки в прозрачных целлофановых пакетах. Особенно бестолковыми в этой груде выглядели семь женских золотых колец. Кто-то достал удостоверение личности пилота. В нем указывалось, что его предъявитель является гражданским служащим американских военно-воздушных сил.

— А, ВВС, ВВС! — закричали со всех сторон.

Тогда Пауэрс объяснил, что он всего лишь гражданский пилот, нанятый ЦРУ. Лица людей, находившихся в комнате, помрачнели. Новые звонки по телефону. Пауэрса снова сажают в машину и везут на аэродром, где его ждет пассажирский самолет. Первые сиденья отгорожены занавеской. Туда усадили Пауэрса, а вокруг него несколько человек в штатском.

— Куда мы летим? — робко спросил он.

— В Москву.

Пауэрс был убежден, что его часы сочтены.

… На Красной площади в Москве царил праздник. Ласково пригревало солнце, и улицы столицы были заполнены толпами ликующих людей — это был один из самых любимых праздников.

На трибуне Мавзолея стояли улыбающиеся Хрущев, Ворошилов, Косыгин, Микоян и другие руководители партии и правительства. Вместе с ними почетный гость из ГДР Отто Гротеволь.

Начался военный парад. Суровый и тучный министр обороны Малиновский прокричал властным голосом, усиленным через динамики, речь, в которой говорилось, что влиятельные американские круги не отказались от пресловутой политики «с позиции силы». Всевозможными путями они противодействуют оздоровлению отношений между государствами. В этих условиях СССР ничего не остается, как заботиться об оснащении войск современным вооружением, совершенствовать воинское мастерство. И как бы в подтверждение его слов на Красную площадь выползли тяжелые ракеты.

Их сменила демонстрация трудящихся. С первого взгляда могло показаться, что люди идут по площади огромной ликующей толпой. Но, приглядевшись, легко было заметить, что движутся они стройными колоннами по шесть человек в ряд, отделенные друг от друга сплошными цепочками людей в штатском. Над колоннами реяли портреты вождей и транспаранты с лозунгами. В них провозглашалось многообразие политических задач дня:

«Пролетарии всех стран, соединяйтесь!» «Больше удобрений для сельского хозяйства!» «Требуйте скорейшего заключения Германского мирного договора!»

«Боритесь за полное окончание „холодной войны“ и ослабление международной напряженности!»

В этот момент на трибуну Мавзолея поднялся главнокомандующий противовоздушной обороной страны маршал Бирюзов. Многие обратили тогда внимание — маршал был не в парадной, а полевой форме. Он подошел сзади к Хрущеву и стал шептать на ухо:

— Самолет сбит. Летчик взят в плен и сейчас допрашивается. Мы разместили наши средства ПВО в шахматном порядке так, чтобы У-2 проходил от одной установки к другой. Когда он попал в радиус действия одной из них, были выпущены две ракеты. Самолет был сбит первой. Вторая была выпущена для страховки, чтобы быть уверенными, что нарушитель не уйдет.

Хрущев сдернул с головы свою серую шляпу и, широко улыбаясь, стал ею размахивать. Потом пожал маршалу руку и поблагодарил за прекрасную новость.

Юлия Хрущева вспоминает:

— Зная, как отец был раздражен, я все время наблюдала за ним. С трибуны наискось мне были видны только часть лица и шляпа. Неожиданно его лицо закрыла военная фуражка — я думала, что это маршал Малиновский ему что-то докладывает. Но, хотя микрофон был включен, не было слышно, что он говорит. Зато вся площадь услышала торжествующий возглас отца: «Молодцы!!!»

После парада вся большая семья Хрущевых поехала на дачу обедать. Его зять Н. П. Шмелев потом рассказывал, что Хрущев был сильно возбужден.

— Он был какой-то взвинченный. Уселся за праздничный стол и все повторял: «Утром сбили американский самолет под Свердловском. Вот и хорошо — теперь уж Эйзенхауэр точно не приедет».

А президент США Дуайт Эйзенхауэр в это время крепко спал в своей загородной резиденции.

Накануне он отдыхал и полностью отключился от текущих дел. После обеда немного вздремнул. Потом пошел ловить рыбу в одном из горных ручьев. Рыбалка оказалась на редкость удачной: президент поймал тридцать форелей!

Пребывая по этому поводу в прекрасном расположении духа, поужинал вечером в семейном кругу и потом допоздна смотрел новый американский фильм «Апрельские дождики».

Проснувшись, пошел бродить один по горным тропинкам, потом сыграл несколько лунок в гольф. Когда же приступил к своему любимому занятию — стрельбе по тарелочкам, — к нему подошел адъютант и передал трубку переносного телефона. Звонил его помощник генерал Эндрю Гудпастер, который коротко доложил:

— Один из разведывательных самолетов, совершавших запланированный полет, просрочил все сроки с возвращением и, очевидно, пропал.

Эйзенхауэр внимательно посмотрел на адъютанта своими большими, несколько навыкате, глазами и сказал:

— Если этот самолет разбился в России, нужно ждать бури.

… В Москве Пауэрса сразу же отвезли на Лубянку. Была ночь, облицованное серым гранитом мощное здание КГБ мрачно возвышалось над окружающими домами. Там Пауэрса переодели в обычный костюм и сразу же повели на допрос. Он сидел в торце длинного стола, вдоль которого, судя по погонам, разместились высокие чины из КГБ и ГРУ.

— Фамилия? Национальность? Звание? С каким заданием были направлены в Советский Союз? — Вопросы сыпались один за другим.

Пауэрс не стал запираться. Если русские спросят его о том, что они уже сами наверняка знают, например маршрут полета, он будет говорить правду, а там видно будет. Пока же он решил прикинуться простым летчиком, которого наняли совершить этот полет. Он ничего не знает потому, что в его обязанности входило только нажимать кнопки.

Но на этой версии он долго не продержался. А все из-за пустяка. В самый разгар допроса, когда, как ему казалось, он убедительно рассказал, что и знать не знает, какая аппаратура была установлена на борту самолета, кто-то, покопавшись в его снаряжении, разложенном тут же на столе, вытащил булавку со смертельным ядом. Пауэрс не на шутку испугался. Только не хватало, чтобы к шпионажу было добавлено обвинение в убийстве! Он тут же взволнованно предупредил, чтобы с булавкой обращались осторожно. Предостережение было сделано вовремя, но раскрыло самого Пауэрса.

После трех часов допроса Пауэрса отвели в камеру. Стальная дверь захлопнулась. На потолке тускло светила лампочка без абажура. В ушах у него еще звучали вопросы. Все они были ему понятны. Кроме одного:

— Почему полет проводился в сроки, столь близкие к началу встречи на высшем уровне? Было ли это преднамеренной попыткой сорвать саммит?

Ричард Биссел, начальник Специального управления ЦРУ по руководству полетами У-2, решил действовать.

Прежде всего он достал из сейфа старое, приготовленное еще несколько лет назад сообщение для печати на случай, если У-2 потерпит аварию в Советском Союзе. Разумеется, теперь его надо было переработать. Но Биссел был убежден: версия должна оставаться прежней. Пилот, совершавший обычный метеорологический полет, заблудился из-за неполадок с навигационным оборудованием, пересек по недоразумению советскую границу и был сбит. Обломки самолета русские увезли в глубь страны, чтобы обвинить американцев в шпионаже. Он был убежден, что Советский Союз никогда не сможет доказать этого.

Однако это при условии, что летчик погиб.

Весь день 2 мая Москва и Вашингтон напряженно приглядывались друг к другу: кто сделает первый шаг.

Пауэрса допрашивали уже вторые сутки. Он не запирался. И чем больше говорил, тем яснее становилось, что его полет — не случайность, а одна из регулярных шпионских миссий по раскрытию самых сокровенных тайн Советского Союза — размещения его ракет.

Вечером, когда стемнело, Пауэрса посадили в большой черный лимузин с шестью охранниками и повезли по праздничной Москве. Улицы были заполнены толпами людей, которые шумно веселились, танцевали, пели песни. Впервые он видел Кремль, разукрашенный гирляндами огней, Университет на Ленинских горах и праздничный город внизу: сверкающий разными гранями улиц, как алмаз.

Сначала Пауэрс нервничал — зачем весь этот спектакль? Но потом успокоился. В голове мелькнула мысль: «А может быть, они привезут меня в Париж и скажут: „Вот, Айк, посмотри на своего американца“».

В Вашингтоне, разумеется, всего этого не знали, но каких-нибудь признаков напряженности в Москве не обнаружили. Праздники шли своим чередом. Для участия в выставке «Чехословакия-1960» прибыла солидная делегация во главе с президентом Новотным.

В американской столице хотели верить, что так будет и дальше. Русские сбили этот проклятый самолет и успокоились. Хрущев всегда добивался встречи в верхах и теперь не захочет раздувать скандал, а то и вообще смолчит, ограничившись каким-нибудь злым намеком во время встречи с Эйзенхауэром.

Наступило 3 мая. Вашингтон не мог более ждать. Управление аэронавтики — НАСА — опубликовало следующее заявление: «Исследовательский самолет У-2, принадлежащий НАСА и совершавший полет в Турции по совместной программе службы погоды НАСА и ВВС США, по-видимому, упал в районе озера Ван, Турция, около 9 часов в воскресенье 1 мая. Во время полета в Восточной Турции пилот сообщил по аварийной связи, что испытывает трудности с кислородом. Полет совершался из Аданы с целью сбора данных по выяснению воздушных турбулентностей».

Американская печать не обратила внимания на это сообщение. А Москва загадочно молчала. Ни одного словечка, которое могло бы насторожить.

С утра Хрущев принял французского посла Дежана, был весел и спокоен, по-видимому, ничто не омрачало его жизнь. А потом весь день занимался чехословацкими друзьями. Дал им завтрак в Кремле, ездил в Сокольники открывать выставку. Вечером был на приеме в чехословацком посольстве, где хорошенько выпил.

В общем, ничто не предвещало бури. Правда, потом задним числом вспоминали, что в тот вечер на чехословацком приеме, переходя от одной группы к другой, Никита Сергеевич говорил, что на Верховном Совете послезавтра он скажет нечто важное. Но в Советском Союзе на всех сессиях Верховного Совета всегда говорили что-нибудь «очень важное».

Поэтому внимания на это тогда никто не обратил.

4 мая. Москва молчала. Утренние газеты сообщали, что Главком ВВС Вершинин, а с ним девять генералов и полковников посетят США, как и планировалось, 14 мая. Из Женевы тоже успокоительная информация. Царапкин дал согласие на американское предложение о проведении встречи экспертов по программе исследований… Значит, все нормально?

С утра в Кремле заседал Пленум ЦК, который затянулся до поздней ночи. Прервались только на пару часов, чтобы дать возможность Хрущеву съездить во Внуково проводить чехословацкую делегацию. Шли крупные кадровые передвижки. Из Президиума были выведены Беляев и Кириченко. Вошли — Косыгин, Полянский, Подгорный. Казалось, Хрущев укрепил свое положение. Но на самом деле его позиции размывались.

Конечно, нельзя сказать, что новые члены Президиума были явными противниками Хрущева. Нет. Как и все, они воздавали ему хвалу, но они не были его людьми. Скорее, их можно было назвать независимыми, играющими собственную игру в сложном пятиугольнике борьбы за власть: Хрущев — Козлов — Брежнев — Суслов — Шелепин.

Пользуясь выражением Черчилля, можно сказать, что это была борьба бульдогов под ковром. Началась она с секретариата ЦК. Хрущев любил поворчать, что этот орган, громоздкий и неуправляемый, нередко дублирует Президиум и его нужно сократить. Но секретариат состоял в основном из его людей, и он не раз использовал его для давления на нелояльных членов Президиума и проталкивания нужных ему решений. Теперь Козлов и Суслов преподнесли Хрущеву его же идеи, но с конкретным предложением: сократить секретариат вдвое, убрав из него Кириченко.

На пленуме было принято решение — вывести из состава секретариата пять человек. Все они оказались твердыми сторонниками Хрущева. Брежнев сменил старенького Ворошилова на посту Председателя Верховного Совета. Косыгин стал первым заместителем Председателя Совета Министров. Мадам Фурцева неожиданно для себя оказалась в кресле министра культуры.

Но главным итогом пленума было, пожалуй, возвышение Фрола Романовича Козлова — он стал вторым секретарем ЦК, а значит, уже официально первым после Хрущева человеком в стране.

Конечно, интеллектуалом его назвать было бы грешно, но дело свое он знал и сразу же стал подминать под себя отделы ЦК и обкомы партии. Принадлежал он к той славной когорте администраторов-управленцев, которые умело приспосабливались к переменчивой обстановке и крутым хрущевским поворотам. Но в работе был четок, собран и не боялся брать на себя ответственность.

В политическом спектре он тяготел к сталинистам, но открыто этого не показывал, прикрываясь формулировками «есть мнение», «не надо забегать вперед», «не искривлять линию» и т. д.

В общем, если Кириченко слепо подчинялся Хрущеву, то Козлов проявлял некую самостоятельность. Неудивительно, что очень скоро между ними пробежала черная кошка.

Впрочем, тут, наверное, уместнее говорить не о кошке, а о свинье. Охотились они на кабанов в Беловежской пуще в Белоруссии, оба были азартные охотники. Ну, кабана на них конечно же выгнали. Оба выстрелили. Зверь упал замертво.

— Хорошего кабана я завалил! — радостно закричал Козлов.

— Нет, это я его застрелил, — насупился Хрущев.

Стали спорить — оба упрямы и самолюбивы. Тогда Хрущев достает из патронташа пули и говорит:

— Вот мои пули, а вот его — режьте кабана!

Кабана разрезали, провели экспертизу, и оказалось, что сразила зверя пуля Хрущева.

После этого Никита Сергеевич приказал помыть пулю и долго носил ее в кармане. Как станет Козлов с ним спорить, Хрущев вытащит пулю и катает по столу — играет. При виде ее Фрол Романович мертвел лицом и замолкал. Как тут не вспомнить о гоголевских Иване Ивановиче с Иваном Никифоровичем?

В разгар игры в кадровые перестановки Хрущев неожиданно обратился к пленуму:

— Товарищи, гвоздем завтрашней сессии Верховного Совета станет вопрос об американском шпионском самолете, который мы сбили на Урале. Я информирую депутатов, что Соединенные Штаты послали шпионский самолет в глубь территории СССР, и объявлю, что наши доблестные ракетчики сбили нарушителя. Но я не буду говорить им, что летчик жив и сидит у нас на Лубянке. Пусть это будет пока нашей тайной. А потом мы преподнесем американцам сюрприз.

Сначала члены ЦК оцепенело молчали. Потом, когда замысел Хрущева дошел до них, раздались аплодисменты. Позднее в своих задиктовках Хрущев расскажет: «Нашим намерением было сбить с толку правящие круги США. Пока американцы считают, что пилот погиб, они будут продолжать рассказывать сказки о том, что, по-видимому, он случайно сбился с курса, был сбит и упал в горах на советской стороне границы. А когда заврутся совсем, мы откроем, что в действительности пилот жив и вместе с ним в наших руках его шпионское снаряжение».

Так начиналась сложная комбинация, задуманная Хрущевым. Его не столько волновали американцы, хотя обида на них была очень сильна, сколько он выводил самого себя из-под удара. Разыгрывая эту комбинацию, хотел предстать перед Советской страной не как беспомощная жертва американского коварства, а как уверенный в себе лидер, который держит в руках ситуацию и сумел защитить Родину, сбив шпионский самолет. Более того, он заманил американцев в ловушку, заставив лгать всему миру, что это был обыкновенный полет для сбора метеоданных. А потом разоблачил как бессовестных лгунов, виновных в шпионаже. В общем, око за око, зуб за зуб. Но в конце концов он, Хрущев, благосклонно примет извинения американского президента и поедет в Париж как победитель.

Утром 5 мая в Кремле началась сессия Верховного Совета СССР. Появление Хрущева на трибуне, как всегда, было встречено бурей аплодисментов.

Два часа рассказывал он депутатам, как хорошо обстоят дела в Советском Союзе. Так хорошо, что в самом недалеком будущем мы выйдем на уровень производства и потребления США, самой богатой капиталистической страны в мире. И чтобы ни у кого не было сомнений в этом, он тут же объявил об отмене налогов на зарплату рабочих и служащих.

Зал буквально раскалывался от аплодисментов. Объявили двадцатиминутный перерыв. Но после перерыва на трибуну снова поднялся Хрущев. Пробежав взглядом ряды ликующих депутатов, Никита Сергеевич остановился на ложе для почетных гостей, где находился американский посол Лэллуин Томпсон. Не чувствуя беды, тот с любопытством созерцал этот бурлящий зал, казавшийся ему немного диковатым, и спокойно улыбался.

А Хрущев, распаляясь, как он это умел, гневом, сверлил взглядом американского посла и ледяным тоном бросал в зал тяжелые, как глыбы, обвинения: распоясавшаяся американская военщина послала шпионский самолет в глубь Советского Союза в священный для нашего народа и трудящихся всех стран день 1 Мая. Правительство приказало сбить самолет! Это задание выполнено — самолет сбит!

Хороший оратор был Хрущев. И голос вроде бы тонковат, и говорил неграмотно, с грубейшими ошибками, но аудиторией управлять умел. Мог, когда хотел, заставить ее и смеяться, и аплодировать.

Вот и сейчас зал встретил его слова бурными, продолжительными аплодисментами. Гремели возгласы: «Правильно! Правильно! Позор агрессору!»

Азартный человек был Никита Сергеевич. Казалось бы, холодным умом два дня рассчитывал все возможные ходы. Но теперь увлекся, как на волчьей охоте, — глаза горят, весь кипит страстью, — загнать зверя, зафлажить его со всех сторон. Да и зал уже вошел в азарт охоты и страстно требовал крови. Однако вовремя остановился Хрущев, продолжал уже вполне спокойно:

— Возникает вопрос, кто же послал этот самолет в пределы Советского Союза? Был ли он послан с санкции президента Соединенных Штатов или же этот агрессивный акт был совершен милитаристами из Пентагона без ведома президента? Если подобные действия совершаются американской военщиной на свой страх и риск, то это должно особенно глубоко встревожить мировую общественность.

По сути дела, Эйзенхауэру предлагался выход из создавшегося положения. В зафлаженном лесу Хрущев намеренно оставляет проход, через который хитрый волк может уйти из загона. Президенту нужно лишь сказать, что он и знать ничего не знал об этом У-2, и свалить все на Пентагон.

Стоит ли говорить, что корреспонденты тут же помчались передать сенсационное заявление Хрущева.

Вечером в тот же день эфиопский посол давал прием в гостинице «Советская». Москва в те годы жила активной светской жизнью. Приемы давались часто, и на них нередко бывали высшие руководители Советского Союза. А гостиница «Советская» в Москве тогда пользовалась особым расположением. На ее месте когда-то находился знаменитый еще до революции своими лихими загулами гостиный двор «Яр», где пел цыганский хор Ильи Соколова и происходили всякие невероятные приключения. Однажды, было это в стародавние времена, похоронная процессия, шествовавшая на Ваганьковское кладбище, неожиданно остановилась у дверей ресторана, и гроб пронесли в самый большой кабинет. Там «мертвец» встал из гроба, скинул саван и, оставшись в модном сюртуке, к веселию присоединился.

Совершенно невероятное приключилось в гостинице «Советская» и вечером 5 мая 1960 года. Поначалу было все как положено. Пили водку и шампанское. К винам отношение было пренебрежительное — квас. Огромный стол в конце зала, сверкавшего люстрами, ломился от блюд с черной икрой, розовой семгой и белоснежной осетриной. За ним на почетном месте стоял хозяин, эфиопский посол в белом бурнусе, и главные гости, среди которых грузной фигурой выделялся заместитель министра иностранных дел Я. А. Малик. Еще со сталинских времен он был знаменит тем, что любил произносить разгромные ругательные речи. После Вышинского не было, пожалуй, другого такого мастака «врезать» американскому империализму, как Малик.

После выступления Хрущева в зале царил ажиотаж — только и разговору было о его гневном разоблачении коварных американцев. Посол Томпсон понуро стоял в сторонке и, вопреки обычаю, к Малику не подходил. А вот другие послы, как мухи, вились вокруг Малика, задавая всякие вопросики с подковыркой: откуда, мол, советский премьер так уверен, что самолет этот американский. А далеко ли он залетел на территорию Советского Союза? Может быть, это всего лишь незначительная ошибка и летчик просто сбился с курса? Особенно донимал его иранский посол Ансари, который утверждал, что один случайный самолет — это еще не агрессия.

От этих вопросов Яков Малик багровел и наливался яростью.

— Данных в нашем распоряжении достаточно, — злорадно кричал он, — и мы докажем, кто виноват!

В этот момент его отозвал в сторону дуайен дипломатического корпуса шведский посол Рольф Сульман. Среднего роста, чуть полноватый, с круглым улыбчивым лицом, он излучал саму доброжелательность. Полстолицы были его хорошими знакомыми. Он был вхож к советскому руководству, и сам Хрущев не раз беседовал с ним наедине. Кроме того, Сульман хорошо говорил по-русски, жена у него была русской, а дети ходили в советскую школу, явление для Москвы конца пятидесятых совсем неординарное.

Малика он сразу успокоил, назвав полет У-2 более чем странным, провокационным актом. Но потом шведский посол все в той же доброжелательной манере поинтересовался, есть ли у Советского Союза веские основания для того, чтобы поднять этот вопрос в Совете Безопасности?

Малик взорвался:

— Да оснований больше чем достаточно! Самолет залетел очень далеко в воздушное пространство СССР, когда был сбит. А летчик выпрыгнул с парашютом и находится в надежных руках. Он будет допрошен и даст показания!

Это была сенсация. То, что летчик жив, коренным образом меняло картину.

В тот же вечер Сульман сообщил эту новость американскому послу Томпсону и французскому послу Дежану. Томпсон остолбенел: может быть, Хрущев блефует? Или столь необычным путем хочет дать сигнал Эйзенхауэру? Такие люди, как Малик, ничего просто так не делают. И если надо, умеют держать язык за зубами. А если пилот действительно жив? И находится у русских? Какой же нелепой комедией будут тогда выглядеть американские заявления о метеорологическом полете и заблудившемся самолете!

Томпсон поспешил в посольство и послал телеграмму в Вашингтон с грифом «сверхсрочно». В ней он кратко сообщил, что сам слышал, как Малик сказал на приеме шведскому послу, что пилот жив и допрашивается. По его мнению, Малик не мог проговориться, такое с дисциплинированными советскими дипломатами случается крайне редко.

Утром следующего дня на стол Хрущеву был положен доклад КГБ. В нем сообщалось: вчера во время эфиопского приема Малик сказал шведскому послу Сульману о том, что американский летчик жив и находится в наших руках. И что Сульман немедленно сообщил об этом Томпсону.

Никита Сергеевич пришел в ярость: весь его хитрый план заманить американцев в ловушку рушится из-за какого-то болтуна! Он вызвал Малика и полчаса кричал на него и даже топал ногами. Малик упал на колени и, размазывая слезы по мордастой физиономии, просил простить его, обещая больше никогда не выдавать государственной тайны.

Хрущев был непреклонен:

— Гнать его в три шеи и с работы, и из партии.

Теперь персональным делом Малика занялся председатель Комиссии партийного контроля, с виду благообразный, Н. М. Шверник. Поначалу Малик пробовал выкручиваться: с Сульманом я действительно говорил, но то, что летчик жив, высказывал в предположительном плане. Однако очень скоро, увидев, что его оппонент располагает данными КГБ, сдался и признался: да, был грех, проболтался.

Хрущеву он пишет покаянное письмо, которое может служить своего рода образчиком эпистолярного творчества такого жанра.

«Дорогой Никита Сергеевич. У меня случилось большое несчастье, страшное горе. Допустил громадную ошибку, совершил серьезный проступок перед партией и государством. Заслужил наказание. Любое осуждение и наказание партией восприму как должное и справедливое. Прошу пощады. Прошу принять во внимание мою честную, преданную, самоотверженную работу на благо партии и Родины в течение всей моей жизни. Прошу Вас, как просил бы в минуту великого неутешного горя отца родного, дать мне возможность оправдать высокое доверие Партии и лично Ваше, дорогой Никита Сергеевич!

Искренне, глубоко от всего сердца бесконечно рад, что Вы так гениально и до конца разоблачили злейших врагов нашей Родины — американских агрессоров, посягнувших на священные рубежи и воздушное пространство великого Советского Союза. Я. Малик, член партии с 1938 года».

К этому времени Хрущев уже отошел, видимо, и Громыко уговорил. Решением Президиума ЦК 12 мая Малику вкатили «строгача» и оставили служить в МИДе в прежней должности. Но прежде он должен был пройти унизительный разбор персонального дела по месту работы. Происходило это так.

В высотном здании на Смоленской площади состоялся партактив. Тема его была посвящена, как это было принято в те годы, очередной кампании, на сей раз подъему сельского хозяйства. Поэтому клубный зал, построенный в виде амфитеатра, был наполовину пуст. Народ привычно скучал и, как только была принята резолюция, потянулся было к выходу. Но тут председательствующий Н. К. Тупицын неожиданно дал слово Громыко. Тот зачитал бумагу:

— «Решением Президиума ЦК заместителю министра иностранных дел Я. А. Малику объявлен строгий выговор „за разглашение секретных сведений“». — И от себя добавил:

— Пусть он лично объяснит коммунистам суть своего проступка.

Малик поднялся на сцену. На него жалко было смотреть. Казалось, он хотел вжаться в трибуну, чтобы его совсем не было видно. Лепетал нечто бессвязное, но суть сводилась к тому, что он просил собрание не лишать его доверия, потому что в прошлом никогда не нарушал святости государственной и партийной тайны. Даже тогда, когда за полгода до предстоящей войны с Японией Сталин поставил его в известность об этом, он никому не рассказал. «Простите меня, — закончил он — я больше никогда не буду…»

Для дипломатов, сидящих в зале, это было как удар грома среди ясного неба. Еще бы — такое не увидишь и в века: «персональное дело» заместителя министра, обвинявшегося в разглашении государственной тайны! Кто-то злорадно посмеивался. Но большинство молчало, явно угнетенное этим постыдным зрелищем.

Первые сообщения о разгромной речи Хрущева на Верховном Совете, обгоняя медленное движение солнца, стали поступать в Вашингтон рано утром 5 мая. Но, как нарочно, на это утро была назначена учебная ядерная тревога. Все руководство Америки перебралось на секретный командный пункт в тоннель, пробитый в отрогах Голубого хребта. Поэтому с большим опозданием президент собрал в подземном убежище руководителей госдепа, Минобороны и разведки. Гудпастер зачитал заключительную часть доклада Хрущева. Стояла мертвая тишина. Ее разорвало чье-то восклицание: нужно немедленно отвергнуть все хрущевские обвинения.

Эйзенхауэр не согласился:

— Было сделано заявление НАСА — этого на сегодня достаточно. Нужно помолчать, пока мы не узнаем, что намерен предпринять Хрущев.

Однако все высказались за то, чтобы сделать еще одно заявление: молчание может быть воспринято как признание вины. Президент нехотя согласился и попросил госсекретаря Диллона написать проект текста. А чтобы не было разнобоя, поручил госдепу, и только ему, заняться информированием общественности об инциденте с У-2.

Через пятнадцать минут все уселись в вертолеты и полетели обратно в Вашингтон. Там уже началась буря. Журналисты осаждали пресс-секретаря президента Хеггерти, требуя разъяснений, а тот ничего не мог им сказать. Поэтому, как только Эйзенхауэр появился в Вашингтоне, Хеггерти бросился к нему в кабинет. Сказал, что положение очень серьезное, и умолял его выступить перед прессой. Но президент отказался.

Пресс-секретарю пришлось сообщить журналистам, что ведется тщательное расследование, а результаты будут опубликованы Управлением по аэронавтике и государственным департаментом. Но такое разъяснение породило еще больше вопросов. Корреспонденты бросились в НАСА и потребовали заявления.

— Какого заявления? — удивленно спросили там.

— Заявление, которое, как сказал нам Джим Хеггерти, вы должны опубликовать.

Но в НАСА ничего не знали ни о каком заявлении. Последовали звонки в Белый дом, и после этого представитель НАСА, вернувшись к корреспондентам, смущенно объяснил, что заявление, которое они просят, будет опубликовано в 1.30 пополудни. Журналисты почувствовали, что запахло жареным.

А в это время в своем кабинете на пятом этаже в госдепартаменте Диллон, прижав плечом телефонную трубку к уху, писал это злосчастное заявление, одновременно обговаривая его содержание с Алленом Даллесом. Времени у них было в обрез. Оба сошлись на том, что чем меньше будет сказано, тем лучше.

Поэтому заявление, которое зачитал пресс-секретарь госдепартамента Уайт, было коротким и, по сути дела, не содержало ничего нового по сравнению с тем, что было объявлено НАСА 3 мая. Очень осторожно признавалась возможность того, что из-за неполадки в аппаратуре снабжения кислородом, которая привела к потере сознания пилота, самолет продолжал автоматический полет на значительное расстояние и случайно нарушил советское воздушное пространство.

Посыпался новый град вопросов. Но Уайт повторил, что все подробности журналисты узнают от НАСА.

В обещанное время в НАСА была проведена пресс-конференция. Однако поднадоевшие объяснения о потере сознания бедным летчиком, совершавшим-де обычный рейс для сбора метеоданных, журналистов явно не удовлетворяли. Из зала требовали подробностей.

— Почему полет проводился вблизи советской границы?

— Ну, — засмущался пресс-секретарь Бонней, — погодные исследования проводятся нами по всему миру.

— Какая аппаратура была на борту самолета?

— Там были разные приборы, но не камеры для разведсъемки. Приборы, установленные на самолете У-2, позволяют получить более точные сведения о турбулентности воздуха, конвективных облаках, ветровом сдвиге, струйных течениях и таких широко распространенных метеорологических явлениях, как тайфуны. Национальное управление использует также этот самолет для получения сведений о космических лучах и концентрации некоторых элементов в атмосфере, в том числе озона и водяных паров.

В госдепе Диллон разговаривал по телефону с Алленом Даллесом, когда секретарь положил перед ним телетайпную ленту с отчетом о пресс-конференции в НАСА. Проглядев ее, Диллон схватился за голову.

— Боже мой, — крикнул он в трубку. — Посмотрите телетайпную ленту!

Шестого мая в обеденный перерыв между заседаниями Верховного Совета Хрущев в кремлевском кабинете с интересом читал материалы пресс-конференции НАСА. На столе перед ним лежали протоколы допроса Пауэрса и кипа фотографий, сделанных с фотопленки, найденной в обломках У-2. Вокруг стола с каменными лицами сидели Малиновский, Громыко, Шелепин и Ильичев.

— Так, — сказал Хрущев, — американцы влипли. Здорово я им ловушку расставил, и они, как глупые бычки, туда поперли. Думали, что летчик погиб и все шито-крыто. А он жив-здоров и, смотрите-ка, что наговорил.

Хрущев порылся в протоколах допроса и стал читать: — «Я должен был подняться с аэродрома в Пакистане, пересечь государственную границу СССР и лететь над советской территорией в Норвегию. Я должен был пролететь над определенными пунктами, из которых я помню Мурманск и Архангельск. Во время полета над советской территорией должен был включать и выключать аппаратуру над определенными пунктами, которые были показаны на карте. Я считаю, мой полет над советской территорией предназначался для сбора сведений о советских управляемых снарядах и радиолокационных станциях». — Закончив читать, потер руки. — Ну, что теперь скажете, наш дорогой друг Аллен Даллес? Попался, мерзавец, с поличным. Сейчас ему уже не отвертеться. Ведь что дураки говорят — «струйные течения», «тайфуны», «изучение космических лучей». Я им устрою «тайфун»! Они у меня покрутятся!

— Правильно, Никита Сергеевич, — поддержал его маршал Малиновский. — Вот, смотрите — это снимок нашего аэродрома, сделанный с У-2. Две белые линии — это ряды наших истребителей. А вот другой снимок — и тоже наш аэродром и самолеты на нем. Эти пленки мы проявили. Нами захвачена также магнитофонная лента с записями сигналов некоторых наших радиолокационных станций. Все это — неоспоримые доказательства шпионской работы, а не каких-то там метеорологических исследований.

Хрущев внимательно рассматривал фотографии, потом сказал:

— Ну, хорошо, завтра им будет баня!

А в Вашингтоне президент с удивлением читал шифровку из Москвы от посла Томпсона, в которой сообщалось, что Малик в беседе со шведским послом сказал, что пилот жив.

— Невероятно, — только и мог произнести Эйзенхауэр.

Случилось то, чего он боялся больше всего. Но может быть, это просто слухи? Или дезинформация, специально запущенная КГБ, чтобы замутить воду?

Нет, Томпсон не ошибся. 7 мая, подводя итоги работы сессии Верховного Совета, Хрущев извинился перед депутатами за то, что два дня назад не сказал им всей правды.

— Летчик жив и здоров, — заявил он, улыбаясь во весь рот, — а обломки самолета находятся у нас. (Смех. Продолжительные аплодисменты.) Это мы сделали сознательно потому, что если бы мы все сообщили сразу, тогда американцы сочинили бы другую версию. (Смех в зале. Аплодисменты.)

Зовут этого летчика Фрэнсис Гарри Пауэрс. Ему тридцать лет. По его заявлению, он является старшим лейтенантом военно-воздушных сил Соединенных Штатов Америки, где служил до тысяча девятьсот пятьдесят шестого года, то есть до тех пор, пока не перешел на службу в Центральное разведывательное управление…

Самолет имел задачу пересечь всю территорию Советского Союза от района Памира до Кольского полуострова в целях разведки военных и промышленных объектов нашей страны с помощью фотографирования.

И Хрущев стал демонстрировать залу фотографии аэродромов, бензоскладов и промышленных предприятий. Правда, фотографии были небольшими, и из зала никто их разглядеть не мог. Но выглядело это впечатляюще.

— Вот какие «пробы воздуха» брал американский самолет-разведчик, и брал их не над озером Ван в Турции, а совсем в иных местах, — закончил Хрущев.

Посол Томпсон на этот раз в Кремль на сессию Верховного Совета не пошел, а послал вместо себя второго секретаря. Но внимательно смотрел репортаж с сессии по телевизору. В Вашингтон послал телеграмму с очень точной оценкой ситуации:

«Наблюдая по телевизору Хрущева, который произносил сегодня свою речь в Верховном Совете, было очевидно, что он полностью доволен устроенным им представлением… Не подлежит сомнению, что мы очень многое потеряли в глазах советского общественного мнения и. возможно, всего мира.

Наиболее опасно в поведении Хрущева — это то, что он понимает: достичь прогресса на саммите ему не удастся. И потому он хочет использовать инцидент для подготовки общественного мнения к неминуемому кризису… Я также не могу не думать, хотя сведений тому немного, что у Хрущева существуют определенные внутренние трудности, и этот инцидент дает ему удобный предлог отвлечь от них внимание.

Судя по показаниям, которые приводил сегодня Хрущев на Верховном Совете, я сомневаюсь, что мы можем и далее отрицать обвинение в преднамеренном облете. Хрущев сам указал основную дилемму: должны ли мы отрицать, что президент в действительности знал об этой акции».

Блестящая телеграмма. Ее можно демонстрировать в дипломатических учебниках как своего рода образец. В трех коротких абзацах сделан глубокий анализ ситуации и серьезные выводы, на которые решится не каждый посол. Острым чутьем дипломата, хорошо знакомого с ситуацией в стране, Томпсон верно нащупал истинные причины происходящих событий.

В общем, нужно сказать, что этот поджарый, седеющий человек с ясными голубыми глазами был первоклассным дипломатом. В отличие от своего советского коллеги Меньшикова в Вашингтоне он искренне добивался кардинального улучшения советско-американских отношений. Это хорошо знали как Эйзенхауэр, так и Хрущев. Поэтому практически вся доверительная связь между Кремлем и Белым домом в тот период осуществлялась через Томпсона.