Возвращение ронина

ГЛАВА 8

Поразительная сталь

Длиною в размах руки.

Блестящая и смертоносная.

Кадзэ был удивлен, что оружейник, казалось, узнал его.

— Простите, сэнсэй, но мы разве встречались? — спросил он.

Оружейник рассмеялся.

— Не совсем. Я в этом замке с того самого дня, как сюда въехал Хидэёси-сама, так что, естественно, я был здесь, когда Хидэёси-сама устраивал свой великий турнир фехтовальщиков. Мое положение не настолько высоко, чтобы меня пригласили смотреть, но у старожила замка всегда найдутся способы увидеть то, что он хочет. Я видел несколько поединков, в том числе и твой финальный бой с Окубо-сама. Ты был великолепен, и Окубо-сама повезло, что ты не убил его, а всего лишь покалечил.

Кадзэ почему-то смутился от этой неожиданной похвалы.

— Мне очень повезло в тот день, — сказал он.

— Никакой удачи там не было. Это было лучшее владение мечом, какое я когда-либо видел.

Кадзэ низко поклонился, благодаря мастера за похвалу. Он также заметил, что двое его сопровождающих, казалось, были поражены известием, что он — победитель знаменитого турнира Хидэёси.

— Теперь я зову себя Мацуяма Кадзэ. Прежним именем я больше не пользуюсь.

Густые, кустистые брови оружейника удивленно взлетели вверх.

— Что ж, имя несколько необычное, но, полагаю, человек с твоим мастерством может называть себя как угодно! Не так уж много найдется глупцов, что осмелятся оспаривать твое имя. — Оружейник разразился громким, раскатистым хохотом, который зародился где-то глубоко в его могучей груди и вырвался наружу, подобно звуку огромной трубы.

— Могу я чем-нибудь помочь тебе, Мацуяма Кадзэ? — спросил оружейник, отсмеявшись.

— Мне нужно почистить меч. Он побывал в воде, а у меня не было с собой всего необходимого для надлежащей чистки. Я смог лишь смазать его.

— Что ж, давай посмотрим, — сказал оружейник, отходя от горна.

Кадзэ взял свой меч в простых черных лаковых ножнах и двумя руками протянул его оружейнику. Тот принял оружие. Помощник расстелил перед Курогавой чистую ткань, и оружейник положил на нее меч. Предвидя, что будет дальше, другой помощник уже ждал наготове с кусочками бумаги.

Курогава взял бумагу и, придерживая одной салфеткой ножны, а другой — рукоять катаны, на несколько дюймов извлек клинок. При виде лезвия у него вырвался короткий вздох, в котором смешались восторг и удивление.

— Великолепно! Мне все равно, как ты себя называешь, Мацуяма Кадзэ, ибо это оружие — шедевр, как бы ни звали его владельца.

Помощники старались сохранять приличия, но не могли не бросить взгляд на обнажившийся участок клинка. Оружейник извлек меч еще немного.

— Великолепно, великолепно, — бормотал он. — Смотрите, — сказал он помощникам, — это ковка сихо-дзумэ-гитаэ. Слишком сложная для обычного клинка. Нужно обернуть мягкий внутренний сердечник, который не дает мечу сломаться, твердой внешней оболочкой и острой режущей кромкой, которая и обеспечивает заточку. — Курогава поднял глаза на Кадзэ. — Это слишком сложно для меня, но глаз у меня наметан, чтобы распознать качество. Как баланс?

— Вашими же словами — великолепен, — сказал Кадзэ. — Он легкий и живой, но в нем достаточно мощи, чтобы нанести любой удар.

— Кто выковал это оружие?

— Канэмори-сэнсэй из Камакуры. Он назвал меч Мухобой.

При имени меча брови Курогавы снова взлетели вверх. Раздался очередной раскат хохота.

— Мухобой? Его следовало назвать Драконобой! Ты самый интересный человек, и оружие у тебя самое интересное. По правде говоря, я не смог бы повторить такую работу, даже если бы пришлось, но уж почистить его как следует я, конечно, смогу. — Он поклонился. — Благодарю за возможность поработать с таким чудесным мечом.

Кадзэ снова смутился.

— Ты вернешься за оружием или подождешь? — спросил оружейник.

— Я бы хотел подождать, сэнсэй.

Курогава улыбнулся.

— Прекрасно понимаю. Будь у меня такой меч, я бы и на секунду с ним не расставался. Моей жене пришлось бы подвинуться, чтобы уступить ему место на нашем брачном футоне!

Оружейник жестом велел помощникам принести его инструменты для чистки и перешел в чистую часть мастерской. Когда помощники принесли все необходимое, Курогава наконец полностью извлек меч из ножен.

Уверенными движениями оружейник разобрал рукоять, сняв шпильки, прокладки, гарду и оплетку. Затем, придерживая клинок бумагой, чтобы жир с кожи не коснулся блестящей поверхности, он поставил его на хвостовик и принялся протирать мягкой тканью. Потом он взял маленькую палочку с обтянутой тканью подушечкой на конце и нанес ею на лезвие порошок. Затем он стер порошок другой салфеткой, чтобы удалить все излишки масла. Он аккуратно смазал клинок заново и уверенными движениями собрал меч.

Все это время Кадзэ сидел не шевелясь и наблюдал. Двое самураев, приставленных его сопровождать, ерзали у него за спиной, но он не обращал на них внимания. Кадзэ испытывал природную симпатию к оружейникам. Отчасти потому, что меч играл в его жизни решающую роль, отчасти потому, что он искренне восхищался искусным и честным трудом. По тому, как Курогава обращался с Мухобоем, Кадзэ видел уверенность и экономность движений. Это выдавало в нем умелого и опытного мастера. Для оружейника, чей труд был связан с глубокими религиозными традициями, такой уровень мастерства указывал на человека духовно цельного. Это был человек, которому, как чувствовал Кадзэ, можно доверять.

Курогава закончил чистку, смазав маленький нож, что был у Кадзэ в ножнах, и протерев тканью простые лаковые ножны. Затем, придерживая меч и ножны двумя кусочками бумаги, он с официальным поклоном протянул их Кадзэ.

Кадзэ взял меч и быстро осмотрел его. Он знал, что теперь его оружие безупречно чисто. Он взял ножны и вложил в них меч. Клинок со щелчком вошел на свое место. Он уже потянулся к рукаву, чтобы незаметно оставить деньги в уплату за чистку.

— Платы не нужно, Мацуяма-сан, — сказал Курогава.

— Но ведь должна же быть какая-то плата.

— Нет. Держать в руках такой великолепный клинок — уже услада, так что для меня большая честь почистить его для вас. К тому же, замок платит мне жалованье, так что ничего сверх того не требуется.

— Но я ведь не служу в здешнем гарнизоне, а потому в долгу перед вами.

— Вовсе нет. Как я уже сказал, держать в руках такой меч — великое удовольствие. Кроме того, я до сих пор помню ваше мастерство на турнире Хидэёси-сама, и мне было бы приятно оказать вам эту малую услугу.

— Значит, ничего?

— Хотя, если можно, я бы попросил об одном… — сказал Курогава.

— О чем же?

— Если вам понадобится место для упражнений, при моей мастерской есть додзё. Для меня будет честью, если вы будете тренироваться там. Он куда приятнее и уединеннее, чем площадки, где упражняется гарнизон замка, и это позволило бы мне снова полюбоваться вашими ката, вашим искусством.

— Благодарю за щедрое предложение, — сказал Кадзэ, — но я не хотел бы вас стеснять.

— Это не стеснение! Это честь!

— Вы уверены?

— Конечно! Для моей скромной мастерской будет большой честью, если вы станете упражняться в моем додзё.

Кадзэ поклонился.

— Я запомню ваше щедрое предложение и, если позволите, воспользуюсь им.

Курогава поклонился в ответ.

— Это будет великая честь.

Теперь, когда этот японский ритуал учтивости — с его предложениями, отказами и конечным согласием — был завершен, Кадзэ попрощался и откланялся. Он вернулся в покои Хаями, уже запомнив дорогу, и двое сопровождающих плелись за ним.

Когда он добрался до дома, Хаями был уже пьян. Он сидел в передней комнате своей квартиры, а рядом с ним стоял большой кувшин с сакэ. Он пил из наполненной до краев рисовой пиалы, а не из подобающей чашечки.

— Инагаки Масатака, глава инспекторов-кириситан, хочет тебя видеть, — сказал Хаями. Лицо его было красным, как весенняя цубаки, камелия. Это не всегда означало, что человек пьян. Кадзэ знал самураев, которые краснели от первого же глотка. Но у Хаями осоловели глаза, а голос стал громким и заплетающимся, выдавая его состояние. — А эти двое сопляков дерутся с той самой минуты, как ты ушел, — добавил он, махнув рукой в сторону комнаты, отведенной Кадзэ.

Кадзэ не обратил внимания на невежливость — Хаями был пьян. Но его больше обеспокоило само заявление, нежели вопросы этикета. То, что дети дерутся, подтверждали голоса из соседней комнаты.

— Это мое! — кричала Кику.

— Тебе хватит. Это должно быть моим. Девчонке не нужно столько сладостей, — отвечал Лягуха. — К тому же, их было нечетное число, так что поровну не разделить. Даже если бы я захотел, кому-то достался бы лишний кусок. Так что это мое.

— Отдай!

— Нет!

— Ах ты, маленький мужлан!

— Задавака!

— Мужлан, мужлан!

— Задавака, задавака!

Кадзэ открыл дверь в комнату и увидел Кику и Лягуху, стоявших нос к носу. Лягуха что-то сжимал в кулаке, а Кику пыталась разжать его пальцы. Кадзэ быстро пересек комнату и схватил обоих за шкирки их кимоно. Он поднял их с пола и встряхнул, как пес трясет крысу. Когда Кадзэ опустил их на пол, на лицах обоих отразились потрясение и страх. Лягуха съежился, словно ожидая удара. Кику, никогда не видевшая Кадзэ в гневе, казалось, была в шоке.

— Из-за чего деретесь? — спросил Кадзэ ровным голосом. Дети переглянулись. — Говорите! — добавил Кадзэ.

Лягуха разжал кулак и показал Кадзэ раздавленную сладость из толченого риса с медом, искаженную его крепкой хваткой.

— Из-за этого?

И Кику, и Лягуха кивнули.

— Был лишний кусок, и я его захотел, — сказал Лягуха.

— Не было никакого лишнего куска. Лягуха быстро съел свое и забрал мой последний.

— Он был лишний…

— Молчать. — Кадзэ не повысил голоса, но его ледяной тон пресек зарождавшийся спор. Он наклонился к детям, вглядываясь в лицо Лягухи, и заговорил еще тише: — Лягуха, я сказал тебе, что если мы путешествуем вместе, мы должны действовать сообща. Нам не обязательно любить друг друга, но мы должны быть уважительны и помогать друг другу. Таков истинно японский путь. Ты сказал, что понял и согласен. Я знаю, что ты вырос без семьи, но ты не глуп, и ты должен научиться вести себя по-новому, если хочешь оставаться с нами. — Лягуха понурил голову.

Пока Кадзэ отчитывал Лягуху, Кику улыбалась, но улыбка сошла с ее лица, когда Кадзэ повернулся к ней.

— А тебя, тебя мать с отцом воспитывали как положено, и ты знаешь, что нельзя ввязываться в глупые ссоры. Последние три года твоя жизнь была адом, но теперь ты должна начать новую жизнь, вдали от лишений Эдо. Эта новая жизнь должна строиться на наставлениях твоей матери, которая учила тебя. Лягуха не может с собой совладать, потому что он невежествен. Ты же не невежественна, но все равно ведешь себя дурно. Это непристойно.

Кадзэ понизил голос почти до шепота:

— Не ведите себя как глупцы. Обо всем, что вы здесь говорите и делаете, будет доложено. Мы здесь не гости, а пленники под надзором. Глупая детская ссора — дело неважное, но она нарушает покой в доме Хаями-сан и бросает тень на меня. Я этого не потерплю. А теперь, раз уж у вас, похоже, слишком много сил, мы найдем им хорошее применение. С завтрашнего дня мы продолжим ваши уроки фехтования. И я хочу, чтобы ты, Лягуха, каждый день учил по три иероглифа. А ты, Кику, будешь его учить. Раз уж ты с нами, Лягуха, можешь заодно и научиться немного читать. Если это вас не займет, я придумаю еще задания. А сейчас мне нужно поговорить с одним человеком. Если я вернусь и застану вас за дракой — вам не поздоровится.

Кадзэ повернулся, чтобы уйти. Выходя из комнаты, он увидел, как Лягуха протягивает раздавленную сладость Кику.

— Хочешь половину? — спросил он.

Кику посмотрела на смятое лакомство и сказала:

— Фу!

Кадзэ улыбнулся.

Хаями все еще сидел в прихожей, и Кадзэ попросил провожатого, чтобы найти Инагаки Масатаку. Хаями, теперь еще более пьяный, промямлил:

— Я как раз собирался это предложить. — Затем он громко рыгнул и рассмеялся.

Кадзэ терпеливо дождался, пока снова вызовут двух самураев-сопровождающих, и вскоре все трое отправились в сторону хонмару. Чтобы добраться туда, Кадзэ пришлось пересечь еще один ров и внутреннюю стену замка. Над ним, словно черная гора с белыми снежными шапками, возвышался замок Осака. Рядом с главной башней раскинулся обширный дворцовый комплекс и квартал административных зданий. В одну из этих канцелярий и привели Кадзэ.

— Сумимасэн, прошу прощения! — крикнул один из сопровождавших Кадзэ самураев, стоя у закрытой двери. — Со мной Мацуяма-сан, самурай, который нашел убитого инспектора-кириситан.

— Входите, — раздался скрипучий голос.

Один из самураев отодвинул сёдзи, служившую дверью, и поклонился. Кадзэ заглянул в комнату и увидел человека, сидевшего на татами перед обычным столом писца. Тот отложил кисть, которой писал, и поднял глаза на Кадзэ.

Кадзэ заметил, что человек внимательно его изучает. Это было обычным делом, ведь наблюдательный человек мог многое узнать о характере другого по его виду, но Кадзэ знал, что ни один человеческий глаз не способен проникнуть в душу, поэтому пристальный взгляд Инагаки его не беспокоил. Кадзэ и сам воспользовался моментом, чтобы изучить его.

Инагаки был невысоким человеком довольно коренастого сложения. Выбритый затылок выдавал в нем самурая, как и пара мечей, стоявших в стойке позади него. Мечи были дорогие, с причудливыми рукоятями и витиеватыми, богато украшенными золотом гардами. Кожа у него была не той мертвенной бледности, что Кадзэ привык видеть у людей, проводящих дни за бумагами, но и человеком атлетического склада он не выглядел. Для своего роста он был на удивление тучен. В обществе, где еда порой была труднодоступна, тучный человек был редкостью. Кадзэ подумал, что это признак того, что Инагаки вел богатую и, возможно, роскошную жизнь.

— Я — Мацуяма Кадзэ, — представился он. — Хадзимэмаситэ.

— Жаль, что мы знакомимся при таких обстоятельствах, — сказал Инагаки. — Однако я хотел бы лично расспросить вас о смерти инспектора-кириситан. Если вы не против, я бы предпочел услышать все из первых уст.

— Оставим церемонии. Прошу вас, спрашивайте.

— Тогда входите и садитесь. Не желаете ли чаю? — Несмотря на желание сразу перейти к делу, Инагаки не мог отказать себе в этом самом обычном проявлении гостеприимства.

— Прошу, не утруждайте себя.

— Это не доставит хлопот. У меня уже кипит вода в чайнике, и мне даже не придется никого просить.

— Вы уверены?

— Конечно. Прошу, садитесь, я вмиг приготовлю вам чашку чая.

Кадзэ вошел в кабинет и сел. По кивку Инагаки один из самураев, сопровождавших Кадзэ, задвинул перегородку, оставив их наедине.

Как только Кадзэ удобно устроился на подушке перед столом, Инагаки повернулся к металлическому чайнику в углу комнаты. Чайник стоял на небольшой жаровне с тлеющими углями, и с его носика уже срывались струйки пара. Инагаки взял чайницу и маленьким совочком отмерил чай в чашу. Затем бамбуковым ковшом он зачерпнул кипяток и наполнил чашу. После этого, взяв бамбуковый венчик, похожий на распускающийся цветок, он энергично взбил чай с водой и протянул готовую чашу Кадзэ.

Действия Инагаки едва ли походили на чайную церемонию, но он делал все со скупой точностью, без малейшего колебания. Кадзэ почувствовал, что за то время, пока Инагаки готовил чай, он узнал о нем больше, чем тот мог бы узнать о нем, как бы пристально его ни разглядывал. Кадзэ взял чашу в обе руки и в знак благодарности поклонился. Он повернул чашу в руках, любуясь ею, и лишь затем отпил горьковатый пенистый чай.

— Восхитительно, — сказал Кадзэ.

— Я пью много чашек в день из-за большой загруженности, — произнес Инагаки. Соблюдя приличия, он счел возможным сразу перейти к делу, что вполне соответствовало его сетованиям на вечную занятость. — Я так понимаю, когда вы нашли моего инспектора, он был уже мертв.

Кадзэ подтвердил это и, не упуская подробностей, рассказал, как нашел тело. Когда Кадзэ закончил, Инагаки слегка откинулся назад и покачал головой.

— Поразительно, на что идут эти кириситан. Какой позор! Убить троих инспекторов, чтобы помешать им исполнять свой долг.

— А вы уверены, что инспекторов убили именно кириситан?

Инагаки выглядел потрясенным.

— Да кто же еще? Кому еще может понадобиться убивать инспектора-кириситан из этого замка?

Кадзэ пожал плечами.

— Не знаю. Но если не допускать иных возможностей, это может сузить ваш взгляд.

Инагаки вздохнул.

— Вы много знаете о кириситан, Мацуяма-сан?

— Нет. Но я знаю, что на острове Кюсю много кириситан, и что некоторые ключевые даймё, союзники Хидэёси-сама, были из их числа. Я не знаю, почему Хидэёси-сама в итоге объявил их вне закона.

— Это несколько запутанно, — сказал Инагаки. — По правде говоря, вся моя работа запутана, потому что, хотя кириситан и вне закона, и моя служба ищет их по деревням, они по-прежнему открыто живут в нашем обществе. Всего в нескольких шагах от стен этого замка стоит дом, полный священников-кириситан, как японцев, так и европейских южных варваров.

Кадзэ, привыкший к двойственности и парадоксам японской культуры, не находил странным, что официально запрещенное может открыто допускаться. В какой-то степени он даже сочувствовал Инагаки в его невыполнимой задаче — надзирать за тем, что было запрещено на словах и терпимо на деле.

— Поначалу присутствие священников-кириситан не вызывало в Японии тревоги. Когда они достигли наших берегов пятьдесят лет назад, мы, японцы, не понимали их варварского языка, а первые нанятые ими переводчики по ошибке приняли их за еще одну буддийскую секту. Поскольку у нас здесь есть разные виды буддистов, не говоря уже о синто, это не показалось чем-то примечательным. Позже, когда мы узнали о них больше, мы, конечно, поняли, что это совершенно новая религия, и притом весьма странная.

— Хонто дэсука? Неужели?

— Да. Например, они утверждают, будто поклоняются одному-единственному Богу, но на деле богов у них много. Главный, похоже, тот, кого они зовут Отцом. Они также поклоняются сыну Отца, которого зовут Иисус или Христос. В честь этого Иисуса Христа они и назвали свою религию, хотя его, по-видимому, распяли, как какого-то простого преступника. Еще они поклоняются матери Христа, которую зовут Мария. У них есть и целая куча других богов, которых они называют святыми и которым молятся, но все равно настаивают, что Бог у них один.

— Эта Мария и есть та женщина, что изображена на медальоне фуми-э?

— Да, а младенец, которого она держит, — это Христос в детстве.

— А где же Отец?

— Это еще одна странность их религии, — сказал Инагаки. — В их храмах есть статуи Марии и статуи Христа, как в детстве, так и взрослого. Но статуй Отца у них, похоже, нет. Я даже рисунка Отца никогда не видел, так что понятия не имею, как он выглядит. Поэтому вместо Отца мы изображаем на фуми-э крест, который, как вы, возможно, знаете, является их символом.

— Религия звучит запутанно, — признал Кадзэ, — но это все еще не объясняет, почему Хидэёси-сама ополчился на кириситан.

Инагаки наклонился вперед.

— Куда бы ни приходили торговцы из южных варваров, за ними следовали священники-кириситан. Одно без другого было невозможно. Торговцы приносили с собой новые идеи, новые торговые возможности и новое оружие. Вот почему Нобунага-сама, господин Хидэёси-сама, был так ими очарован. И поэтому некоторые даймё, особенно на Кюсю, обращались в кириситан и приказывали своим вассалам делать то же самое. Их интересовала торговля, а новая религия поощряла варварских купцов. Когда Нобунага-сама умер и власть перешла к Хидэёси-сама, тот сохранил ту же снисходительную политику по отношению к кириситан, пока не узнал о них некоторые тревожные факты.

— Какие же, Инагаки-сан?

— Южные варвары используют свою религию, чтобы покорять другие народы. Они использовали ее на островах, которые называют Филиппинами, и в стране, которую называют Мексикой. В обеих странах священники подрывали власть правителей, чтобы европейцы могли захватить контроль. Кириситан говорят, что их высшая верность — не местному правителю, будь то сёгун или даже император, а некоему Папе.

— А это какой бог?

— Я думаю, это человек. Он живет где-то в стране южных варваров.

Кадзэ переваривал эту информацию, а Инагаки продолжал:

— Кириситан также учат, что их религия — единственно верная. Они не терпят других религий там, где правят, и даже разрушали храмы и святилища здесь, в Японии, чтобы утвердить свою монополию.

Кадзэ знал, что в прошлом в Японии случались религиозные конфликты, и что некоторые духовные лидеры учили, что их вера — единственно истинная, поэтому он понимал, что новая религия, активно нападающая и на буддизм, и на исконные верования синто, может быть не просто хлопотной, а взрывоопасной. Религиозная гражданская война — не то, чего желал бы любой правитель Японии.

— Так вот почему Хидэёси-сама ополчился на кириситан? — спросил Кадзэ.

— Да. Он казнил нескольких кириситан в Нагасаки и повсеместно прижал эту религию. Потому и был создан мой департамент — чтобы искоренять отдельные очаги кириситан в деревнях.

— Но они, по-видимому, все еще живут открыто. Вы сказали, что недалеко отсюда есть дом со священниками южных варваров.

Инагаки вздохнул и нахмурился. У него был большой лоб, и когда он хмурился, по нему от выбритого затылка до самых бровей пробегала целая волна морщин.

— Да. Это правда. Мы по-прежнему хотим торговать с южными варварами, поэтому, хотя кириситан официально и под запретом, мы смотрим сквозь пальцы на то, как они живут прямо у нас под носом. Похоже, мы не можем вести торговлю, не терпя хотя бы некоторых священников-кириситан. Однако теперь они зашли слишком далеко, убивая инспекторов, которых посылают для проверки, нет ли в деревнях кириситан.

Кадзэ взглянул на Инагаки и увидел человека, снедаемого досадой, но не мог понять, был ли тот охвачен еще и фанатичным желанием истребить чуждую религию. Был ли Инагаки просто человеком, которому поручили трудное и запутанное дело, или им двигала истинная ненависть к кириситан?

Кадзэ и впрямь не мог постичь эту религию южных варваров. По правде говоря, если верить Инагаки, кириситан казались опасными, ведь их мотивы и цели были замутнены чужеземным происхождением их веры. И все же, подумал Кадзэ, буддизм пришел из Китая, а японцы сумели сделать его своим.

— Все трое инспекторов были убиты совершенно одинаково? — спросил Кадзэ.

— Да.

— Застрелены из фитильного ружья?

— Да.

— С крестом, начертанным на лбу?

— Да.

— И фуми-э был разобран? Медальон выломан из деревянной основы и оставлен на месте убийства?

— Да.

— В таком случае, я думаю, вам стоит рассмотреть возможность, что инспекторов убили не кириситан.

— Почему? — Инагаки выглядел потрясенным.

— Потому что кириситан, может, и исповедуют странную религию, но они не идиоты. Выломать металлический медальон из основы фуми-э — это не значит его уничтожить. Вставить медальон обратно или сделать новую деревянную основу — дело пустяковое. Если бы кириситан хотели уничтожить фуми-э, они бы не ограничились тем, что выломали медальон. По меньшей мере, они бы забрали его с собой, а не оставили у тела. Так они могли бы уберечь медальон с дорогими им изображениями. И зачем кириситан помечать труп крестом? Разве подозрение не пало бы на них автоматически, и без того, чтобы помечать тело их священным символом? Возможно, у убийства инспекторов есть какой-то другой мотив, но это точно не уничтожение фуми-э.

Инагаки с изумлением посмотрел на Кадзэ. Затем он сказал:

— Пожалуй, вы правы. Но если инспекторов убивают не кириситан, то кто?