Ван-Ван из Чайны 5

Глава 22

— … В данный исторический момент технологии попросту не позволяют наладить близкое к идеалу распределение материальных благ, — важно рассказывал я сидящим в зале членам КПРФ. — Советский союз долго пытался держаться за скажем так «ручное» распределение, и в том числе поэтому ему пришлось самораспуститься. Многие говорят о том, что господин Горбачев был предателем или кретином, но мне странны эти разговоры — всех жителей СССР в школах и других учебных заведениях учили Марксизму-Ленинизму, а это предполагает понимание критической важности экономических процессов. Да, господин Горбачев сделал много ошибок, так же как и другие ответственные за те события люди. Главная из них — нежелание сохранять Советский Союз как таковой, проведя необходимые, чисто экономические реформы. Было бы очень трудно, но я позволю себе предположить, что не настолько, как случилось в действительности. Так поступил Китай, и благодаря этому трудные времена для нашей страны остались в прошлом…

Аудитории оно было по большей части до лампочки, они здесь так же отбывают номер как и я. Побочный эффект моей последовательной торговли лицом на русских землях: примелькался, и уже не так интересно. Ничего, товарищи, скоро закончу.

— … Покуда технологии несовершенны, приходится полагаться на самих людей, то есть — рыночные механизмы. Как бы грустно для нас всех это не звучало, «невидимая рука рынка» реально работает, балансируя спрос с предложением. Я считаю КПРФ партией будущего — коммунизм не проиграл и не умер, товарищи, он просто ждет надлежащего технологического базиса.

Я отвесил поклон, зал ответил аплодисментами — Зюга в первом ряду, рядом с моим гордящимся мной прадедом, и словам про «партию будущего» явно порадовался. Тяжело у КПРФ с преемственностью: Советский флёр будет смываться еще не одно поколение. Накладывает отпечаток и личная трусость лидера: те, кто помнит, не простили обмана, и рассказали тем, кто не видел. Сложно быть идейным членом партии, когда отовсюду слышишь «да они клоуны и воры».

Помог чем смог, дальше сами.

Глава КПРФ (немного пахнет ночным кутежом с Ван Ксу, но не шатается и вообще держится бодрячком. Профессионал!) выбрался на сцену и подошел к микрофону:

— … Благодарны за интересное выступление… Китай — это образец и надежный партнер… Молодежь вступает в КПРФ, значит дело Ленина живее всех живых…

Поговорив пару минут, Зюганов вручил мне благодарственное письмо в красивой рамке. У меня всяких писем, дипломов и грамот столько, что они занимают пару здоровенных шкафов, и это только то, что не поместилось на стены и стеллажи со спортивными наградами.

Принимаем с благодарным поклоном, отдаем слуге и спускаемся с приобнявшим меня за локоть — до плеч не достает — Зюгановым со сцены в зал для фотосессии. Первая фотка — коллективная, с Зюгой, высшими его подчиненными, прадедушкой Ван Ксу и посольскими работниками. В этой же экспозиции — мой «селфач» где видно меня, деда, Зюганова и зал с народом за нашими спинами. Это для соцсеток, надо освещать свою деятельность, чтобы никто не подумал, что я ленивый или — ужас какой! — вовсе забыли о моем существовании до следующего турнира. «Пошли посмотрим как наш Дракон снова победит» — вот так теперь говорят в Китае. Ну а после — десять минут фотографирования с желающими, в основном с молодежью или мужиками, которым такая фотка нужна для роста в партии.

— Умный ты парень, Ван, — по завершении мероприятия, когда мы с ним, дедом и большим количеством персонала шли коридорами МВДЦ «Сибирь» к парковке, сообщил мне Геннадий Андреевич. — Ты уж прости, но на спортсменов я насмотрелся, некоторые и двух слов связать не могут.

Больше всего в общении с людьми из телевизора мне нравится момент, когда больше не надо показывать себя камерам или сидящему/стоящему перед тобой электорату. Словно маска сползает, и из-под нее становится видно человека. Ничего критически отличающегося — актер в большой политике нынче всего один, а остальные плюс-минус честно отыгрывают то, кем они на самом деле и являются. Иначе и нельзя — попросту невозможно убедительно отыгрывать совсем тебе не подходящую тебе личину, в какой-то момент не выдержишь. Один такой Черчилля отыгрывает, но получается мягко говоря спорно.

— А ты — вон как шпаришь! — продолжил Зюга. — Как по писанному. Память хорошая. Вы великолепно воспитали его, товарищ Ван, — отвесил комплимент и прадеду.

— Спасибо. Я рад, что у нашей семьи такой толковый глава, — улыбнулся он.

Искренне улыбнулся, веря в свои слова. Тот уже далекий семейный скандал дал неожиданный плод: Ван Ксу, несмотря на годы, оказался достаточно гибким, чтобы — нет, не смириться! — а принять реальность и скорректировать свое место в ней. Прадед не утратил железной даже ценой большой боли (это раньше, его правда очень качественно починили) выправки, металла в глазах, но лицо его теперь большую часть времени расслабленно, а на лице царит легкая улыбка. Улыбка человека, который наконец-то понял, что долгая череда бед и испытаний действительно закончилась, а «белая полоса» и не думает заканчиваться. Улыбка человека, который знает, что он может спокойно уйти в любой момент: его дети, внуки, правнуки и пра-правнуки смогут о себе позаботиться, а я — новый глава клана — присмотрю за тем, чтоб у родных все получилось.

— Геннадий Андреевич, теща просила спросить вас… — воспользовавшись паузой, начал я спрашивать ТО САМОЕ, но к этому моменту мы уже подошли к «вип-микроавтобусу», и Зюганов, словно почуяв опытной задницей неприятный вопрос, сделал вид, что меня не слышит, быстро нырнув в «микрик» и нарочито-громко заговорив с сидевшим в нем КПРФщиком.

Ладно, весь день впереди, попробую еще.

На часовне Параскевы Пятницы я уже был, но мы все равно приехали туда ради красивых фоточек. Привычная панорама города — красивая! — в памяти давно осела, поэтому, пока впервые прибывшие сюда люди из китайского и зюгановского «пулов» любуются, а журналисты настраивают оборудование, можно попытаться снова:

— Геннадий Андреевич, а в девяносто шестом…

— Точно! — мгновенно перехватил он инициативу и приобнял меня за плечи. — Был я здесь в девяносто шестом! — повернул меня правее. — Вот тут другая пушка стояла, а вон там… — повернул к городу и принялся делиться воспоминаниями о том, как изменился Красноярск, не давая вставить и слова.

Его монолог прервали журналисты, и мы минут десять фотографировались. Когда закончили, Зюга не стал возвращаться к воспоминаниям, а пошел глубже:

— Сильное место. В таких хорошо понимаешь преемственность.

— Народ — это река, но берега задают направление, — заметил Ван Ксу.

Улыбка у него до ушей — веселится, глядя как я пытаюсь спросить ТО САМОЕ.

— Вот что мне среди многочисленных достоинств китайского народа нравится больше всего, так это умение блестяще формулировать абсолютные истины! — похвалил деда Зюганов, бросил меня и приобнял за плечи Ван Ксу, направившись к машинам. — Вода — это стихия, поток…

Ладно, попробую еще.

По пути до театра Оперы и балета спросить не получилось — слишком плотно Зюганов рассказывал о глубинах китайской мудрости, в которых не понимал вообще ни хрена. Не осуждаю — для иностранцев она реально выглядит сводимой к паре десятков понятных фраз, но дело ведь в нюансах. Да даже я не разобрался нифига, а у меня ведь был дедушка Дай Джинхэй, даруй ему Небо хорошее перерождение.

Пока мы с парковки шли через площадь к театру, Геннадий Андреевич продолжал грузить деда. Потом, у входа и внутри, я не смог ничего спросить из-за необходимости фотаться. Мог бы спросить по пути к ложе, но сильно хотелось пить, а когда я опустошил бутылку, Зюганов уже увел деда в ложу. Когда я к ним присоединился, китайский, привезенный сюда в рамках культурного взаимодействия балет «Красная скала» уже начинался, а значит придется отложить вопрос до его завершения или хотя бы до антракта.

Под неожиданно атмосферный начальный музон (увертюрой вроде называют), состоящий из «треньков» классической китайской семиструнной цитры вперемежку с электронными звуками. Приняв из рук моего слуги Хао отпечатанную на плотной бумаге цвета слоновой кости буклет-программку, я ее открыл, пропустил составы артистов с музыкантами и добрался до либретто.

«Не сила оружия, но сила духа объединяет сердца под красными стягами», — сказало оно мне все и одновременно ничего.

Прямо как мой вопрос Зюге, блин — «дух» есть, а конкретики нет! Вздохнув — мне бы сюжетец — я отдал программку обратно слуге и принялся смотреть на сцену, зафиксировавшись в позе «Ван внимательно смотрит то, что ему смотреть не хочется». Не люблю балет, и оперу не люблю — мне больше нравится когда словами сюжет проговаривают или хотя бы через кинокамеру показывают, а балет с оперой — это для более тонко организованных людей.

На занавес из рисовой бумаги (на самом деле особо прочная и современная ее имитация) спроецировали три начертанных тушью иероглифа — «Единство», «Стратегия», «Ветер перемен» — и я понял, что вляпался в одно из монументальных творений современного Китая, главной задачей которого является не похерить еще более монументальное «сырье» в виде классического романа «Троецарствие». Ясно, мы здесь надолго.

Балет начался, музыка нарастала, грохотала и всячески гармонировала с монументальным пиршеством для любителей балета, но интервалов и затуханий ее хватало, чтобы услышать храп Геннадия Андреевича. Профессионал — сидит ровно, а храп почти не слышно. Хорошо, что между ним и мной сидит бесконечный источник китайской культуры — любимый прадед Ван Ксу!

— … Воины сражаются не мечами, а полотнищами. Как видишь, они то режут ими воздух, то опутывают, а сейчас — смотри — они слились в единое огромное «знамя», символизируя войну на всех уровнях, — комментировал он батально-балетные сцены.

— … А это невероятно сложный прием. Как спортсмен, ты должен хорошо понимать возможности человеческого тела, — прокомментировал он момент в «любовном дуэте», когда солистка вспорхнула на плечо партнера, замерла в сложной позе, а солист покрутился на одной ноге.

— Это очень впечатляет, — отдал я солистам должное.

— … Партию Чжугэ Ляна исполняют сразу три танцора — вот эти, в серых одинаковых костюмах. Обрати внимание на абсолютную синхронность их движений — это символизирует гениальность полководца, которая не привязана к телу…

— Давай поменяемся, он в антракте проснется, и я спрошу, — предложил я деду.

— Нет, — улыбнулся он во все отремонтированные, вставленные и отбеленные зубы. — У тебя очень давно не было действительно сложных задач, и это будет для тебя полезно. А теперь не мешай мне наслаждаться шедевром мыслями о том, что я не смог научить тебя ценить высокое искусство!

Ясно, вредный старикан мне не помощник — как и на корте, все зависит только от меня. Обиды на Ван Ксу не было — так, ворчу по-привычке — а в душе вышел на новые обороты доселе почти неощутимы азарт. У меня и в самом деле давно не было настолько неудобного соперника! Нужно придумать план… Э не-е-ет, как раз «плана» нам не надо — каждый раз, когда я пытаюсь нормально и в удобный момент спросить, Зюга это чувствует. Здесь нужен «эйс» — одна короткая, мощная «подача»!

С трудом дождавшись начала антракта, я подскочил с кресла, миновал аплодирующего и укоризненно на меня глядящего Ван Ксу и бросился в атаку на проснувшегося вместе с первым хлопком в партере — ну профессионал! — и хлопающего ладонями и глазами Зюганова:

— Геннадий Андреевич, а…

— Вон там туалет, Ванюш, — указал он на выход из ложи с улыбкой доброго дядюшки. — Правильно, долго терпеть вредно, — «утешил» меня.

Пока промазавший метафорической ракеткой я пытался спорить с судьей…

— Да нет, я хотел…

…Зюганов повернулся к прадеду:

— Ксу Линович, по буфетному коньячку? У них тут четыре звезды вроде, по-пролетарски, но нас и со своим пустят — просто антураж…

И мне ничего не оставалось, кроме как признать поражение и пойти к выходу из ложи. Что ж, оплеуха заслуженная, придется сделать выводы и попытаться взять реванш. Для виду сходив в туалет, я немного помялся в коридоре. Душа звала в буфет — не за коньячком, а за пирожными и реваншем — но в свете прилетевшего в меня «Ванюши» это будет все равно что его принять. Вернувшись в ложу, я решил дождаться возвращения Зюганова с дедом.

Увы, оно случилось одновременно с началом второго акта. По его завершении выучивший урок я присоединился к овациям — все равно ничего спросить не получится, Зюганов-то ушел труппе цветы дарить и рассказывать молодым коммунистам («молодые» здесь все, кто младше 50-ти) со сцены о том, как здорово иметь культурно-экономическое взаимодействие с процветающей державой под руководством коммунистической партии.

Воссоединиться нам было суждено только у выхода из театра — Геннадия Андреевича провели через черный ход, а мы с дедом вышли через обычный. Возможность!

— Ген…

— Ну и балет вы нам привезли, Ксу Линович! — всплеснул руками Зюганов прежде, чем начало моей фразы достигло его ушей, и мне пришлось замолчать.

Влезать в чужие разговоры — потеря лица.

— Какая хореография! Какие краски! — продолжил по пути восхищаться Геннадий Андреевич. — Симфония воли! Стихия! А эти шелковые полотнища? Это тебе и знамя, и путы, и река крови, и нить преемственности! Это гениально!

Ну и что, что не смотрел? Такая мелочь никого не должна смущать, поэтому Ван Ксу без малейшей иронии в голосе ответил:

— Шелк режет тех, кто не уважает его тонкость — в этом был весь Чжугэ Лян. Как и ожидалось от такого просвещенного человека, вы уловили самую суть, Геннадий Андреевич.

Я думаю вправду уловил, через листочек с синопсисом и основными фишками. Мне бы такой — я даже с таким красивым либретто ничего не понял, кроме того, что рассказал дед.

Здесь на нас навалились тележурналисты, и я снова не смог задать вопрос. Мы немного поговорили в камеры, еще немного пофотографировались и поехали дальше. Оживленный диалог о балете и искусстве в целом длился всю долгую дорогу до Красноярской ГЭС, и ни малейшего окошка для вмешательства не было, в том числе благодаря Ван Ксу, который не стеснялся заполнять паузы в разговоре своими вопросами. Ты вообще на чьей стороне⁈

Красноярская ГЭС — махина символическая, многим знакомая, и однозначно является мощным достижением Советской власти. От открывающегося с расположенной на пологом берегу смотровой площадки открывается прекрасный вид на Енисей, высокий, поросший деревьями берег напротив и монолитом возвышающуюся ГЭС слева. Фотогеничность места нами была выбрана до предела, и здесь же Зюга захотел записать кусочек для телевидения:

— Красноярская ГЭС — это символ несгибаемой воли нашего народа, который… — это для внутреннего потребителя.

— Это — симфония воли, символ победы советского народа над стихией!.. — а это для китайского, у нас любят когда «стихия» и «воля».

Потом на камеру пришлось поговорить деду:

— Великие стройки рождают великие характеры…

И мне:

— Здесь круто! Мне нравятся индустриальные чудеса. Это — овеществленный труд предков, благодаря которым я могу спокойно играть в теннис и ни в чем не нуждаться, и я им очень благодарен.

Камеры выключились, и, прежде чем я попытался задать один из главных вопросов новейшей истории России, Зюганов повернулся ко мне и, с той же доброй улыбкой, с какой он отправлял меня в туалет, обратился ко мне сам:

— Знаешь, Ваня, есть вопросы, которые задают вовремя или невовремя, и на эти вопросы всегда получают ответ. А есть такие, которые задают всю жизнь, и правильно делают, что ответа не получают. Хороший внук у тебя, Ксу Линович, — повернулся к деду. — Да только привык мячом в лоб с ходу лепить.

Рассмеявшись, дед с улыбкой ответил:

— Спасибо, Геннадий Андреевич. Однажды он поймет, что нужно быть не плотиной, а рекой.

Что ж, придется признать безоговорочное поражение.