Ваксберг А.И. Моя жизнь в жизни. В двух томах. Том 2

Глава 31. Бурные аплодисменты

В середине восьмидесятых годов позвонил мне как-то один мой давний приятель, человек с устоявшейся доброй репутацией, никогда не беспокоивший по пустякам, и попросил принять одного посетителя, приехавшего из Баку. Я попробовал отложить встречу на несколько дней, но приятель проявил несвойственную ему настойчивость: не позже, чем завтра! И, видимо, для того, чтобы настойчивость эту как-то смягчить, интригующе добавил: «Если первая же фраза, которую он произнесет, не привлечет твоего внимания, гони его в шею!»

На следующий день посланец приятеля сидел в моем редакционном кабинете. Это был крупный, уже сильно обрюзгший мужчина лет шестидесяти — на его массивном, со следами непомерной усталости лице выделялись темные мешки под воспаленными — в красных прожилках — глазами. Грудь украшали три колодки орденских ленточек — я сразу же узнал не «трудовые» (их при Брежневе выдавали миллионами лжецам и мошенникам), а боевые, военные ордена. К правому лацкану пиджака был привинчен потускневший от времени знак гвардейца.

Я ждал той самой — первой! — фразы. И она прозвучала:

— Перед вами сидит особо опасный преступник, которого ищут по всей стране. Вы можете позвонить в милицию, сдать меня и получить десять тысяч рублей.

Чтобы я не воспринял его заявление как плоскую шутку или как бред сумасшедшего, он вытащил из портфеля сложенную вчетверо афишу: ее украшал портрет человека, сидевшего напротив меня. «Всесоюзный розыск… Особо опасный преступник… Сообщить за вознаграждение…» И — жирно, огромными цифрами: «10000 рублей».

Как он и предполагал, я не кинулся к телефону, и тогда мой посетитель продолжил рассказ.

Бакинец Годолий Авербух, по образованию экономист, занимавший среднего уровня должности в бухгалтериях различных хозяйственных организаций, часто привлекался как эксперт при проведении следствия по делам о хищениях. Пока дело касалось мелочевки и не затрагивало никого из сильных мира сего, это вполне устраивало бакинских следователей, ибо специалистом Авербух был превосходным, трудился за малые деньги с большим старанием и никогда не подводил. Но однажды, занимаясь одним пустяковым, казалось бы, делом, он имел неосторожность выйти за рамки…

Дело возбудили против работницы одной из бакинских бензоколонок, случайно уличенной каким-то «народным мстителем»: он увидел, что она продавала частнику бензин, предназначенный для государственных автомашин. Такие действия (многие, думаю, помнят) совершались тысячами ежечасно, ежеминутно и повсеместно — попадались лишь те, кто совсем уж потерял всякую осторожность и стыд. Авербух сразу же понял, что нити тянутся далеко и что на одной работнице дело замкнуться не может. Он требовал полного следствия — во всем объеме, который ему открылся. Ордер на изъятие финансовых документов бензоколонок за последние три года был выписан, но, когда пришли делать выемку, добрая их половина куда-то исчезла. Еще две недели назад Авербух держал их в руках и делал выписки, а теперь документов просто не оказалось.

Вскоре исчезло и то, что пока еще оставалось и уже находилось в прокуратуре: одной прекрасной ночью их кто-то «выкрал», топорно и грубо взломав замки… Начали было давать правдивые показания свидетели — шоферы автобусов и грузовиков: у одного сразу же подожгли квартиру, сын другого попал под колеса автомашины, брата третьего без всякого повода уволили с работы. Остальные свидетели — теперь уже все, как один, — ссылались на плохую память.

Дело сфабриковали против самого Авербуха. Люди, которые стараниями эксперта отбывали наказание в тюрьме, вдруг вспомнили, что он у них вымогал взятки. Цифры назывались огромные — бумага все терпит. Благодаря своим давним связям Авербух узнал, что выписан ордер на его арест. Когда за ним пришли, он уже был далеко, укрывшись в сельском доме старого фронтового друга. Всесоюзный розыск объявляли у нас довольно редко: слишком громоздкой была процедура получения санкций, слишком дорогостоящим сам процесс. На этот раз и подписи собрали немедленно, и на деньги не поскупились.

К тому времени, когда Авербух появился у меня, он успел сменить не менее четырех укрытий в разных городах страны. С огромными предосторожностями, стараясь не выдать свое местопребывание, он отправлял письма и телеграммы — в Кремль, в КГБ, генеральному прокурору, — призывая вмешаться, помочь. Он не мог указать обратного адреса, поэтому и не ждал ответа. Но ответ, однако, получил: разгромом оставленной им в Баку квартиры, нападением на близких людей.

Подобная ситуация в моей практике еще не встречалась. Я просил Авербуха позвонить мне через несколько дней, а сам отправился к Найденову: как раз незадолго до этого он снова вернулся в прокуратуру после трехлетнего отлучения. Сказал уклончиво: пришло, мол, в редакцию письмо какого-то Авербуха — почему вы не принимаете никаких мер по его сигналам?

Выслушав меня, Найденов лукаво улыбнулся:

— Конспирация у вас не на высоте. Авербух был в редакции (он порылся в своих бумагах и нашел искомый листок) позавчера с пятнадцати тридцати до шестнадцати сорока и потом поехал на квартиру (Найденов назвал точный адрес), где он скрывается.

Помню, меня поразила не только эта осведомленность: Найденов уже не занимался следствием, — стало быть, его интерес был продиктован чем-то другим. Так потом и оказалось: к азербайджанской мафии он стал присматриваться еще до своего низвержения и теперь, вернувшись в прокуратуру, следил за тем, как идет с ней борьба. Увы, она практически не шла никак.

Первая же мысль обожгла сразу: сейчас Авербуха арестуют, и мне никому никогда не удастся доказать, что я абсолютно не причастен к свершившейся подлости! Найденов прочел мои мысли:

— Скажите Авербуху, что в этой квартире ему пока ничто не угрожает. Только пусть не разгуливает по улицам. Если будет что-то тревожное, я сообщу.

Все что угодно ожидал я услышать от заместителя генерального прокурора, но это!.. Он снова опередил мой вопрос:

— Вы даже не представляете, насколько точно ваш подопечный попал в яблочко. Бензиновая мафия одна из самых могучих в Азербайджане. Даже более могучая, чем хлопковая или рыбная. С ней связаны первые лица. И теперь у них есть защита не только в Баку, но и в Москве.

Догадаться, о ком идет речь, было нетрудно: незадолго до этого абсолютный монарх Азербайджана Гейдар Алиев стал полноправным членом политбюро, переехал в Москву и оказался первым заместителем премьер-министра. И все же всесоюзный розыск — до тех пор, пока он не отменен, — административный акт, обязательный даже для заместителя генерального прокурора. Как могло получиться, что «особо опасный преступник» вдруг оказался под его защитой в своем потайном убежище?

Найденов ответил не сразу. Похоже, ему не хотелось касаться строжайших оперативных тайн. Сказал коротко, без подробностей:

— Авербуха посадят в камеру с уголовниками. Кто-то из них затеет с ним скандал и в завязавшейся драке убьет его. Просто убьет… Без следствия и суда. Эта услуга дорого стоит, но те, кому нужно, обычно не скупятся.

Вряд ли за эту услугу платили тогда дороже, чем платят сейчас. Но она требовала куда больших усилий. Как это все было громоздко и неуклюже: розыск в масштабах страны, ордер на арест, внутрикамерная драка!.. И насколько просто теперь: подходит киллер, стреляет в голову из бесшумного пистолета и отправляется в казино прокучивать свой гонорар…

Сюжет с Авербухом какое-то время спустя имел нежданное продолжение.

Весной 1988 года председатель Союза кинематографистов Андрей Смирнов пригласил меня войти в жюри всесоюзного кинофестиваля, который на этот раз проходил в Баку. Сладостный год перестроечной эйфории побуждал иными глазами смотреть на успехи десятой музы. Фаворитом фестиваля не мог не стать только что освобожденный из цензурных тисков фильм Андрея Кончаловского про Асю Клячину: через двадцать один год после создания он все равно выгодно отличался от своих конкурентов не только уровнем мастерства, но и глубиной социального зрения. Конечно, я с радостью согласился оторваться от газетной текучки и вступить в спор с коллегами — о кино и, значит, — о жизни. Оторваться, однако, не удалось.

Немало бакинцев, узнавших из местной печати о моем приезде, попросили о встрече по делам отнюдь не киношным. Я снова оказался в раздрае между разными сторонами моего бытия, мучительно пытаясь не путать яичницу с Божьим даром. От всех атак удалось уклониться — кроме одной: попросил о встрече бывший прокурор Азербайджана Гамбай Мамедов, и тут уж упрашивать меня не пришлось. О драматичной его судьбе я был наслышан давно.

Гамбай Мамедов не был истовым и непоколебимым борцом с мафиозными кланами, уже сложившимися к тому времени в этой богатой республике, он лишь добросовестно выполнял указания свыше и в меру сил (но не больше, чем в меру) привлекал к ответственности то одного, то другого мздоимца и вора — тех, кому выпал несчастливый билет. Но он не стал и членом какой-нибудь мафиозной группы, не вошел — ни прямо, ни косвенно — в общую связку, и уже одно это делало его на своем ключевом посту человеком не только для этих групп бесполезным, но еще и опасным. Водился за ним и куда больший грешок: он обладал информацией, которую Первое Лицо в Азербайджане предпочло бы не предавать огласке.

Сегодня Гейдар Алиев — президент суверенной страны, его видная роль в мировой политике для всех несомненна, с новых высот его советское прошлое кажется мелким и уже несущественным, а реанимация этого прошлого не только досадной, но еще и бессмысленной. Но ведь с этим прошлым связаны судьбы миллионов людей, да и «новый» Алиев это тот же «старый», только принявший иную окраску. Жесточайшая битва за власть, которую он ведет, прибегая отнюдь не только к парламентским средствам, убедительно говорит о том, что старое партийное и особенно кагебистское прошлое многому его научило. К тому же я пишу не политический портрет главы государства, внезапно возникшего на мировой карте, — вспоминаю то, что было в реальности совсем в иные времена и имело прямое касательство лично ко мне.

Давно подмечено, что многие советские политические фигуры первого ряда сделали карьеру в КГБ, начав оттуда свое восхождение и опираясь на поддержку этого могучего ведомства: тот же Андропов, тот же Шеварднадзе… Алиев в этом ряду представляет особенно большую загадку — единственный из них всех, он вообще не имел никакого другого прошлого, кроме того, которое теперь снова почтительно называют чекистским. Война застала 18-летнего юношу не на призывном пункте, а в родной Нахичевани — в НКВД автономной республики, где он сразу (в восемнадцать-то лет!) получил высокое звание лейтенанта госбезопасности (соответствует воинскому званию майора) и должность заведующего секретным архивом республиканского НКВД. Этому предшествовало представление фиктивной справки о тяжелой форме туберкулеза легких, которым якобы болел этот цветущий молодой человек, — иначе он не смог бы спастись от призыва.

Получение такой справки мальчишкой из бедной семьи, известным до этого разве что участием в школьной театральной самодеятельности (играл Гамлета, между прочим), а тем более устройство на столь ответственный пост (в сталинские времена!) требовали чьей-то мощной поддержки. Эту версию убедительно подтверждают и последующие вехи беспримерной биографии молодого чекиста: в девятнадцать лет он возглавил секретный отдел («спецчасть») Совнаркома Нахичеванской автономной республики, в двадцать один — оперативный отдел НКВД всего Азербайджана.

Лишь один раз в его стремительно развивавшейся энкаведистской карьере произошел досадный сбой. Руководя «работой» всех азербайджанских сексотов, он распоряжался и несметным количеством конспиративных квартир, где штатные чекисты встречались с нештатными — с добровольными помощниками, как любили они изъясняться. Среди «добровольных» встречались и особы женского пола, а конспиративный квартирный фонд снимал проблему поиска места для тайных свиданий: в конце концов конспиративная квартира на то и конспиративная, чтобы там проходили именно тайные свидания. Вот там-то иные из добровольцев женского пола дарили ему свою любовь. Настолько ли добровольно, насколько служили вообще этому ведомству, — вряд ли это в точности мы когда-нибудь сможем узнать. Но одна, это уж точно, поддавшись, потом передумала, подняла шум — Сталина больше не было, страх перед бывшим ведомством Берии на какое-то время ослаб. Незримые покровители спасли героя-любовника: всего-навсего понизили в должности и воинском звании — ненадолго, конечно. Он быстро выплыл и стал набирать высоту.

Членом комиссии по проверке жалобы, которую написала жертва любовных притязаний Алиева, был тогдашний начальник следственного отдела госбезопасности Азербайджана Гамбай Мамедов, который девять лет спустя станет прокурором республики. Именно он требовал не спускать дело на тормозах, а разжаловать полностью «нарушителя моральных устоев». Да притом еще и отдать его под трибунал как дезертира: комиссия, проверявшая жалобу, вскрыла и это.

Вот какая сложилась необычная драматургия еще в середине шестидесятых годов: один «заклятый друг» — прокурор республики, а другой — председатель республиканского КГБ. Несколько лет спустя дуэт окажется в комбинации еще более сложной и драматичной. Первый «друг» по-прежнему прокурор республики, второй — безраздельный и абсолютный ее хозяин!

Без этих анкетных подробностей нельзя понять ситуацию, которая сложилась чуть позже: освоившись и укрепившись в кресле первого человека республики, Алиев начал кадровую прополку, стараясь избавиться от тех, кто был посажен на руководящие места его предшественниками, и расставить всюду своих людей. Убрать Мамедова было первейшей необходимостью — он не просто знал больше, чем полагается, но уже и успел проявить свою непокорность. Разделаться с прокурором, однако, было не так-то просто: назначение и смещение всех прокуроров без исключения еще со времен Ленина оставалось исключительной прерогативой Москвы. Но набрать телефонный номер «компетентного товарища» и сказать ему по-простецки: «Убери-ка ты от меня этого негодяя…» — тогда еще Алиев не мог. Приходилось ждать и готовиться. Готовиться и ждать.

От советских партийных вождей брежневского призыва — и в центре, и на местах — Алиев отличался одной, весьма важной, особенностью: он был совершенно чужд традиционных услад новой советской элиты. Ни «королевских охот», ни вельможных рыбалок, во время которых, случалось, спортсмены-подводники виртуозно подавали леща или щуку на крючок почетного удильщика, ни бань с массажистками, официантками и уборщицами весьма приятной наружности, — все это обошло Алиева стороной. Не потому, что он был принципиальным противником сладкой жизни, а потому, что сладость жизни состояла для него совершенно в другом, Он унаследовал сталинскую манеру бытового аскетизма. От положенных ему благ не отказался, но — без опереточной роскоши, без идиотских излишеств. И опять же — не из принципа, а по личной склонности к другим наслаждениям: абсолютной, неограниченной власти. С замахом на самый верх!

Другие вожди тоже стремились к власти как к средству обеспечить себе рай на земле. Для Алиева же сама власть и была раем. Не средством, а целью. И поэтому внешне его образ жизни — сравнительно, разумеется, — выглядел скромным. Не позволявшим в чем-нибудь его упрекнуть. Личный интерес его состоял в том, чтобы люди, которых он всюду расставил, и на словах, и наделе оказывали ему безоговорочную поддержку.

Параллельно шла жестокая борьба с коррупцией. На самом деле борьба. На самом деле жестокая. И на самом деле с коррупцией. Жертвами алиевского наступления на коррупцию стали несомненные члены мафий, но входившие в сферу влияния предыдущей команды. Так сказать, конкурирующие фирмы. По традиционной советской модели одним выстрелом убивалось несколько зайцев. Устранялись не просто конкуренты — ставленники низвергнутых партаппаратчиков высшего звена, то есть те, в ком всегда заключена потенциальная опасность для новых властителей. Они устранялись не по прихоти хозяина, за здорово живешь, а за подлинные преступления, раскрыть которые при желании не составляло труда: ведь Алиев-то знал, что коррупция пронизала все звенья системы сверху донизу, можно наугад брать любого, и за ним обязательно что-то будет.

Но существовал еще третий «заяц», и он для будущей карьеры Первого Лица был важнее всего. С подачи Алиева пресса раструбила о непримиримой очистительной кампании, которая проводится в Азербайджане под руководством первого секретаря. С его благословения и при его полной поддержки на экраны вышел поразительно честный по тогдашним меркам фильм «Допрос» по сценарию Рустама Ибрагимбекова с Александром Калягиным в главной роли. Ничуть не кривя душой, я приветствовал его едва ли не восторженной рецензией и получил в ответ абсолютно восторженную, благодарственную телеграмму Рустама.

Алиев стал олицетворением нравственной чистоты марксиста-ленинца, превыше всего ставящего честь, неподкупность и скромность. Его окрестили грозой мафии, пламенным борцом с коррупцией. И он действительно был им. В его неистовой атаке на взятки, приписки, хищения был только один изъян: она была избирательной и тенденциозной. Страдали те, кто беспощадной логикой борьбы за власть должен был пострадать. Остальных его атака обходила стороной.

Он посадил в тюрьму, изгнал из партии, снял с работы множество секретарей райкомов и горкомов, председателей исполкомов, милицейских начальников, судей, прокуроров, инспекторов, ревизоров — все это были откровенные мздоимцы, воры, демагоги, мошенники, сидевшие у народа на шее и проигравшие лишь потому, что новая мафия пришла на смену старой.Так что жалеть о них не приходится. Они проиграли, зато победители богатели день ото дня, выкачивая деньги из всего, чем щедро богат Азербайджан. Бензиновые короли делали бизнес на краденой нефти, хлопковые — на фиктивных цифрах, фруктовые и овощные отправляли краденые или скупленные по ничтожной государственной цене плоды в Сибирь и на Север, где на пустых городских рынках они стоили в десять, пятнадцать, даже двадцать раз дороже. Мафия железнодорожная и авиационная обогащалась за счет вагонов и самолетов, которые в обход всех законов и правил она предоставляла для этой цели своим собратьям из смежных мафий. Рыбная мафия браконьерски отлавливала тонны дорогостоящих осетров, на государственных за водах существовали нигде не зарегистрированные подпольные цеха по изготовлению икры. В сотрудничестве с ними работала внешнеторговая мафия, вышедшая на связь с зарубежными коллегами на Западе, — туда переправлялись большие партии икры в стандартной заводской упаковке.

«Подпольные цеха», то есть производственные коллективы, работавшие на обычных государственных предприятиях, получавшие там зарплату, выпускавшие ту же продукцию, что и другие цеха тех же предприятий, но отдававшие ее не государству, а своим, подпольным же, хозяевам для последующей реализации, — такая практика получила широкое развитие едва ли не по всей стране, но в Закавказье оказалась наиболее распространенной. По сути это была естественная реакция на задавленную личную инициативу, на запрет частной собственности, на уродливую форму производственных отношений, на уничтоженный свободный рынок. Это была — в данной сфере человеческой деятельности — та живая трава, которая пробивается даже через асфальт.

Как и положено собственнику, на доходы которого совершено покушение, государство преследовало «цеховиков» с особой свирепостью. Попав под каток милицейско-прокурорской и судебной машины, они получали гораздо более строгие наказания, чем те нарушители законов, которые украли другим способом, пусть даже у государства, ничуть не меньшие деньги. Здесь главной опасностью для режима была не сумма похищенного, а самый факт рождения и процветания в недрах «социалистической» системы хозяйствования совсем иных — свободных, подчиняющихся законам несуществующего рынка, — производственных отношений. Тем более, что причастные к подпольным цехам и делившие, пусть даже в очень малой доле, их доходы работали с полной отдачей сил, тогда как соседи, занятые тем же производством, но обогащавшие абстрактное «государство», старались напрягаться как можно меньше и выпускали не столько продукцию, сколько фиктивные цифры для лживой официальной статистики.

Среди тех, кто был обвинен в принадлежности к «цеховикам», оказался и начальник следственного отдела прокуратуры Азербайджана Ибрагим Бабаев. Якобы он не только их прикрывал, спасал от суда, но и сам вложил в подпольное производство свой пай (несколько сот тысяч рублей), получая пропорционально паю и другим оказанным им услугам свою долю прибыли. Мне трудно с абсолютной уверенностью сказать, была ли под этим обвинением хоть какая-то подлинная основа. То, что могла быть, — это бесспорно: примеров участия юристов высокого уровня в мафиозных группировках сколько угодно. Но два обстоятельства настораживают. Первое: Бабаев был назначен прежним, доалиевским, руководством и, стало быть, в группу алиевцев не входил. И второе: Алиев не просто вмешался вследствие и суд по делу Бабаева, но лично потребовал для него расстрела. Только расстрела — за любой иной приговор судьям грозила расправа. Возможно, такая же судьба, которая теперь была уготована Бабаеву.

Никогда не позволил бы себе утверждать это столь категорично, не имей я на руках свидетельства из первых рук. Мне прислал письмо бывший член Верховного суда Азербайджана Фирудин Гусейнов: «Дело Бабаева поступило в Верховный суд, и мне поручили его рассматривать. Я был предупрежден председателем суда Исмаиловым о том, что Алиев лично распорядился приговорить к расстрелу Бабаева и еще двух подсудимых. Я категорически отказался принять дело с заранее установленным чужим мнением, тем более, что сразу увидел, какие грубые нарушения уголовно-процессуального кодекса были допущены в ходе следствия. Другой член суда — мой однофамилец Р. Гусейнов — тоже отказался рассматривать это дело. Но желающий все же нашелся — член суда Оруджев, который очень скоро после этого стал министром юстиции. Зато меня столь же быстро прогнали с работы. Спасибо, что не посадили».

С невероятной поспешностью Верховный суд Азербайджана под началом Оруджева вынес желанный Алиеву приговор. По жалобе Бабаева дело поступило в Верховный суд СССР. Шаткость предъявленных обвинений была очевидной, ни одна улика не выдерживала испытания на прочность. Поспешность, с которой для Бабаева избрали смертную казнь, настораживала. Помню, как мучился член Верховного суда СССР Исмаил Мамедович Алхазов, единственный, кто в этом ареопаге представлял не только Азербайджан, но и все Закавказье. Совестливый человек и высококлассный юрист, он хорошо видел необоснованность приговора. Выходец из Баку, он прекрасно понимал, «откуда растут ноги». Но не хуже понимал и то, чем грозит ему и оставшимся в родной республике близким сопротивление жесткой воле Первого Человека.

Другие члены Верховного суда были убеждены в необходимости вообще прекратить это дело за недоказанностью вины. Заместитель председателя Верховного суда СССР Евгений Алексеевич Смоленцев принял более осторожное решение: он опротестовал приговор, предложив провести новое следствие и вторично представить собранные доказательства суду. Скромнейшее и естественное судейское решение, тем более, если учесть, что речь идет о человеческой жизни.

Что тут началось!..

Из множества свидетельств, имеющихся в моем распоряжении, приведу лишь одно. Вот что рассказывал в письме ко мне тогдашний начальник отдела Верховного суда СССР, доктор юридических наук Олег Темушкин: «Однажды я по служебным делам находился в кабинете председателя Верховного суда СССР Л.Н. Смирнова, когда зазвонил телефон правительственной связи. Из разговора я понял, что звонил Гейдар Алиев. Он сказал Смирнову, что получил информацию о протесте на приговор по делу Бабаева и глубоко возмущен поступком Смоленцева. Сказал еще: расстрел Бабаева „имеет общественное значение для всей республики“ и добавил вполне недвусмысленно: „Надеюсь, вы меня правильно поняли?“ Это мне дословно передал Смирнов, завершив беседу по телефону. Игнорируя волю своего заместителя и членов Верховного суда СССР, Смирнов тут же отозвал протест Смоленцева и уведомил об этом Алиева. В Азербайджане даже не стали дожидаться, когда об этом придет письменное уведомление из Москвы: Бабаева немедленно казнили. По существу, совершилось убийство».

Чем же была вызвана столь безумная акция? Почему понадобились у всех на виду такие меры, которые я бы назвал политической истерикой?

В силу своего служебного положения Бабаев хорошо знал закулисную жизнь захватившей плацдармы и процветающей, а не только уходящей со сцены мафии. Всем из «бывших» давался наглядный урок: каждого, кто не прикусит язык, кто посмеет помнить не то, что надо, и знать не то, что положено, ожидает схожий конец.

Теперь появлялся последний и самый решающий аргумент для расправы с мятежным прокурором Мамедовым: ведь Бабаев был его «кадром». Мамедов старался спасти Бабаева — сначала от ареста, потом от суда, потом от казни. И вот подводилась черта под его карьерой. Что светило ему — покровителю опаснейшего государственного преступника, члена криминальной группировки, укравшего у народа (у кого же еще?) миллионы рублей? Именно таким он был представлен в отправленной из Баку аттестации. Мамедова лишили прокурорского поста — с треском, с позором, несмотря на вялое сопротивление его приятеля, генерального прокурора Руденко.

Но это был еще не конец.

Изгнанный с работы, Мамедов все еще оставался депутатом Верховного совета республики: тактическая ошибка Алиева, хотя он впоследствии представил ее как свою лояльность, мягкость, терпимость. Поняв (а быть может, и узнав от прежних друзей), что завершающая расправа грядет, Мамедов опередил события. На очередной сессии Верховного совета вдруг взбежал на трибуну, даже не дождавшись разрешения председателя, и успел — до того, как рептильные депутаты не заглушили его свистом и топотом ног, — сказать, что «государственный план» республики это липа, бюджет — тоже, рапорты об успехах — вранье, а… Вот на этом «а» его и прогнали с трибуны, зато на нее взобрались семнадцать «оппонентов», с гневом обличавших «предателя» и «клеветника». Самый веский аргумент против Мамедова привел «народный писатель Азербайджана» Сулейман Рагимов: «Против кого ты, Гамбай? Бог послал нам своего Сына в лице Гейдара Алиева. Разве можно выступать против Бога?» В стенограмме после этих слов написано: «Бурные, продолжительные аплодисменты, переходящие в овацию. Все встают».

Мамедова отозвали из депутатов, исключили из партии, возбудили против него уголовное дело. Модель знакомая… «Свидетели» уже готовились давать показания. Но «вор и взяточник» сбежал.

В отличие от Авербуха, Мамедов не скрывался на потайных квартирах, а жил у сестры в Ленинграде. Найти его было нетрудно. Но Алиев искать не стал. Негласное соглашение: «Будешь молчать, — тебя нетронут, не будешь, — пеняй на себя», — устраивало его больше.

К этому времени Алиев уже никого и ничего не боялся. И Мамедов знал это. Поэтому и помалкивал. Он ведь тоже был из того же номенклатурного круга и хорошо знал правила игры.

Без этого утомительно длинного и все же кратчайшего экскурса в прошлое нельзя понять, что побудило меня немедля повидаться с Мамедовым, как только он дал знать о себе. К тому времени Алиев уже давно пребывал в Москве (после смерти Брежнева его сделали членом политбюро и первым заместителем председателя Совета министров СССР), а Мамедова перестроечная волна вернула обратное Баку, где он стал добиваться полной своей реабилитации.

До сих пор все мои попытки рассказать хоть что-то о том, что творилось в Азербайджане, разбивались о железное «нет» газетного руководства. Я не раз носил Чаковскому и его замам сводки писем, которые то и дело прорывались в «ЛГ». «Так ведь письма-то анонимные», — неизменно следовал один и тот же ответ. Какими еще они могли быть? Там рассказывалось о преследованиях, расправах, таинственных исчезновениях людей, вымогательствах, поборах, кражах, фальсификациях, о распоясавшейся политической мафии, которая потворствует ворам и взяточникам, хотя и сажает пачками в тюрьму за воровство и за взятки.

Нетрудно был о заметить одну закономерность: все письма опущены в почтовые ящики за пределами республики — они пришли или из соседней Грузии, или из соседнего Дагестана. Хорошо осведомленные люди рассказали мне, что почта, адресованная в Москву не частным лицам, а учреждениям — по специальному перечню (туда входили и ЦК, и МВД, и суд, и прокуратура, и редакции газет), подвергается перлюстрации. Один бывши работник КГБ республики, просивший не называть его фамилии, сообщил мне в конце 1988 года, что он сам участвовал «в выборочной проверке» таких писем и составлял «сводку о настроениях населения», которая шла лично Алиеву.

Помню одну историю, рассказанную опять-таки анонимом, который, как он писал, специально отправился в дагестанский город Дербент, чтобы опустить письмо. Он сообщал об убийстве министра внутренних дел Азербайджана — преступлении, в котором, по его словам, были прямо или косвенно замешаны влиятельные люди республики. Об убийстве мы были уже наслышаны, но подробностей никаких не знали. Наш собственный корреспондент по Азербайджану Эмиль Агаев на все запросы из редакции отвечал, что это «акт сумасшедшего и поэтому общественного интереса не представляет».

Я решил съездить в Баку — самому, без посредников, дознаться, какая причина привела к этому кровавому инциденту. Ничто не предвещало помех, уже и письменное поручение редакции было в кармане, и билет на самолет, но произошла утечка информации, Накануне отлета меня вызвал заместитель главного редактора: «Командировка отменяется. Звонили из ЦК. Товарищ Алиев считает нецелесообразным… Обстановка в республике сложная…» Где у нас было не сложно, когда приходилось касаться фактов, для властей неприятных? Я думал лишь об одном: кто выдал? Потом догадался: наш постоянный корреспондент в Баку. Я сам допустил непростительную оплошность: попросил его заказать мне номер в гостинице.

Теперь ситуация кардинальным образом изменилась. Долгая беседа с Мамедовым, множество документов и живых свидетельств, которые удалось собрать в Баку уже после того, как жюри фестиваля работу закончило и я вернулся к своему будничному статусу спецкора, побуждали действовать незамедительно. Решение было таким: написать большой очерк и сразу же его напечатать!

Нашлись бы, конечно, силы в Москве, которые могли бы сорвать публикацию, но желающих не оказалось. Закадычного друга Алиева — Семена Цвигуна, первого зама Андропова, — уже не было: он успел пустить себе пулю в висок. Не было и самого Андропова. Не было никого, кто хотел бы себя замарать, выступая покровителем человека, чьи дела в высочайших верхах были известны куда лучше, чем мне. И — прежде всего по причинам моральным — именно нашей газете надо было таким образом совершить обряд очищения.

Дело в том, что семью годами раньше именно «ЛГ» опубликовала наделавшее много шума рекламное интервью Алиева под претенциозным названием: «Пусть справедливость верх берет…» Алиев рассказывал, как суровой по отношению к коррупции, хищениям, любому обману, как карает мздоимцев в интересах простого народа. Некоторые пассажи поражали своей дикостью. Он объявил, например, что дети юристов не вправе становиться юристами, дети партаппаратчиков — работать в партаппарате. Популистская цель была очевидной: от семейных кланов в республике настрадались достаточно. Вся семья Алиева, его ближние и дальние родственники, свойственники и даже боковые их ответвления занимали в республике руководящие посты, состояли в академиях, чем-то руководили, украшали свои анкеты почетными званиями и орденами. Получалось, что суровый борец за чистоту нравов столь же требователен и к любимой родне.

Как эпатирующие алиевские запреты вязались с законом, с правами человека, — это никого не интересовало. Запреты ничуть не мешали детям юристов становиться партаппаратчиками, а детям партаппаратчиков — юристами. Демагогия оставалась демагогией, а реальность — реальностью.

21 сентября 1988 года в «ЛГ» появился мой очерк «Бурные аплодисменты». Там рассказывалось о культе божества, который был создан в Азербайджане, о том, как жертвой интриг всесильного Алиева пал прокурор Мамедов. И еще — никому не известный, «маленький» Авербух… Очерк сразу же перепечатали несколько республиканских, городских и районных газет Азербайджана и Армении.

Через несколько дней почта принесла мешки читательских писем — душераздирающие рассказы жертв, испытавших на себе ужасы несправедливых гонений. Писали известные всей республике литераторы и музыканты, ученые и художники, врачи и юристы. Писали люди, которых советский словарь покровительственно именовал «простыми». Часть этих писем — самую важную — я сохранил: их публикация без каких-либо комментариев дала бы горькую панораму нравов, царивших многие годы на этом клочке земли…

Еще какое-то время спустя позвонил сам Алиев. К сожалению, этот разговор на кассету не записан: звонок Алиева застал меня врасплох. Воспроизвожу его по записи в блокноте, сделанной мною сразу же после телефонной беседы.

Алиев. «Зачем вы написали эту статью? Кто вам это поручил?»

Автор. «Я пишу только то, что сам считаю нужным».

Алиев. «Если бы вы поговорили со мной, вы имели бы обо мне лучшее впечатление. Я всегда находил общий язык с журналистами, и они уходили довольными. И вы бы тоже…»

Автор. «Что вы называете общим языком?»

Алиев. «Приходите поговорить, тогда поймете. И вам самому захочется написать опровержение».

Наша встреча не состоялась — я уклонился от поиска «общего языка». Алиев, я знаю, умел очаровывать, быть радушным хозяином, приятным собеседником, покровителем муз. В этом был не только расчет политика, но и личные склонности, потребность души. Его «партайгеноссен» высшего эшелона находили удовольствие в обществе алкашей, сквернословов и бабников, захвативших номенклатурные должности. Алиев предпочитал совсем другую среду: композиторов, режиссеров, артистов, художников. Его дружеские беседы с Шостаковичем иногда затягивались до полуночи. Не только придворные лизоблюды, но истинно талантливые деятели культуры уходили после встреч с ним, очарованные его обаянием и расположением. Алиев любил приезжать в мастерские художников, меценатствовать, давать дорогу талантам. Снова напомню: он не только поддержал, но пробил фильм «Допрос» — первое произведение искусства, направленное против коррупции в советских верхах: мы ведь знаем уже, что не было в стране другого крупного руководителя, кто бы так неутомимо боролся с коррупцией, как он.

Прошло несколько дней после нашего телефонного разговора, и Алиев сам приехал в редакцию. Чаковский заперся в своем кабинете и повелел сказать, что его нет на месте. Алиева сплавили к одному из замов — Аркадию Удальцову, и как только он покинул приемную главного, Чаковский тут же, сломя голову, кинулся к всегда его ожидавшей машине. Удальцов тоже не торопился принять высокого жалобщика— тот был вынужден просидеть в его «предбаннике» никак не меньше, чем полчаса.

Гостя забавляла секретарь Удальцова — отнюдь не юная дама по имени Рамиле. Алиев сразу же ухватился за близкие ему корни. «Мусульманин мусульманина всегда поймет», — если не текстуально, то по смыслу именно это пытался он ей внушить. И даже с ходу предложил стать его экономкой, вполне недвусмысленно намекая на большее. Не знаю уж, чем могла ему быть полезной бедная Рамиле: возможно, в Баку при его правлении секретарши и обладали каким-то влиянием. У нас в редакции — нулевым. Тем не менее, кстати сказать, еще несколько месяцев он донимал ее звонками — жаловался на одиночество и немощь, изливал душу, приглашал к себе на дачу — кажется, не в Барвиху, где ему было бы по статусу положено жить, а на Николину гору. Весьма вероятно, что он чувствовал себя и впрямь не очень уютно — кто мог тогда знать, как все повернется?

Цель визита в редакцию была простейшей: Алиев принес отпечатанное на меловой бумаге опровержение — двадцать одну страницу унылого текста. «С надеждой на полную публикацию всего написанного» — так завершалось его послание. Ему разъяснили: такой объем «опровержения» не под силу газете. Он обещал принести «через день-другой» вариант, сокращенный страниц до семи. Этот «день-другой» так и не наступил.

Оригинал его послания остался в моем архиве. Сегодня он мог бы разве что пригодиться биографу президента, возьмись тот описывать его жизненный путь не с того счастливого дня, когда триумфально наступил для Алиева его ренессанс. Но, пусть в другой форме, одиннадцать лет спустя он своего добился. «ЛГ» (другая «ЛГ»!), забыв то, что писала раньше, опубликовала льстивое интервью с одним из ближайших сотрудников президента Алиева — эту публикацию Алиев имеет право считать тем самым опровержением. Единственный урок истории, как известно, состоит в том, что из нее не извлекают никаких уроков.

Тех, кто помнит, какими проклятьями сопровождалось изгнание Гейдара Алиевича с кремлевского Олимпа, должно было удивить его воскрешение из политических мертвецов и вознесение уже на другой Олимп, который, если вдуматься, куда похлеще кремлевского. Пройдя через несколько тревожных для него лет, Алиев стал главой независимого государства, которое — не только в силу своих нефтяных богатств, но прежде всего благодаря своему геополитическому положению — занимает далеко не последнее место на карте мира. И теперь уже его мелкие шалости, о которых шла речь в этой главе, вообще, казалось бы, потеряли какое-либо значение. Что такое, в конце-то концов, один казненный товарищ в сравнении с тысячами безвинных жертв, пострадавших в братоубийственных войнах по воле тех, кто свирепо и яростно боролся за абсолютную власть?

Но из жизни любого человека, тем более из биографии крупного деятеля, оставившего след в истории уходящего века, нельзя произвольно выбросить ни одного штриха, ни одного эпизода. Кроме того, именно эти штрихи и эпизоды, — они-то и позволяют понять скрытые от постороннего взора механизмы поведения человека, вынесенного волною событий на очень большие верха. Сам Алиев предпочитает забыть свое прошлое, но забыть его все равно не удастся, даже если кто-то и приложит для этого много усилий.

Конечно, забавно наблюдать за эволюцией данной исторической личности, как и многих других — из той же старой команды. Борец с «религиозным мракобесием» оказался самым ревностным мусульманином и, облачившись в ритуальные одежды, совершил хадж в святую Мекку. Замаливал грехи? Но об этом ведь надо бы сказать тогда вслух: грехи были слишком уж явными, а раскаяние слишком уж тайным. Да и было ли оно воистину, это раскаяние? Или порванный партбилет, проклятие прошлому, приобщение к Корану — все это просто-напросто показушные и лицемерные атрибуты нового времени, игра по новым правилам после того, как старые объявлены потерявшими силу?

Признаться, радикальные перемены имиджа главы государства не очень меня занимают: главе всюду положено вести себя только так, чтобы удержать в руках руль, если ему этого хочется. Куда интересней другое: коренной поворот в сознании большинства населения. Того самого, которое еще совсем недавно так дружно его проклинало, заходясь от радости, что диктатор публично разоблачен, а всего лишь несколько лет спустя встречало его снова как Божьего Сына, ниспосланного Небом, чтобы спасти загнанную в тупик страну.

Одинок ли Алиев в своем политическом ренессансе? В реанимации прежней власти, которая стала еще более всемогущей? В комичной и зловещей эскалации своего культа (одна российская газета опубликовала даже серию статей алиевских опричников, где их шеф представлен отцом и спасителем нации, Богом, сошедшим на землю, — в памятные мне времена так писали только о Сталине). Разве — с теми или другими нюансами — не тот же путь проделали Шеварднадзе, Назарбаев, Каримов, Ниязов, Рахмонов, Лучинский? Да и Ельцин, если хотите, — из той же партноменклатуры высшего ранга. И Примаков. И многие прочие. Оказалось, других лидеров у нас попросту нет. Никого — кроме тех, кого воспитала любимая партия.

Никто не может тягаться с бывшими секретарями ЦК и членами политбюро, которые вышли из партии лишь для того, чтобы надеть на себя другие мундиры.

Загадки тут нет никакой: Советский Союз никуда не исчез, он просто изменил свою вывеску, свою структуру, приспособился, спасая тех, кто у власти, к новым объективным условиям, создавшимся в результате глобального научно-технического прогресса по неумолимым законам свободного рынка. Спасал — и спас! Судьба Алиева в этом смысле, быть может, более примечательна в сравнении с другими его коллегами из кремлевской верхушки — лишь потому, что сам он личность более яркая, чем остальные. С более сильным характером. Хитрее, умнее и многогранней.

В Баку я уже никогда не поеду. Но с Алиевым поговорил бы — не как с президентом, а как с личностью безусловно неординарной. Только он не захочет. Зачем? Он теперь совсем в другом измерении, на таком высочайшем троне, о котором раньше не смел и мечтать. Его привечает, с ним дружит, крепко его обнимает — не таясь, не украдкой, а явно, демонстративно, на телеэкране — сам Ростропович. Борец с культом, милостиво взирающий на культ и подогревающий его своим авторитетом. Разве стал бы он обниматься с Алиевым, если бы счел его недостойным своей честной и крепкой руки?

Значит, все, что когда-то так потрясло и меня, и еще многих-многих людей, никакой цены не имеет? Значит, я тогда в своем праведном гневе жестоко ошибся? Я и все, кто прислал мне тысячи писем в поддержку… Значит, в угоду новой политической конъюнктуре все это надо признать недействительным?

Как бы там ни было, Алиев вышел победителем из тех жесточайших схваток, в которые его вовлекала судьба. Одолел всех своих недругов и всех конкурентов. Отдаю ему должное. Но забытью, о чем рассказано в этой главе, все равно не могу.