Возвращение ронина

ГЛАВА 12

Запах масла.

Странные одежды и большой красный нос.

Япония приветствует тебя.

Афонсу Перейра ненавидел Японию.

В каком-то смысле это было иронично, потому что он больше года пробивался к островам Японским. Он делал это не из любви или даже интереса к Японии — он ожидал, что Япония сделает его богатым.

И все же, несмотря на ожидания богатства, Перейра не мог понять, почему другие европейцы были в восторге от этих островов и этих людей. Особенно восторженны были иезуиты, но он считал, что это по сентиментальным причинам. Один из основателей Общества Иисуса, Франсиско де Ксавье, был первым католическим миссионером в этой стране, прибывшим сюда в год от Рождества Христова 1549. Франсиско де Ксавье восторгался японцами, называя их «лучшими из всех доселе открытых народов».

И поначалу иезуиты добились в Японии большого успеха. Отчасти потому, что первые японские переводчики использовали для описания новой религии слова, связанные с буддизмом, так что туземцы считали странных иностранных миссионеров просто еще одной буддийской сектой, не понимая, что те проповедуют совершенно нового Бога. Иезуиты придерживались стратегии, сосредоточенной на обращении местных королей и знати. Они соблазняли этих вельмож обещанием, что за обращением в христианство последует выгодная торговля с Западом. И многие обращались. Как только правитель области принимал новую веру, многие другие тоже считали выгодным обратиться.

Поначалу это подогревало ожидания Афонсу относительно Японии, он думал, что едет в страну, восприимчивую к христианству и португальским идеям. Но всего через несколько недель в Японских землях у Афонсу сложилось совершенно иное мнение.

Он нашел японцев упрямыми, загадочными и двуличными. На родине поговаривали о причислении Франсиско де Ксавье к лику святых, и Афонсу думал, что только святой мог разглядеть в этих людях божественные добродетели.

Как раз когда Афонсу покинул Португалию, пришла весть, что король Японии, человек по имени Хидэёси, умер. Афонсу сказали, что сын Хидэёси, Хидэёри, унаследует трон после смерти отца. Именно это Афонсу и ожидал застать по прибытии в Японию, и это казалось естественным.

Теперь же, после долгого и опасного путешествия, он столкнулся с политической ситуацией, которая была хаотичной и запутанной. Юный сын Хидэёри не был королем страны. Им был человек по имени Иэясу, который только что провозгласил себя «сёгуном», или военным диктатором. Что еще важнее для Афонсу, теперь именно Иэясу, а не Хидэёри, мог даровать лицензию на торговлю в Японии.

Хидэёри все еще владел самым большим и могущественным замком, который когда-либо видел Афонсу, — замком Осака. И все же, чтобы получить лицензию на торговлю, Афонсу теперь нужно было ехать в новую столицу Японии, Эдо. Но ему было запрещено туда ехать. Всякий раз, когда Афонсу думал об этой неразрешимой ситуации, в нем закипал поток цветистых и бранных португальских выражений.

И вот он сидел в Осаке и ждал. И ждал. И ждал. Новостей о том, когда он сможет поехать в Эдо за торговой лицензией, так и не было.

Обычно он мог бы прибегнуть к помощи иезуитов, чтобы получить нужную лицензию, но в этой языческой стране даже положение Церкви было шатким. Иезуиты сказали ему, что христианство в Японии официально запрещено. В этом иезуиты винили испанских доминиканцев.

Иезуиты тщательно концентрировали свои усилия на обращении японской аристократии. У доминиканцев был иной подход. Для Афонсу уже было достаточно плохо, что доминиканцы — испанцы. Он не хотел, чтобы испанские священники или торговцы вмешивались в то, что он считал португальской территорией. Однако его привело в ярость, когда он узнал от иезуитов, что доминиканцы пошли прямо к крестьянам, призывая их исповедовать свою веру, бросать вызов языческим жрецам буддизма и синто и признать, что их первейшая верность принадлежит Богу, а не местному даймё.

Афонсу не был таким искусным логиком, как иезуиты, но даже он понимал, что тактика доминиканцев приведет к беде. Чужой народ нужно соблазнять истинной верой. Лобовая атака на существующие религии и правителей сработает, только если у тебя достаточно войск, чтобы навязать свою волю.

В результате вмешательства доминиканцев вся христианская религия была в Японии запрещена. И все же иезуитам, теоретически находившимся под запретом, было позволено иметь свою штаб-квартиру всего в одной десятой легуа от замка. Японцы не хотели нарушать торговлю и смотрели на это сквозь пальцы. В то же время новообращенных христиан в деревнях выслеживали и преследовали; некоторых даже замучили до смерти. Афонсу был в полном замешательстве от этого противоречия, но иезуиты заверили его, что для японцев это типично. У японцев был способ не видеть того, что можно увидеть, и не слышать того, что можно услышать. Афонсу сказали, что это для того, чтобы японцы могли жить в гармонии, но ему также говорили, что они ведут войны, столь же затяжные и дикие, как и любые в Европе. Он не мог примирить это вопиющее противоречие, но купец внутри него говорил не беспокоиться об этом. Он искал в Японских землях прибыли, а не прозрения.

Афонсу невысоко ценил японцев как воинов. Он еще не видел их в бою, но большинство из них казались низкорослыми, а крестьяне вели себя как раса рабов, всегда без устали трудясь над любой задачей, которую ставили перед ними их господа. Афонсу считал их не более чем ослами, вьючными животными, хотя, как это ни парадоксально, желал, чтобы крестьяне Португалии были больше похожи на них. Это облегчило бы жизнь таким людям, как Афонсу и его сословие.

Хозяева японских рабов, самураи, казались обидчивыми и надменными. Конечно, и в Португалии дворянин должен был поддерживать свое достоинство и помнить о своем положении, но иезуиты предупредили его, что самураи необычайно чувствительны, и малейшее неуважение может спровоцировать вспышку насилия. Эта вспыльчивость и делала эту страну такой опасной. Никогда не знаешь, когда разразится насилие и что его вызовет.

Вот почему Афонсу не горел желанием выполнять поручения иезуитов. Он знал, что это цена за их поддержку, но ненавидел делать в этой варварской и непредсказуемой стране что-либо, что не приносило ему искомого богатства.

И все же это поручение казалось довольно простым. Он должен был пойти в огромный замок, встретить японского проводника, который, предположительно, говорил по-португальски, и забрать самурая, с которым хотели поговорить святые отцы. Он должен был доставить самурая в штаб-квартиру иезуитов, а затем вернуть его в замок. В помощь ему даже дали пропуск, разрешающий это, написанный куриными царапками японского письма. Он не мог прочесть документ, поэтому его единственное беспокойство заключалось в том, чтобы в документе были нужные слова и подпись нужного чиновника.

Когда он подошел к воротам огромного замка, его встретил сморщенный старик.

— Вы морской капитан, посланный святыми отцами, чтобы сопроводить самурая? — спросил тот на португальском с сильным акцентом. С трудом, но Афонсу смог его понять.

— Я — Афонсу Перейра. — Афонсу вытряхнул пропуск, который ему дали. У японцев, казалось, была привычка складывать документы в узкие полоски и завязывать их узлами, вместо того чтобы использовать сургуч, как цивилизованные люди. Он начал разворачивать пропуск, чтобы его можно было прочесть.

— Вам не нужно показывать пропуск мне, — сказал старик. — Я всего лишь хранитель по имени Хироси. Я работаю в архиве замка. Мы должны показать пропуск страже у ворот, и тогда они вас впустят.

— Вы ожидаете каких-либо проблем со стражей? — спросил Перейра.

— Нет, ни в коем случае. С этим пропуском у вас есть все полномочия, чтобы сопроводить самурая из замка и доставить его к святым отцам.

Перейра пожал плечами и пошел к воротам вместе со стариком. При виде иностранца из караульного помещения высыпала дюжина стражников, но, взглянув на пропуск, они, казалось, убедились, что Перейра не замышляет ничего дурного. Они забрали его шпагу, тонкий треугольный меч, но, с любопытством осмотрев остальное снаряжение Перейры, пропустили его.

— Вы знаете, где живет самурай, которого я должен сопровождать? — спросил Перейра старика.

— Да, знаю. Я отведу вас к нему и объясню ему ситуацию по-японски.

Старик провел Перейру через внушительные укрепления входа в замок и вверх по склону к его центру. Он вывел его на широкий двор, простиравшийся перед внутренними постройками. Перейра предположил, что открытое пространство предназначалось для массовых учений и служило полем смерти, которое нападающим пришлось бы пересекать под дождем из пуль и стрел.

Перейдя открытое пространство, старик свернул налево и повел Перейру к рядам казарм, построенных внутри внешних стен замка для размещения солдат и слуг. Путь был извилистым лабиринтом, но Перейра предположил, что это было сделано намеренно, чтобы сбить с толку любого захватчика, которому удалось бы прорваться за стены замка. Вскоре старик свернул на боковую улочку и подвел его к дверному проему. Он что-то крикнул по-японски, и навстречу им выбежала служанка, глубоко поклонившись. Она заметила Перейру и вздрогнула, инстинктивно отпрянув от чего-то странного и чужого, но быстро оправилась, заставив себя принять бесстрастное выражение.

Она поклонилась и стала ждать, пока мужчины снимут сандалии и войдут в дом. Хироси, старик, снял сандалии и ступил на приподнятый пол дома. Тут служанка заметила сапоги Перейры и заметно вздрогнула, втянув воздух сквозь зубы в знак смятения и тревоги.

Перейра уже несколько раз сталкивался с японской одержимостью чистотой полов. Он поднял руку, давая понять, что не собирается входить в дом, подошел к краю приподнятого пола и остался стоять там, не снимая сапог с утрамбованной земли у входа. Служанка с громким вздохом облегчения выдохнула.

— Я должен войти и сказать хозяину этого дома, что самураю Мацуяма-сан разрешено покинуть замок Осака, — сказал Хироси. — Могу я взять пропуск, чтобы показать ему? Если вы не против, подождите, пожалуйста, у входа, я вернусь с самураем. — Хироси и служанка ушли вместе.

Вскоре Хироси вернулся с другим человеком. Хироси был стариком с тонкими конечностями и бледной кожей человека, редко видящего солнце. Перейра сразу понял, что идущий за ним человек был совсем другим. Он был лишь немного выше Хироси, но его руки и плечи были темны от загара, а на лице играл красноватый румянец, словно он выпил.

— Это Хаями-сан. Это его дом. Он отвечает за человека, который нам нужен. — Перейра не до конца понял португальский старика, но ему хватило знакомых слов, чтобы уловить смысл сказанного.

Хаями сел и принялся внимательно изучать пропуск. Пока он это делал, служанка ввела в прихожую еще одного человека.

Этот человек был мускулист и крепко сбит. Хоть и невысок ростом, он имел облик воина. В отличие от других самураев, он не брил затылок — его длинные волосы были просто собраны сзади и перехвачены кожаным шнурком. Кожа его, темная от загара, приобрела цвет орехового дерева. Иезуиты утверждали, будто у японцев желтая кожа, но желтоватый оттенок был лишь у бледной кожи людей вроде Хироси. Солнце же окрасило кожу этого нового человека в глубокий коричневый цвет.

Одежда его не отличалась особой изысканностью, но выглядела прочной и подходящей для путешествий. За поясом у него был лишь один меч вместо двух, которые носили большинство самураев, и Перейра задался вопросом, имеет ли это какое-то особое значение. Он двигался с таким равновесием и проворством, что Перейра с первого взгляда понял: перед ним воин. Насколько он будет хорош в бою, Перейра судить не брался.

Новоприбывший изучал Перейру с откровенным любопытством. Словно тот никогда прежде не видел европейца. Что, впрочем, вполне могло быть правдой, подумал Перейра. На него часто глазели, когда он ходил по городу, а дети порой его боялись. Передвижение европейцев по Японии было строго ограничено. Если вы не были в Осаке или Нагое, у вас почти не было шансов увидеть европейца.

— Это тот самый? — спросил Перейра.

— Да, — ответил Хироси. — Это Мацуяма-сан. — Хироси что-то сказал ему по-японски.

— Вы объяснили ему, что он должен нас сопровождать?

— Да, Перейра-сан.

— Хорошо. Тогда идем, — сказал Перейра. Затем он вспомнил, чему его учили о японских приличиях, и коротко поклонился Хаями, Хироси и Мацуяме. На всякий случай он поклонился и служанке, настороженно стоявшей поодаль. Самурай, казалось, был позабавлен и поклонился в ответ. Перейра не мог понять, что именно нашел самурай забавным. Он не любил того, чего не понимал, а вся эта страна была полна непонятного. Он направился к выходу.

Хироси и Мацуяма надели соломенные сандалии, которые, казалось, носили все японцы, и ступили на утрамбованную землю у входа, готовые идти. Все трое вышли на узкую улочку, и, к некоторому изумлению Перейры, старик смог найти обратный путь в лабиринте казарм и вернуться к воротам замка. У ворот стража снова изучила документ и вернула Перейре его шпагу. Самурай внимательно оглядел оружие. Японский меч был создан для рубящих ударов, подобно кавалерийской сабле, а не для колющих, как европейская шпага. Перейра не был уверен, что самурай подумает о его оружии, но тот не проронил ни слова. По крайней мере, таких слов, которые Хироси счел бы нужным перевести. Афонсу подумал, что самурай, вероятно, невысоко оценит этот смертельный инструмент. Перейра усмехнулся, подумав о той смертоносной силе, что он нес с собой и которую японцы не могли распознать. Старик, самурай и Перейра вышли из замка.

Когда массивные стены замка остались позади, Перейра почувствовал облегчение и начал наслаждаться суетой уличной жизни. По сравнению с европейским городом, Осака была невероятно чистой и благоустроенной. Люди не выливали помои и не выбрасывали мусор на улицу. Город не казался рассадником чумы и преступности, в отличие от европейских городов, знакомых Афонсу.

Самым тревожным в Осаке, однако, было ощущение, что это вооруженный лагерь, постоянно принюхивающийся к запаху войны. В городе было множество бродячих самураев, ронинов. Ему сказали, что этих ронинов породила недавняя гражданская война. Многие кланы были уничтожены, и их вассалы оказались безработными воинами. В поисках новой службы орды этих самураев стекались в замок Осака. Перейра находил, что японцы были неумолимо туманны в вопросах реальной политической ситуации в Японии. Он не мог до конца понять, кто на самом деле правит страной: новый сёгун, знать или юный Хидэёри. Обо всех говорили так, будто они у власти, но Перейра не был уверен, кто в итоге окажется наверху в ближайшие годы.

При таком множестве вариантов европейцам было важно выбрать правильного партнера как для торговли, так и для политической поддержки. Перейра знал, что ему и всем христианам официально запрещено находиться в стране, но, в качестве примера то ли японской практичности, то ли японского лицемерия, власти, казалось, по большей части смотрели на религию сквозь пальцы. Перейра не знал, как обстоят дела с соблюдением запрета в сельской местности, но в Осаке чиновники явно не усердствовали в религиозных вопросах.

Перейра был рад, что старик их сопровождает. Спускалась ночь. Некоторые улицы с лавками были украшены фонарями, добавлявшими ночи кричащих красок. Однако большинство улиц города превращалось в темный лабиринт. Прежде чем исчезли последние клочки дневного света, трое мужчин прибыли в штаб-квартиру ордена иезуитов в Японии. Здание было далеко не внушительным.

Чтобы не привлекать внимания, оно было таким же, как и почти все остальные дома в квартале. Фасад украшала раздвижная дверь, по бокам от которой были деревянные ставни. Ни вывески, ни даже креста, чтобы отличить здание от любого другого на улице.

Несмотря на анонимность здания, старик без колебаний подошел к двери. Эта осведомленность, а также умение говорить по-португальски, подтвердили догадку Перейры, что его проводник, должно быть, христианин. Как и в языческой Англии у себя в Европе, католики Японии, подумал Перейра, должны были уйти в подполье, тайно исповедуя свою религию и ожидая лучших времен. Этот старик, должно быть, был тайным христианином.

Афонсу был религиозен не более чем любой другой, но его больше интересовал личный коммерческий успех, нежели триумф христианства на цепи островов на полпути вокруг света от Португалии.

Когда трое мужчин вошли в штаб-квартиру, Перейра заметил, как самурай быстро огляделся, проверяя, нет ли мест, где могли бы укрыться нападающие. Афонсу решил, что этот человек ведет себя как опытный воин, и его мнение о нем выросло.

Их встретил молодой японец, которого Перейра уже видел раньше. Юноша готовился стать священником. Иезуиты верили в необходимость местных священников. Они считали, что корпус из туземных пастырей — ключ к долгосрочному выживанию веры в Японии. Старик и самурай сняли сандалии у входа, но Перейра знал, что здесь он может оставаться в сапогах, как цивилизованный человек. Юный послушник поспешил сообщить отцу-провинциалу о посетителях и вскоре вернулся, чтобы проводить их в его кабинет.

Отец-провинциал был главой всех иезуитов в Японии. И все же его кабинет находился в одной из тех хлипких японских комнат, которые Перейра находил такими странными. Все они выглядели одинаково: тростниковые циновки на полу и неприкрытые деревянные балки каркаса. Ни в одной, казалось, не было настоящей двери. Вместо этого для входа и выхода использовались раздвижные перегородки. Перейре говорили, что перегородки можно снимать или переставлять, меняя планировку дома, хотя сам он этого не видел. Тот факт, что перегородки были обтянуты бумагой, до сих пор его поражал.

В кабинете отца-провинциала главное место занимали большой стол и настоящий стул. Поначалу Перейра предположил, что эту мебель привезли из Португалии, но, увидев, насколько искусны японцы в плотницком деле и столярных соединениях, он понял, что мебель, вероятно, была изготовлена в Японии, несомненно, по чертежам иезуитов. Когда троих посетителей ввели в кабинет, отец-провинциал сидел за столом и читал документ. Через несколько мгновений он поднял глаза на троих, признавая их присутствие.

Перейра должен был признать, что в первый раз этот маленький спектакль на него подействовал. Он почувствовал, будто беспокоит занятого и важного человека, и это сразу же ставило его в невыгодное положение. Во второй раз, когда Перейра посетил отца-провинциала, священник совершил ошибку, попытавшись провернуть тот же трюк. Перейра распознал в этой небольшой пантомиме уловку.

После этого Перейра стал внимательно наблюдать за отцом-провинциалом и заметил, что старый священник использовал целый арсенал уловок, чтобы утвердить свою власть над другими. Перейра бросил взгляд на японцев и увидел, что старик-переводчик выглядел запуганным и немного нервным. Самурай же, казалось, не замечал этой маленькой хитрости и смотрел на отца-провинциала с тем же откровенным любопытством, какое он проявил при первой встрече с Перейрой.

— Пожалуйста, переводите для меня, — сказал отец-провинциал старому японцу.

— Да, отче. Я сделаю все, что в моих силах.

— Хорошо. Пожалуйста, скажите этому человеку, что меня зовут отец-провинциал Бартоломеу де Гусман. Я отвечаю за деятельность святой матери-церкви здесь, в Японских землях.

Старик перевел, и самурай что-то ответил и поклонился.

— Он сказал, что его зовут Мацуяма Кадзэ, и он отвечает лишь за себя и двоих детей, своих спутников. Он добавил, что он — ронин.

— Я так понимаю, это тот самый человек, который нашел последнего убитого инспектора-кириситан. Мне также сказали, что он говорил с новым сёгуном.

Пока старик переводил, Перейра пытался разобрать отдельные слова. Как и все торговцы, он ценил возможность выучить хоть немного язык любого потенциального торгового партнера. Японский, в отличие от других европейских языков, оказался неуловимо трудным для изучения. Один из покойных доминиканцев заявил, что японский язык был изобретен Дьяволом, чтобы помешать попыткам донести слово христианства до туземцев. Перейра не знал, кто изобрел этот язык, но был уверен, что его сложность препятствует любым попыткам чужеземцев привнести в Японию новые идеи. И, возможно, именно этого и добивались правители этой страны.

Самурай начал сжато излагать обстоятельства обнаружения тела инспектора. Если старик переводил хорошо, то говорил самурай коротко и точно, подобно хорошему докладу с поля боя. Отец-провинциал слушал внимательно, но, казалось, у него не было вопросов.

Затем отец-провинциал переключился на отношения самурая с новым сёгуном. Поведение самурая не изменилось, но Перейра заметил, что его ответы стали другими. Теперь самурай говорил более расплывчато и общо. Он отвечал на заданные ему вопросы, но не давал никакой информации, которая позволила бы отцу-провинциалу глубже понять нового сёгуна. Перейра видел, что отец-провинциал тоже заметил перемену, и его вопросы стали более целенаправленными. Самурай легко парировал попытки священника выведать инсайдерскую информацию о сёгуне. Перейра понял, что этот японец, хоть и был готов свободно говорить об убийстве инспектора-кириситан, не собирался давать отцу-провинциалу сведения, которые могли бы быть использованы для получения преимущества, если европейцы встретятся с сёгуном. Что еще более впечатляло, иезуит не мог заманить самурая в ловушку, чтобы тот раскрыл больше, чем хотел.

Разными способами самурай повторял, что новый сёгун умен, вдумчив и мудр. В остальном он сохранял дружелюбное и ровное поведение, но не предлагал ничего, что дало бы истинное представление о новом сёгуне. В конце концов, отец-провинциал, казалось, устал от попыток выудить у самурая полезную информацию о сёгуне. Он снова сменил направление и спросил:

— Вы знаете о христианстве?

— Нет, очень мало, — перевел старик. Чем больше Перейра слышал португальский Хироси с его сильным акцентом, тем больше он начинал понимать.

— Тогда я хотел бы рассказать вам о христианстве. Христианство может принести вам большую пользу в нынешнем мире и, безусловно, полезно в жизни грядущей.

Старик перевел. После ответа Кадзэ он сказал:

— Он говорит, что уверен, что христианство — прекрасная религия и очень подходит некоторым людям, но он не думает, что она подойдет ему. Кроме того, христианство в Японии запрещено, и он вряд ли его примет. Он говорит, что является последователем Сото-дзэн.

— Дзэн?

Самурай говорил несколько минут, и старик сказал:

— Он говорит, что Сото-дзэн очень подходит воину, хотя это не совсем религия, а скорее образ жизни.

— Что он имеет в виду?

Кадзэ ответил, и, прежде чем перевести, старик улыбнулся.

— Он сказал, что когда король Кореи послал нескольких дзэнских жрецов императору Японии, король написал объяснительное письмо. В письме говорилось, что жрецы учат чему-то, что трудно объяснить, но если император попробует то, что они проповедуют, он найдет это очень полезным. Он говорит, что дзэн с тех пор не изменился, и трудность точного объяснения того, что такое дзэн, тоже не изменилась. Он сказал, что если вы недовольны христианством и искренне заинтересованы в том, чтобы узнать больше о дзэн, он может попросить в замке найти для вас хорошего учителя дзэн.

Перейра видел, что отцу-провинциалу это не понравилось.

— Скажите ему, что мне не нужны никакие учения о религии, — надменно отрезал священник.

Старик перевел и снова улыбнулся ответу самурая.

— Что он сказал?

— Он сказал, что чашка полна.

— Что это значит? — спросил отец-провинциал.

— Это отсылка к известной дзэнской притче.

— Что за притча?

— Уверен, он не хотел проявить неуважение.

— Что за притча?

Старик глубоко вздохнул.

— Один знатный господин пришел к знаменитому мастеру дзэн и повелел ему научить его дзэн. Мастер сказал, что сделает это, а затем спросил, не желает ли господин чаю. Господин ответил, что желает, и мастер взял чашку и начал наливать в нее чай из чайника. Он лил, пока чашка не наполнилась. Затем он продолжил лить, и чай полился через край на пол. Изумленный, господин закричал на мастера, чтобы тот остановился. Он сказал, что чашка полна, и больше в нее не поместится. Мастер остановился и посмотрел на господина. Он сказал: «Вы усвоили свой первый урок о дзэн. Подобно этой чашке, ваш разум уже полон. Чтобы учиться, вы должны сначала опустошить чашку, чтобы в нее могло поместиться больше».

Перейра видел, что отец-провинциал не совсем понял, как отнестись к этой истории, но сам Перейра счел ее, вероятно, проницательным комментарием о характере отца-провинциала.

Этот самурай начинал нравиться Перейре.