Вне закона

Глава 11

— Бабка, не дури, убери ружьё, — прохрипел, не оборачиваясь, Рашпиль. Он всё видел прекрасно в отражении оконного стекла.

— Забери-ка у него пистолет из-за пояса, Александр.

— Вот сука, старая! — огрызнулся урка, когда я вытащил у него из-за спины свой ТТ.

— Ты за базаром-то следи. А то грохну тебя, даже глазом не моргну.

— Не грохнешь, — было непонятно, кому беглый зек больше хотел внушить эту мысль: себе или Евдокии.

— Ошибаешься. Я десять лет от звонка до звонка оттрубила в зоне по «сто третьей», за умышленное. Завалила гада одного, снасильничал он и сухим вышел из воды.

Почему-то меня совсем не удивил рассказ бабки.

А вот Рашпиль явно напрягся — видимо, бабка сидела по серьёзной статье.

— А потом на зоне узнала, что, если малость косить под дурочку, можно справку получить — и делай что угодно. Ничего тебе за это не будет.

— Справочку-то я получила, добрые люди помогли. Те самые, с зоны. Правда, пришлось дважды в дурке полежать, но это после зоны — как санаторий. Зато теперь живу в своё удовольствие, пенсию по нетрудоспособности получаю, и никто мне не указ.

— Ладно, хватит. Убери ружьё, я всё понял. Вон Сантей свой ствол забрал. Что я вам сделаю-то теперь?

— Нет, не хватит. Крестик верни.

— Какой такой крестик?

— Крестик ты взял вон там с комода, с утра лежал на месте. Он всегда там лежит. Мне этот крестик батюшка подарил. Дорог мне этот крестик.

— Да не брал я никакого креста, чего это сразу я? — пальцы урки в гневе скрючились.

— Вон с постояльца своего спрашивай.

— Крестик золотой, православный. Я с шеи сняла в тот день, когда того ублюдка убила. С тех пор он на комоде и лежал. Я прикасалась к нему, только когда пыль на комоде и на крестике протереть нужно было. Верни обратно.

Она с усилием ткнула Рашпиля в затылок, так что его голова качнулась вперёд.

— Будя, будя тебе, бабка. Каюсь. Вспомнил, что нашёл похожий крестик, думал, кто-то обронил. Не знал, что твой.

— Нашёл? Где нашёл?

— Не помню уже: то ли во дворе, то ли на земле в сарае. В кармане он у меня, в штанах. Дай достану, ты только смотри не продырявь мне черепушку на радостях.

— Врёшь ведь, мерзавец, и не краснеешь…

— Выходит, вру. Прости меня, бабка.

Это снова что-то новенькое в его репертуаре. Он сначала поднял и развёл в стороны руки, как сдающийся в плен солдат, потом медленно полез в карман за крестиком.

— Где второй ствол? Где браунинг? — спросил я, когда Рашпиль вернул Евдокии украденный крестик.

— В машине, в бардачке.

— А ключи от машины?

Он полез во второй карман и выбросил ключи от зажигания и дверных замков на стол.

— Саша… — Алиса была готова оправдаться, но я не дал ей договорить, приложил указательный палец к губам.

— Т-ш-ш. Потом. Сходи, пожалуйста, посмотри, действительно ли оружие лежит в перчаточном ящике.

Я протянул Алисе связку.

Она кивнула и вышла во двор.

— Ну и что прикажешь тобой делать? — я смотрел на урку, думая, что Евдокию мне сам бог послал.

— Как что? Любить и жаловать, — Рашпиль рассматривал свои руки.

— Назови хоть одну причину, по которой тебя стоит любить?

— Любят не за что-то, а просто так. Потому что я человек, товарищ и брат. Так ведь у вас в кодексе строителя коммунизма записано?

— Зато в вашем воровском кодексе записано, что человек человеку волк.

— Если что, это не в воровском кодексе, а ещё древние римляне писали. Homo homini lupus est.

— Рашпиль, я в самый последний раз тебе говорю: хочешь доехать до места — веди себя по-человечески. Будешь обижать Алису — пожалеешь.

Алиса вернулась и закивала.

— Да, в бардачке.

— Спасибо, Алис. Так как утро безнадёжно испорчено, мы сейчас собираемся и уезжаем. Прямо сейчас. Рашпиль, расплатись с Евдокией.

Урка полез в карман, достал пятьдесят рублей из пачки.

Он взглянул на меня и спросил:

— Полтинника хватит?

Я вытащил из его пачки ещё пятьдесят рублей и доложил на стол.

— Это компенсация за забывчивость и чудом найденный крестик. Спасибо большое за помощь и гостеприимство.

— Погодите, я тогда вам узелок в дорогу соберу.

Евдокия посмотрела на меня, потом на Рашпиля. Я кивнул ей в знак того, что теперь контролирую ситуацию.

Она ушла в спальню, унесла ружьё. Потом вернулась и стала собирать пирожки в дорогу.

Пока она готовила, я сходил к машине и убрал стволы в свой тайник, который остался цел и невредим.

Рашпиль не сумел его обнаружить. Он даже его и не искал.

Кроме выпечки, она дала нам своих компотов. Алиса по привычке села впереди, Рашпиль сзади.

Евдокия вышла на порог провожать нас.

— Тебе придётся его терпеть и находить с ним язык всю дорогу, пока вы вместе. Он не успокоится, сколько ему ни говори. Ни в последний, ни в самый последний раз. Даже если ты ему ногу прострелишь, он всё равно будет тебе перечить.

— Почему?

— Ты моложе, между вами эта девица, он сидел, а ты нет. Много чего ещё, всего не перечислишь. Коротко, чином, мастью — по их воровским понятиям ты для него пока не вышел.

Меня совсем не обижала её прямолинейность.

— И что ты предлагаешь?

— Попробуй принять его. Слушай его рассказы, если тебе неинтересно — делай вид. Не говоря уже о том, что стоит попробовать с ним подружиться, хотя бы пока вы едете в одной машине.

— Подружиться? Ты серьёзно? Пятнадцать минут назад ты была готова прострелить ему голову.

— Я бы не стала.

— Тогда я ничего не понимаю. Зачем ты приставила двустволку к его голове?

— Чтобы он не забывался. Он не дурак. Пока ты контролируешь стволы, он будет осмотрителен.

Её слова озадачили меня.

— Я вообще хотел их выбросить в колодец.

— Не стоит. Это единственное, что его сдерживает. Без стволов ему крышу снесёт почище моего.

Мы распрощались с ней, как старые друзья. Я больше никогда не видел таких рассудительных сумасшедших старух.

Она не стала ждать, пока машина отъедет на большое расстояние, а почти сразу ушла к себе в дом.

— В первый раз вижу, чтобы чокнутым старухам давали оружие. Она же со справкой, откуда у неё двустволка? Может, она это… того…

Рашпиль разглядывал из проезжающей машины разукрашенную избу Евдокии с некоторой долей омерзения.

Как и любой блатной, Рашпиль по-особому любил города. В городе — движение, энергия, какую ни в какой деревне не сыщешь. Город — это для жизни, а деревня наводила на Рашпиля чёрную тоску.

— Чего, того?

— Приманивает постояльцев, таких как мы, или, к примеру, охотников — и мочит их? Забирает потом оружие? Я чуть не обделался, когда сумасшедшая бабка ружьё к моей башке приставила.

— У неё племянник — местный участковый. Ружьё скорее всего принадлежит ему. Или забрал у какого-то алкаша в деревне, чтобы по пьяни делов не натворил.

— Ну уж не знаю. Как по мне — чистое кино про Дикий Запад. И изба с сараем почти как в Техасе. Да, Алис?

Девушка всё ещё ощущала неловкость, которую нам предстояло проговорить. Поэтому она просто кивнула в ответ.

Скорее всего, она приходила ночью по приказу Рашпиля — за ключами.

Урке не терпелось завладеть стволами, чтобы вновь почувствовать свою силу. Для него все средства хороши.

Но я ни о чём не жалел.

— Я в Техасе не была, не знаю. Но бабушка она и вправду странная. Я бы ни за что не догадалась о том, что она сидела, да ещё и за убийство.

— На зоне и не такое узнаешь. Смотришь — человек по виду щупленький, весь дрожит, самого себя стесняется, а как узнаешь, что он душегуб по «доброте душевной», соседям колодец отравил с летальным исходом, — так сразу и охреневаешь.

Рашпиль приоткрыл окно и закурил в машине.

— Не-е, хуже человека зверя нет, — сказал он и выпустил облако сизого дыма. — Но в чём бабка права — иногда такие психи бывают намного разумнее «нормальных» людей. Не зря перед судом самых отъявленных отправляют в дурку на проверку.

— Саш, а у вас в органах как определяют, что человек психически больной или здоровый?

На этот раз воровская ревность взыграла в душе Рашпиля.

Ему было крайне неприятно, что Алиса может с интересом расспрашивать, слушать и наблюдать за человеком из другого мира, а тем более с «противоположного берега».

Рашпиль решил меня «разоблачить», чтобы вызвать разочарование в глазах Алисы.

— Чего? В каких органах? Ты что несёшь? Он просто подментованный водила, и ксива у него левая. Ты хоть видела, что она выписана на Льва Борисовича Каменева?

— Саш, это правда?

— Не совсем.

Она продолжала смотреть на меня с интересом.

— Документ настоящий. Любой эксперт легко установит его подлинность. Но он действительно выписан на чужое имя. Уж по каким таким соображениям — я не знаю. А вот насчёт «подментованного водилы» — это чистейший бред.

— Да? И кто же ты, Сантей? Поведай нам, будь так добр.

— Я спортсмен, автогонщик. Меня просто попросили оказать услугу люди из КГБ, и даже вот машину выделили, и документами обеспечили. А вот почему они решили Рашпиля из зоны вытащить — это вопрос.

Я посмотрел в зеркало заднего вида и встретился с ним взглядом.

— И кто из нас после этого подментованный? За какие такие заслуги тебя выдернули из-за колючей проволоки, а, Рашпиль? Расскажешь?

— Не твоего ума дело, — огрызнулся уголовник.

— Ты заметил, что в эту игру с предъявами можно играть вдвоём? — я рассмеялся.

— Ты, правда, гонщик? Саш? Как интересно, расскажи, ты гоняешь на ралли? — Алиса сидела вполоборота ко мне.

— Нет, я выступаю в других видах.

— Каких?

— В кольцевых автомобильных гонках, в ипподромных гонках.

— Это не ралли?

— Как интересно, а я думала, что это всё ралли. В чём разница?

— Ты знаешь, что такое кросс?

— Да, конечно, мы в школе на физкультуре бегали.

— Ну, разница примерно такая же, как между бегом по стадиону с гаревой дорожкой и кроссом по пересечённой местности.

— А ипподромные?

— Ну, это можно сказать наш, чисто русский, вид спорта. Ипподромные гонки проводят в основном зимой, когда нет скачек, на заледеневших беговых дорожках.

— А ты чемпион?

— Нет, я побеждал на соревнованиях, приходил первым, но до чемпиона мне пока далеко.

— Саш, а почему автогонки? Что они для тебя? Ты любишь водить?

Я подумал, как же это можно объяснить. Как можно объяснить, например, любовь к плаванию?

Плавать в бассейне и на море — это разные вещи.

В одном случае — это запах хлорки, строгие окрики и свистки тренеров, движение строго в одном направлении, ширина дорожки, ограничивающая размах. Физическая работа, красные глаза и радужные разводы, когда смотришь на лампы освещения.

Во втором — аромат солёной воды, солнце, блики над поверхностью, простор и свобода, шум прибоя и всплески ближайших волн.

Ощущения вроде бы одни и те же: скольжение тела в прохладной воде, слабое сопротивление жидкости твоим движениям, выталкивающая сила, удерживающая тебя на поверхности.

Человеческие голоса и звуки мира в момент, когда вдыхаешь воздух, и стук камней на дне, звук твоих работающих лёгких и поднимающихся воздушных пузырей в момент, когда выдыхаешь в воду.

Но насколько это разные виды плавания. Первое — работа, второе — удовольствие.

Гонки — это что-то среднее. Это и работа, и удовольствие, куда примешивается риск и осознание постоянной смертельной опасности.

Каждый гонщик знает, что может погибнуть, когда он едет на предельных скоростях.

Это как плавание в открытом море, кишащем акулами, в котором ты умудрился не потерять самообладание, доплыть из точки «А» в точку «Б» и выжить. Вот что такое для меня гонки.

Но как всё это объяснить этой красивой девочке, чтобы не звучать пафосно и глупо?

— Для меня гонки — это риск и скорость. Я с самого детства очень люблю машины. У соседа был старенький белый «Москвич», он иногда давал мне посидеть за рулём этой машины, с выключенным двигателем, конечно.

Алиса смотрела на меня с горящими глазами. А я продолжал:

— Я брался за баранку, издавал звук работающего мотора и представлял, что я веду самую красивую и мощную гоночную машину. Знаешь, такую, из фильмов и журналов, с открытыми колёсами и овальным радиатором. Одноместная, похожая на сигару, где шлем гонщика торчит за стеклом.

— Поняла, поняла.

— И вот я представлял, как несусь на этой машине, как стрела, по гоночной трассе, обгоняю соперников, поднимаю тучи пыли, когда вхожу в поворот. Скрипит резина, ревут двигатели, а у финиша мою машину красного цвета встречает красивая девушка вроде тебя.

Алиса засмеялась. Её смех был настолько приятным, что я позабыл обо всех дурацких выходках Рашпиля.

— Потом я стал интересоваться всем, что имело отношение к машинам и автоспорту в особенности. Много читал, помогал отцу с ремонтом в гараже. Ездил на автодромы, смотрел соревнования. Познакомился с ребятами из одной команды, попросился к ним, но они меня не взяли. Тогда я угнал у них гоночную машинку.

Её глаза расширились от удивления.

— Ты угнал?

— Да, ещё и разбил её вдребезги. Случайно, конечно. Но мне повезло — команда взяла меня на поруки, я должен был отработать ущерб, работая автослесарем на автобазе.

— Какая у тебя насыщенная жизнь! Что потом?

— Да, это точно. Поработал слесарем, я до хрена чего знаю про двигатели, помогал, улучшал, вносил рацпредложения.

— Ого, так ты ещё и изобретатель?

— Нет, это сильно сказано. Просто многое прочитал и изучил. Потом мне стали понемногу доверять машину. Сначала я ездил на полигоне, испытывал наши тачки перед соревнованиями.

— Тачки?

— Ну, автомобили, машины. Мы их называем тачками.

— Наши как увидели результат на полигоне — я одного мастера спорта подчистую уделал в тренировочном заезде. Так случилось, что другой гонщик в команде разбился и не мог больше выступать. Мне предложили поучаствовать в гонках. Поучаствовал, победил. Вот так примерно я стал гонщиком.

После того, что произошло между нами этой ночью, Алиса и так смотрела на меня по-особенному. Теперь её глаза были полны восторга.

Всё это время я следил за реакцией Рашпиля, но он будто не замечал перемены, произошедшей с Алисой, или делал вид, что не замечает.

Он вёл теперь себя так, будто не имел к ней никакого отношения.

— Да-а-а, — мечтательно протянула Алиса. — И какой только русский не любит быстрой езды?

— А я тебе скажу, какой, — неожиданно подключился к беседе Рашпиль.

— Какой?

— А тот, что сидит рядом с тобой. А, Сантей? Если ты такой крутой и быстрый, то чего же мы плетёмся еле-еле?

Он снова пытался меня раздразнить, но на этот раз я отнёсся к его словам совершенно спокойно.

— Потому что нет необходимости гнать. Эта машина не предназначена для гонок по просёлочным дорогам. Она слишком тяжёлая для этого. Ехать быстро по такой дороге — значит, гробить подвеску.

— А разговоров-то было: спецзаказ, «догонялка». Чё с подвеской-то будет?

— На этой «Волге» стоит пятилитровый движок, он тяжелее стандартного на пятьдесят килограмм. Соответственно, и подвеска под такой мотор идёт усиленная, но всё равно её легко убить на ямах и колдобинах.

— Отговорки это всё. Так и скажи, что ссышь быстро ехать. Ты и на трассе не особо гнал.

— По-твоему, кто не гонит — тот не русский? Ехать быстро надо, если от этого зависит твоя жизнь или исход соревнований. А сейчас — зачем расходовать и без того драгоценный бензин? На больших скоростях — больший расход.

— Я за бензин отвечаю. На трассу выедем — выжмешь максимум? Покажешь, на что твоя хвалёная «Волга» способна? Или опять напустишь дыма? Вон, кстати, и трасса.

Он указал на полоску дорожного полотна в нескольких сотнях метрах по курсу, по которой ехал грузовик.

Впереди перпендикулярно грунтовой дороге шла трасса на Ульяновск.

— Посмотрим.

Но гнать не пришлось. Стоило мне выехать на асфальтовое полотно, как я тут же услышал характерные хлопки, и машину потянуло вправо.

— Что это? — встревоженно посмотрела на меня Алиса.

— Похоже, пробили колесо, — ответил Рашпиль.

Я кивнул и съехал на обочину. Так и есть — прокол. Включил аварийку и остановился.

— Вот и погоняли. Пошли, поможешь, — бросил я через плечо Рашпилю, но тот не шелохнулся.

Он сидел, обернувшись, и вглядывался в даль сквозь заднее стекло.

— Нет уж, лучше я побуду в машине, — Рашпиль быстро юркнул в своё укрытие.

Я посмотрел в ту же сторону.

В километре позади с горочки спускалась милицейская машина. Она ехала в нашем направлении.

— Зашибись, только этого не хватало. Приехали. Запрягайте, хлопцы, коней! Выходим, Алис.

Мы с девушкой выбрались из салона. Я открыл багажник и стал доставать запасное колесо.

— Ничего не бойся, смело показывай паспорт, если спросят, вовсю строй глазки, улыбайся и общайся. Твоя задача — очаровать ментов, пока я буду менять колесо. Остальное — на мне.

— Поняла.

— А ты сиди там тише воды, ниже травы. Не вздумай вылезать.

Я постучал по металлической пластине между багажным отсеком и укрытием Рашпиля.

— Лады, — донёсся его приглушённый голос.

Я вытащил колесо и покатил его к правому переднему крылу.

Метров за двести над крышей милицейской «копейки» загорелась «люстра».

Синие проблесковые маячки сигнализировали нам о приближении — на пустой дороге других машин не было.

Секунд через десять-пятнадцать гаишная машина съехала на обочину и остановилась в пяти метрах позади нас.

Из оранжевой «копейки» с тёмно-синей полосой на борту вышел инспектор, надел на голову фуражку и обратился с приветствием:

— Здравия желаю!