Вне закона

Глава 15

— Рашпиль, в укрытие.

Тот молча полез под сиденье.

Пост на въезде в Чувашскую Автономную Советскую Социалистическую Республику мы проехали без проблем.

Я вёл машину левой рукой, правая лежала на рычаге автоматической коробки передач.

Который, впрочем, по внешнему виду ничем не отличался от обычного, серийного, ставившегося на обычные «двадцать четвёрки». По размеру — чёрный шар из американского бильярда.

На набалдашнике даже присутствовали привычные цифры со схемой переключения: первая — вверх, вторая — вниз, третья — вверх, четвёртая — вниз и стрелочка назад — это указатель заднего хода.

Дизайнеры хитроумно расположили цифры близко друг к другу так, что глаз моментально считывал «двадцать четыре».

Всё это было сделано для того, чтобы её невозможно было отличить от серийной машины.

Если бы недоброжелатель заглянул в салон, то увидел бы три педали. Только те, кто ездил за рулём, знали, что педаль сцепления декоративная.

Она объединена с тормозом. Когда водитель догонялки тормозит, то вместе с педалью тормоза движется и педаль сцепления.

На себя — «драйв», посередине — «нейтраль», утопил рукоять переключения коробки передач и вперёд — «реверс».

Только при заведённом двигателе на панели приборов загорались индикаторы положения автоматической коробки: «N», «D» и «R».

Они располагались над датчиком температуры. Надо было очень постараться, чтобы их увидеть, находясь снаружи.

То тоже было сделано специально. Водитель всегда увидит, как кто-то извне изгибается и пытается разглядеть панель приборов в деталях.

Вообще, на глаз догонялку мог определить только человек, хорошо знакомый с этой моделью.

— Сейчас будет пост, да? Нас могут остановить? — Алиса беспокойно посмотрела на меня.

— Да. Не переживай, нас никто не остановит.

Я ещё ни разу не использовал световой сигнал «отвяжись» для гаишников.

Все знают, что водители в Союзе имеют свою сигнальную систему и предупреждают друг друга о засадах гайцов двумя короткими морганиями дальним светом.

Или просят уступить дорогу, сообщают о намерении обогнать, подъезжая сзади и посылая в спину короткий дальний перед обгоном.

Крупногабаритные фуры и автобусы на трассе, которым сверху всё хорошо и далеко видно, могут идущим сзади показывать левым поворотником: «не вылезай, впереди встречный!».

И правым: «давай, газуй, братец — впереди свободно!».

На дорогах принято благодарить друг друга за вежливое поведение аварийкой.

Но мало кто знает, что и у милиции, и у спецслужб в СССР есть своя подобная система.

На догонялках за решёткой радиатора стоят красно-синие фонари для критических ситуаций. Их снаружи не увидеть. При всём желании.

Но, подъезжая к посту ГАИ, сотрудников милиции всегда можно блеснуть ими на пару секунд и предупредить, что едет непростая машина.

Кроме этого, машина могла попеременно отключать каждую фару. Ближний-габариты, правый-левый свет. Дальний попеременно.

Это нужно для того, чтобы при слежке за объектом в тёмное время суток у того создавалось впечатление, что за ним едут разные машины.

То горят все фары, то только правая фара, а потом только левая.

Попеременное включение правого и левого ближнего означало особый сигнал для гаишников: «отвяжись, едет спецтранспорт».

На самом деле комитетчики называли этот сигнал грубым матерным глаголом с тем же смыслом.

— Смотри, сейчас тебе будут отдавать честь.

От поста к дороге отделился инспектор. Он внимательно смотрел в сторону нашей Волги.

Я «сделал» ему «отвяжись» и добавил пару мерцаний красно-синими маячками.

Милиционер тут же приосанился и приложил пальцы к козырьку, приветствуя нас.

Я кивнул ему, так чтобы он видел. К пустой голове рук не прикладывают. Потом понаблюдал за ним в зеркале заднего вида.

Как и предполагал, инспектор потерял к нам всякий интерес и вглядывался в идущий сзади поток машин. У Алисы раскрылся рот от удивления:

— Но как ты это сделал? Точнее, что за секретный сигнал ты ему подал, Саш?

Заднее сидение немного приподнялось. В щели появились глаза Рашпиля.

— Чё, проехали пост уже? Я как тот попугай из анекдота. Пусть мне вырвут все перья, но я должен посмотреть на это. Мне ещё менты честь не отдавали.

— Вылезай, они уже на нас не смотрят.

Рашпиль снова уселся сзади.

— А чё? Чё за сигнал ты ему подал?

— Это государственная тайна, — отшутился я, — за разглашение меня могут того…

— Ладно тебе брехать. Того. Но то, что менты нам отдают честь — это прикол. Я так никогда не оттягивался. Вот это поездочка, нет, Сантей, я был однозначно не прав насчёт тебя. Слышишь?

— Слышу, видишь, как всё может обернуться в другую сторону. То хотел стрелять в меня, а теперь жалеешь о сделанном? — улыбнулся я.

— Ты мне не предъявляй, — он стал серьёзным и очень тихо добавил, — хотел бы тебя там грохнуть, грохнул бы. И бровью не повёл. Ты меня совсем не знаешь.

Я чувствовал, что он говорил правду. Рашпиль, как и я, был готов нажать на «гашетку».

Это читалось в его глазах, там на обочине. Складывается ощущение, что он уже стрелял в людей и не раз.

Спасибо Алисе, что мы пока живы и невредимы. Неожиданно для себя я выдал:

— Ладно, чего уже там, я сам хорош. Тоже на тебя ствол наставил. Раз ты признал, что был не прав, то и я призна́ю, что был не прав.

Это не было извинениями друг перед другом в общепринятом смысле, но, видимо, оно именно так выглядело в их воровском мире.

А дальше произошло то, чего никто из нас не ожидал, даже сам Рашпиль.

— Я, короче, тебе насвистел. Я не медвежатник ни разу. Другая у меня профессия. Тягло я.

— Кто?

— Уборщик, что-то типа того.

Уборщик? Кто это? Убирает людей?

— Я в вашей фене не силён, это мокрушник?

— Нее, мокрушник — это тот, кто разово кокнул кого-нибудь. Мясник — это что-то типа серийного убийцы, маньяка. А уборщик — это когда за кем-то убрать надо, понял? За дела хреновые.

— Киллер, наёмный убийца? — Алиса напряглась. Ей стало немного не по себе. Я уже пожалел, что мы начали этот разговор.

— Киллер — это в кино и на западе. У них там профессионалы. А у нас в СССР киллеров нет. У нас как на Олимпиаде — все урки и уголовнички — любители. При социализме много чего нет: хорошей техники, проституток, наёмных убийц.

Рашпиль ответил так уклончиво, что я так и не понял, какова его уголовная профессия.

— Много раз сидел?

— Достаточно. Ходки, что есть — все они мои. Тебе зачем?

— Просто хочу тему сменить, — я пожал плечами.

Мне надоело угадывать, и я решил больше не задавать вопросов, но Рашпиль будто напрашивался на исповедь.

— Хочешь узнать, как я докатился до жизни такой? — не дождавшись моей реакции, сам продолжил:

— А очень просто. Случайно. Никто не хочет на зону. Когда творят, то надеются на лафу, что пронесёт, или вообще об этом не думают, когда втыкают рога или идут на дело.

Вот и у Рашпиля вышло случайно. Они с братом жили с матерью и отчимом.

Семьёй это назвать было трудно. Братья были погодками. Один к тому времени заканчивал шестой, а второй — седьмой класс.

Жили бедно в рабочем посёлке.

Денег не хватало, всё уходило на выпивку неработающему отчиму, тот числился кем-то на складе, но давно на работу не ходил.

В трудовом коллективе отчима побаивались, давно махнули на него рукой и ничего не требовали.

Мать периодически то пила, то завязывала. Была неграмотной, работала кочегаром в котельной.

Из-за скудного питания они с братом считались в школе доходягами, физической силой не блистали, но мальчиками для битья и изгоями не были.

Они держались друг за друга. Всегда участвовали в драках вдвоём.

Отчим их бил нещадно, вымещая на них месть за своё никчёмное существование и общественное презрение.

Он мстил жизни и ненавистному социуму. Окружению, в котором он жил.

Отчим знал, что за глаза все в посёлке считали его полным ничтожеством.

Подвергая братьев побоям, отчим утверждал, что воспитывает «мужиков». Если мать была дома и заступалась за них, тогда доставалось и ей.

Отчим бил и мать, часто без причины.

В какой-то раз Рашпиль с братом попробовали защитить мать, но силы оказались неравны. Братья были избиты с особой жестокостью за ретивость в назидание.

Тогда Рашпиль с братом решили, что для того чтобы набраться силы, отомстить отчиму и воздать тому заслуженное сполна, им надо начать тренироваться.

Брат Валька и Рашпиль никогда не показывали результатов на занятиях физкультурой в школе.

Им пришлось создавать с нуля свою систему спортивных тренировок.

Они решили начать с малого, но понемногу добавлять нагрузки. Где-то услышали или вычитали про принцип трёх «п»: посильно, постепенно, постоянно.

И началась у них спартанская жизнь. Вставали в пять утра, обливались во дворе холодной водой и сразу на пробежку.

Дело было летом, в самом начале каникул.

В первый день с трудом пробежали метров триста.

Ровно столько было до ближайшей кирпичной водонапорной башни, которую в народе называли по-простому «водокачкой».

Первым сдался Рашпиль, закололо в боку от сильного бега.

Обратно шли пешком, переводя дыхание.

— Главное — постоянно. Хоть дождь, хоть гроза, хоть снег. То есть каждый день — маленькая победа. Если будем ходить каждый день, то в сентябре будем бегать как кони.

На следующий день они пробежали по центральной улице метров двести дальше, получилось с полкилометра.

Рашпиль предложил не просто идти обратно пешком, а через каждые сорок шагов приседать и выпрыгивать высоко.

Он подглядел такое упражнение на разминке у футболистов по телевизору.

На третий день братья неожиданно для себя пробежали до самого конца деревни. До оврага.

— Километр, наверно! — заключил Валька.

— Как бы не полтора. Айда обратно бегом? Устанем — остановимся.

Оба понимали, что одиночкой бегать — скучно, а вот вдвоём весело. Когда они переходили на шаг, то обсуждали, как «дадут оборотку» отчиму за себя и за мать. Как их полюбят девчонки в школе и какая наступит жизнь.

Через неделю они бегали туда и обратно, не чувствуя усталости.

— Айда на турник к школе? — Рашпиль спросил брата.

— Мы ни разу не сможем подтянуться, чего зря туда ходить?

— Ну и что? Будем висеть.

— Висеть?

— Висеть на руках, сколько сможем. Сначала я буду висеть, а ты считать, а потом наоборот. Каждое утро будем добавлять секунды.

Они бегали всё дальше. Поначалу цеплялись и висели, сколько смогут.

Ладони потели, пальцы через какое-то время разжимались. Тот, кто висел, срывался. На его место прыгал второй, пока первый отдыхал.

Они срывались и висели, потом снова срывались, и так весь день, и день за днём.

Пробовали подтягиваться, но силёнок пока не хватало.

Тогда Рашпиль придумал такую систему:

Один висел, а второй сажал его себе на шею. Первый пробовал подтягиваться. Нижний слегка помогал, выпрямляя согнутые ноги.

Дело пошло на лад, к концу третьей недели братья втянулись.

Мышцы больше не болели, появилась дыхалка. Они пробегали по пять километров. К подтягиваниям добавились отжимания.

Кажется, в начале июля они уже могли самостоятельно подтягиваться по десять раз.

Часа с утра не хватало, и они начали вставать в пять. К бегу, отжиманиям и подтягиваниям прибавились плавание в пруду, уголок на турнике и старые ржавые десятикилограммовые гантели, найденные в сарае.

В старом журнале нашли описание упражнений.

Начали качать бицепсы, держась двумя руками за шары, но через месяц уверенно справлялись с одной гантелей в каждой руке.

Отчим как-то увидел их в окно поутру с этими гантелями и обсмеял.

Но это их нисколько не смутило, наоборот, только раззадорило и придало сил.

К концу августа они сильно изменились. Конечно, никаких огромных мускулов они себе не накачали, но теперь бледная кожа, худоба и тщедушность куда-то подевались.

Теперь их мышцы под кожей выглядели рельефно, будто состоящие из верёвочных канатов и волокон. А тела напоминали африканских воинов, масаи из книжек, которые отбирают еду у львов, а юноши выходят на зверя с одним копьём. Таким способом юноши из этого племени доказывают, что они уже стали мужчинами.

Они могли подтягиваться по тридцать раз, делать подъём-переворот, выход на прямых руках. Уголок могли держать сколько угодно.

На одной руке подтягивались по десять раз, а висеть на турнике стало так же легко и привычно, как и ходить.

За время тренировки они научились отжиматься по четыреста раз. Не сразу. Десять подходов по сорок.

В овраге на одинокой груше они повесили мешок с песком и отрабатывали на этом самодельном снаряде сначала одиночные удары, а затем и серии.

Каждый имел свою коронку. Это такой удар, который должен был свалить с ног противника при удобном раскладе.

Валька отрабатывал апперкот с отскоком: удар снизу вверх правой, сразу после прыжка в сторону.

Рашпиль — прямой левой. Все бьют правой. Либо боковым наотмашь по-колхозному, либо просто прямым.

В поселковых потасовках всё это знают. И опытные местные бойцы так и ждут таких ударов, чтобы, отклонившись назад, молниеносно ответить.

Поэтому Рашпиль здраво рассудил, что коронка должна быть неожиданностью и прилетать оттуда, откуда её меньше всего ждут.

Прямой левый подходил для этих целей как нельзя лучше.

Кроме полученных умений на турнике и выносливости, оба ещё и порядочно вытянулись за прошедшее лето.

Им не терпелось испытать себя, но пока они решили не лезть на отчима — всё же разница в массе тела и превосходство в физической силе играли существенную роль.

Вспомнили, что один из старшеклассников в конце года подтрунивал над худобой одного из братьев на заключительной линейке.

— Слышь, скелет, подвинься, мне девчонок не видно.

Хулиганистый девятиклассник Витька Шемякин сидел на школьной ограде и лузгал семечки.

— Сам ты скелет, — ответил Валька.

— Что ты ерепенишься? Я дуну, ты упадёшь!

Конфликт не успел разгореться, едва начавшись. Объявили построение по классам, и беседующим на повышенных тонах школьникам пришлось разойтись в разные стороны школьного плаца, где каждый класс имел собственное место.

А после линейки как-то не вспомнилось, Шемякин уехал к родне в другую деревню на всё лето.

— Валёк, а помнишь, как Витька тебя скелетом обозвал?

— Да, сука такой! Как не помнить, считай, при всей школе решил меня опозорить.

— Пошли! Мне кажется, он уже должен был вернуться. Послезавтра в школу, пусть повторит, что сказал.

— Пошли!

Они нашли дом Шемякина и вызвали его во двор.

Но загорелые рельефные тела под белоснежными майками на бретельках, хищные улыбки братьев, которые подросли за лето на целых полголовы, сильно смутили Витьку.

Он нутром почувствовал, что сейчас ему лучше не связываться с ними.

— Здорово, пацаны, семок хотите? Чего звали?

Шемякин вышел и попробовал завести свойский разговор, опасливо переводя взгляд с одного брата на другой.

— Здоровее видали. Ты помнишь, как Вальку на линейке скелетом обозвал и сказал, что если дунешь, то он упадёт? Ты ещё сидел на парапете?

Витька понял, что братья пришли его бить. В другой ситуации он, может быть, и схватился один на один, но сейчас, взглянув на набитые кулаки, решил врубить заднюю.

Братья настроены серьёзно. Огромные фингалы на оба глаза ему обеспечены.

А это в планы Витьки Шемякина не входило. Его бы засмеяли в первый же день.

В таких ситуациях надо брать умом и сообразительностью, как птица-говорун.

Иными словами, заболтать, а потом при удобном случае толпой отмутузить братьев.

— Нет. Не помню, пацаны. А что такое-то?

— Как не помнишь? — Валька угрожающе нахмурился и сделал шаг вперёд.

— Так, давно же было, пацаны. Вы что? Может, и сказал, брякнул не подумав. Вы это, пацаны, извините, если что.

— Нам твоё извинение не канает! — Рашпиль прикидывал, куда лучше бить — в солнышко или в челюсть.

— Почему не канает? Подождите, — Витьку Шемякина давно никто так не заставал врасплох.

— Ты выпендривался при всех, при всей школе? — Рашпиль напирал, ему не терпелось подраться, — а извинения без свидетелей просишь?

— Так, пацаны, стоп. Говно-вопрос! Если надо прилюдно, то я прилюдно извинюсь, послезавтра перед всей школой на линейке. Устроит?