Вернуть жену. Жизнь после любви

28

Есть вещи, к которым невозможно привыкнуть.

Можно пережить усталость, одиночество, боль, однако невозможно привыкнуть к страху за ребёнка. Он живёт где-то глубоко, под сердцем, в том месте, где раньше, до рождения ребёнка, царило безоблачное спокойствие.

Каждая мать знает этот ужас. Тот самый звонок, который всегда приходит невовремя. Когда видишь на экране номер школы, лагеря или няни, сердце почти останавливается. На секунду мир замирает. Воздух перестаёт входить в лёгкие, мысли обрываются, и остаются только слова молитвы.

Ты ещё не успела взять трубку, но внутри уже паника, которая мгновенно накрывает и почти парализует. Это инстинкт, больная готовность услышать самое страшное.

И когда голос на другом конце говорит: «Не волнуйтесь, всё в порядке…», — ты вроде бы выдыхаешь, но на самом деле нет. Сердце продолжает колотиться, руки дрожат, а внутри ещё долго остаётся глухое эхо тревоги.

Потом можно тысячу раз убедить себя, что ребёнок в безопасности, что всё хорошо, что всё под контролем, но тело всё равно помнит этот момент. Оно реагирует быстрее, чем разум. Любая мелочь, любой неожиданный звонок — и снова вспышка, снова холод в груди, снова это чувство, будто земля уходит из-под ног. И ведь неважно, сколько лет ребёнку — пять или пятнадцать. Или тридцать пять. Страх не уменьшается, он просто прячется глубже.

Иногда я думаю, что все мы, женщины, живём с этим тихим безумием внутри. Мы улыбаемся, разговариваем, идём на работу, но где-то под кожей всегда звучит тревога: «Только бы с ребёнком всё было хорошо». И если вдруг что-то не так, весь мир рушится в одну секунду. Мы можем быть сильными, терпеливыми, рациональными, но перед страхом за ребёнка мы бессильны…

Посреди моих растрёпанных мыслей и чувств вдруг раздаётся уверенный голос Ярослава.

— Мы поступим следующим образом. О Тиме беспокоиться не нужно. Я попрошу, чтобы няня осталась на ночь. Сейчас заедем в снятый дом, оставим вещи, возьмём всё самое необходимое и поедем за Матвеем. — Он говорит спокойно, но твёрдо, словно уже всё решил, но считает должным поставить меня в известность.

Он сообщает мне о том, как он позаботится о моих детях.

— Аленьку устроим на заднем сиденье, пусть спит в дороге. Я знаю, что ты не захочешь оставлять её с нашей няней, но мы удобно её устроим, чтобы она спала. Матвею тоже будет достаточно места, машина большая. Возьмём ему подушку, чтобы положил на неё больную руку. По пути купим еды в дорогу. Как тебе такой план? Можем, конечно, переночевать в доме и поехать за Матвеем утром, но я не думаю, что ты захочешь ждать. А так мы прибудем в лагерь как раз, когда он проснётся. Как тебе такой план?

А мне вдруг становится так горько на душе, что хоть плачь. Всё внутри сводит от странной смеси благодарности и обиды. Потому что именно такого человека, как он, мне всегда не хватало. Всю жизнь. В самые трудные моменты, когда я рассыпаюсь на части, когда всё рушится, когда у меня нет сил даже подумать, что делать дальше, рядом должен быть кто-то, кто просто скажет: «У меня есть план». Такие моменты случаются со мной нечасто, но когда мои дети в беде, я очень остро это переживаю. И мне нужна сильная рука рядом.

А у меня никогда этого не было. Даже отец Али, когда жил с нами, не был решительным человеком. Он зависел от моего мнения, искал одобрения, поддержки, будто я была старше и опытнее. И я привыкла к этому — к роли той, кто всё держит на себе, всё решает и вытягивает. А потом он принял единственное по-настоящему самостоятельное решение — уехать. И я осталась с детьми одна.

А теперь Ярослав рядом, но это временно и случайно. Это артефакт линии жизни. Но сейчас он такой, каким должен быть настоящий мужчина: уверенный, спокойный, решительный. Он не суетится, не сомневается. На него можно опереться. Более того, он понимает меня как никто другой. Многие предложили бы выспаться и только потом ехать за Матвеем, однако Ярослав готов ехать ночью, потому что чувствует мою тревогу. Знает, что я не смогу заснуть, пока не обниму моего сына и не буду уверена, что с ним всё будет хорошо.

Ловлю себя на том, что хочу довериться Ярославу целиком, просто отпустить всё и позволить ему решать.

Однако у меня нет на это права. Он не мой и никогда не будет моим.

Я не должна обманывать себя.

Думаю об этом, прикрыв глаза, а потом отправляю сообщения сыну и его тренеру о том, что приеду утром.

Закончив, шепчу: «Спасибо».

Ярослав кивает.

Дом оказывается именно таким, каким я, наверное, всегда мечтала увидеть свой собственный: деревянный, с широким крыльцом и большими окнами, через которые видно мягкий свет внутри. Перед домом — сад, немного запущенный, но от этого только уютнее. Воздух тихий, прозрачный даже в темноте. Здесь хочется глубже дышать, чтобы вдохнуть в себя это спокойствие.

Мы подъезжаем, и Ярослав сразу выходит из машины. Его движения уверенные, спокойные. Он открывает ворота, помогает мне выйти, выгружает вещи.

В доме тепло, светло, на кухне пахнет деревом и чем-то сладким, как будто здесь недавно пекли пирог.

— Главное, чтобы Аля выспалась. Ты переоденешь её в дорогу?

— Нет, только свожу её в туалет.

— Я пока возьму одеяло, мы её закутаем. Так будет уютнее.

Он произносит имя моей дочки с такой заботой, что у меня перехватывает дыхание. Всё внутри сжимается от нежности и боли одновременно.

Я объясняю Але, что мы едем за её братом. Она сонно кивает, что-то спрашивает про сломанную руку, потом возвращается к машине и тянется к Ярославу, чтобы тот помог ей устроиться в автокресле.

Он обращается с ней так заботливо, будто это его собственная дочь. Даже, может быть, внимательнее, чем её собственный отец.

— Спи, малышка. Мы с мамой постараемся не подраться в машине, — усмехается он.

Аля сонно хихикает, а у меня дрожит сердце от простых слов: «Мы с мамой».

Ярослав захлопывает багажник.

— Всё готово. Поехали.

Дорога тянется узкой серой лентой сквозь темноту. За окном мелькают редкие огни деревень, пустые поля, где ветер гоняет клубы тьмы. В салоне тепло, тихо, и только равномерный шум двигателя разбавляет тишину. Аля уже спит на заднем сиденье, укрытая одеялом, с игрушкой в руке.

Ярослав ведёт машину уверенно, сосредоточенно. Его ладони крепко лежат на руле, взгляд направлен вперёд. Иногда свет фар выхватывает его профиль — чёткие черты, усталость в глазах, но и что-то очень собранное, мужское, то, чего мне всегда не хватало рядом. Ловлю себя на том, что просто смотрю на него. Слишком долго.

Он замечает, слегка улыбается. И от этой улыбки во мне поднимается волна тепла и вины одновременно. Мне хочется сказать хоть что-то значимое, но слова не складываются. Только тихо произношу.

— У нас тайм-аут.

Он хмыкает, и тогда я продолжаю.

— Для нас ничего не изменилось. Мы никто друг другу, но сейчас взяли короткий вынужденный тайм-аут.

— Как скажешь.

— Ярослав, ты так и не сказал мне, зачем меня искала твоя жена. Помнишь? Она просила о встрече.

— Она больше тебе не писала?

— Я заблокировала её номер.

— Она о тебе знала, Рита. Родители планировали наш с Лейлой союз, это было выгодно для бизнеса. Но потом я встретил тебя, и… мои планы изменились. Я женился на тебе и отменил свадьбу с Лейлой. Наши родители восприняли это в штыки, пытались на меня давить, требовали, чтобы я вернулся… — Оборвав фразу посередине, он поводит плечом.

— А потом ты так и сделал. Вернулся и женился на Лейле. А со мной развёлся.

Он молчит.

— Я не знала, что можно так быстро развестись, только если по каким-то особым каналам…

— Нет ничего невозможного.

— Только если твои родители заранее пытались договориться о нашем разводе, но… я не знаю, возможно это или нет.

Ответа я не получаю, но меня не особо интересует, какими секретными связями воспользовались Сабировы, чтобы развести сына с неправильной женой.

Намного важнее другое.

— Ты не ответил на мой вопрос. Для чего Лейла ищет меня сейчас, столько лет спустя?

Он сжимает руль, долго молчит, потом выдыхает.

— Она знает, почему я вернулся в этот город.

Моё горло сжимает болезненным спазмом. Я хочу спросить «почему», но одновременно боюсь ответа Ярослава.

Однако он не ждёт моего вопроса. Бросает на меня взгляд и говорит.

— Я вернулся сюда, потому что это единственное место в мире, где я однажды был счастлив.