Возвращение ронина

ГЛАВА 5

Солнце сияет.

Ночь будет мягкой.

Покойникам все равно.

Кадзэ присел на корточки, чтобы рассмотреть тело поближе.

Это был самурай. Об этом говорили его выбритый затылок, приглаженные волосы и аккуратно завязанный узел. При жизни он, должно быть, был щепетилен в уходе за собой, используя правильный воск, чтобы придать узлу идеальный изгиб. Два его меча все еще были за поясом, по-видимому, нетронутые. И длинный, и короткий мечи плотно сидели в ножнах. Ни один не был сдвинут с фрикционного замка, который не давал им выпасть или дребезжать. Это говорило о том, что смерть его была внезапной. Он не был готов защищаться. На нем была светло-серая куртка поверх темно-серых штанов хакама. Одежда была довольно чистой, но Кадзэ подумал, что он, вероятно, уже некоторое время был в пути. На ногах — соломенные дорожные сандалии. Причина смерти была очевидна.

На левой стороне груди его куртки расплылось широкое кровавое пятно. В куртке зияла на удивление маленькая дыра, и Кадзэ предположил, что самурая застрелили. Он присмотрелся к отверстию. Из-за свернувшейся крови было трудно разобрать, но казалось, что вокруг дыры был широкий налет черного пороха. Куртка даже была в нескольких местах обожжена. Кадзэ видел много пулевых ранений, но это показалось ему необычным. Он только не знал почему.

В остальном тело не представляло ничего примечательного, за исключением одного. На лбу, нарисованный, по-видимому, пальцем в крови, был крест. Кадзэ задумался: означало ли это, что покойный был кириситан, или что кириситан имели какое-то отношение к его убийству. Кадзэ осмотрелся вокруг тела и нашел ответ. Он подошел и поднял небольшую плоскую деревянную дощечку и бронзовый медальон, брошенные на землю.

— Что это? — спросил Лягуха.

— Это фуми-э, — сказал Кадзэ.

— Что?

Кадзэ поднял медальон.

— Обычно это часть вот этой дощечки, — сказал он, — но кто-то его выломал.

К этому времени Кику, обойдя тело по широкой дуге, подошла к Кадзэ и Лягухе.

— А для чего это используют? — спросила она.

— Инспектор ходит из деревни в деревню. Он просит людей наступить на фуми-э. Если они отказываются, значит, они кириситан. Хидэёси-сама запретил кириситан в Японии, и эти инспекторы путешествуют, чтобы искоренять тех, кто все еще держится за запретную религию. Фуми-э — их инструмент для этого.

— Можно посмотреть? — спросила Кику.

Кадзэ показал ей фуми-э. На дощечке было углубление, в которое вставлялся медальон, хотя этот кто-то выломал. Сам медальон был продолговатой формы. В центре литого бронзового медальона была изображена женщина с младенцем на коленях. Другие фигуры окружали центральную, а на заднем плане был крест.

— А кто такие кириситан? — спросил Лягуха.

— Это религия, принесенная в Японию чужеземцами, — сказал Кадзэ.

— Чужеземцами? В смысле, корейцами или китайцами?

Кику закатила глаза.

— Ты что, совсем ничего не знаешь? — спросила она. — Они из Европы.

— Европы?

— Это место на полпути вокруг света от Японии, — сказал Кадзэ.

— Вокруг света? То есть мир круглый, а не плоский?

Кику фыркнула.

— Этот бака, дурак, невероятно невежествен.

— Кого это ты дураком называешь?

— Сам догадайся.

— Тихо, вы оба! — сказал Кадзэ.

— Но…

— Я сказал, тихо!

Оба замолчали, но Кадзэ заставил их замолчать не просто чтобы прекратить спор. Он внимательно прислушивался, подняв голову и повернувшись к дороге.

Дорога была извилистой, деревья и кусты закрывали обзор, но он слышал вдали стук лошадиных копыт. Он огляделся и не увидел поблизости ни деревьев, ни другого укрытия. Был один куст, который мог бы скрыть двоих детей, если бы они сидели тихо.

— Видите тот куст? Я хочу, чтобы вы спрятались за ним. Что бы ни случилось, сидите там, пока я вас не позову. Понятно?

Оба ребенка кивнули.

— Тогда бегом! — приказал Кадзэ.

Кику и Лягуха бросились к кусту и присели за ним. Убедившись, что они скрылись из виду, Кадзэ повернулся, чтобы посмотреть, кто едет по дороге.

Появились четыре всадника. Все были самураями. Кадзэ встал и уронил дощечку фуми-э и медальон. Затем он небрежно перенес руку к мечу и освободил его в ножнах. Меч тихо щелкнул, слегка выйдя из ножен за пределы фрикционного замка. Затем Кадзэ встал у тела, расслабившись. Он не был уверен, кто это, но это могли быть самураи, преследующие его.

Всадники заметили его и рысью свернули с дороги. Двое тут же спешились и, обнажив мечи, встали по обе стороны от него. Третий соскочил с коня и подошел к телу. Четвертый, самый старший и, судя по всему, предводитель, остался в седле. Кадзэ оценил, как слаженно действовал отряд.

— Он мертв, — сказал самурай, осматривавший тело.

Старший самурай сухо посмотрел на Кадзэ сверху вниз.

— Ты кто?

— Меня зовут Мацуяма Кадзэ. Я ронин. А вы кто, господин самурай?

— Я — Хаями Удзитанэ, служу в гарнизоне замка Осака, Осака-дзё. Что тебе известно о смерти этого человека?

— Не больше вашего; возможно, даже меньше.

— А это кто? — Старый самурай кивнул подбородком.

Кадзэ оглянулся и увидел, как Лягуха выглядывает из-за куста, пытаясь разглядеть, что происходит. Он то и дело дергался в сторону, и Кадзэ догадался, что это, должно быть, Кику тянет его за кимоно, пытаясь усадить на место.

— Это мой слуга. Он полоумный, — сказал Кадзэ достаточно громко, чтобы Лягуха услышал.

— Ронин со слугой? Поразительно. Я патрулирую земли господина Хидэёри почти три года. За это время я встретил бесчисленное множество ронинов, идущих в Осака-дзё в поисках службы, но ни разу не видел, чтобы у кого-то из них был слуга.

— Это еще не все. Лягуха, иди сюда. Кику-тян, ты тоже иди сюда.

Кику-тян встала, и они с Лягухой неохотно подошли к Кадзэ. Лягуха избегал взгляда Кадзэ и держался на расстоянии — на всякий случай.

— Кто эта девочка? — спросил старый самурай.

— Ее зовут Кику-тян, — ответил Кадзэ. Затем он рассказал старому самураю, кем были отец и мать Кику.

Старый самурай, казалось, был удивлен.

— Ее отец — тот самый, что возглавил атаку в битве при Сэкигахаре?

— Он самый.

Старый самурай потер подбородок.

— В той атаке было много воинского духа. Мой двоюродный брат жив благодаря ему. Отец этой девочки атаковал весь авангард клана Токугава в тот момент, когда стало ясно, что клан Тоётоми терпит поражение. Благодаря этой жертве многие сегодня живы.

— Я служил под его началом до тех пор, пока наше владение не расформировали, — сказал Кадзэ. — Меня не было при Сэкигахаре, потому что он поручил мне другие дела, но я часто слышал о его храбрости в той битве.

— Храбрости ему было не занимать. Но доблесть твоего бывшего господина не объясняет смерть еще одного инспектора-кириситан.

— Еще одного?

— Это уже третий за последние две недели. Потому мы и искали этого инспектора, чтобы предложить ему защиту при исполнении обязанностей. Ты ведь не кириситан, Мацуяма-сан?

В ответ Кадзэ подошел к тому месту, где на земле лежал медальон фуми-э, и наступил на него.

Старый самурай понимающе хмыкнул.

— У всех инспекторов фуми-э были разобраны? — спросил Кадзэ.

— У всех. И у всех на лбу был крест, нарисованный кровью.

— И все были застрелены?

— Все.

— Значит, скорее всего, инспекторов-кириситан убивает один и тот же человек.

Старый самурай выглядел так, будто этот простейший вывод не приходил ему в голову. От удивления он воскликнул:

— Проклятые кириситан!

Кадзэ пожал плечами.

— Так ты идешь в Осака-дзё, Мацуяма-сан? — спросил Хаями.

— Да.

— Зачем? Пытаешься найти службу?

— Нет, я иду туда, чтобы узнать, не осталось ли в живых кого-нибудь из родных Кику-тян.

При этих словах Кику резко вскинула голову. Она впервые слышала, что их путешествие в Осаку было предпринято ради нее. Ей хватило ума промолчать, но Кадзэ знал, что впереди их ждет долгий и, возможно, трудный разговор.

— А откуда вы идете?

— Из Эдо.

Старый самурай слегка шевельнулся в седле. Эдо был столицей врага клана Тоётоми, Токугавы Иэясу. Хаями был потрясен тем, что человек, направляющийся в Осаку, шел прямиком из Эдо, и это вызвало у него подозрение, что этот необычный ронин может быть шпионом.

— Что ты делал в Эдо?

— Я искал Кику-тян. А еще у меня возникли некоторые трения с новым сёгуном, Иэясу-сама.

Хаями удивился упоминанию Токугавы Иэясу. Иэясу был победителем в битве при Сэкигахаре. Из-за этой победы господин Хаями, юный Тоётоми Хидэёри, теперь находился в опасности.

— Что за трения с Иэясу?

Кадзэ отметил, что Хаями не добавил к имени Иэясу уважительный суффикс «-сама». Иэясу номинально был врагом Тоётоми, но Кадзэ считал, что нет причин для невежливости. В конце концов, именно император провозгласил Иэясу новым сёгуном. Уже одно это требовало уважения.

— Иэясу-сама думал, что я пытался его убить, — сказал Кадзэ. — Я ему доказал, что это не так. — Кадзэ на секунду задумался и добавил как бы между прочим: — Однако я убил господина Окубо.

Хаями качнулся в седле. Этот странный ронин слишком быстро осыпал его сюрпризами, и он не совсем понимал, что делать.

— Ты имеешь в виду даймё, господина Окубо?

— Его самого.

Хаями решил, что эти события слишком запутаны, чтобы он мог с ними разобраться. Он откашлялся и сказал:

— Ты сказал, что идешь в Осака-дзё, Мацуяма-сан?

— Да, — ответил Кадзэ.

— Я должен вернуться в Осака-дзё, чтобы доложить об этом последнем убийстве инспектора. Почему бы тебе и твоим двоим, кхм… спутникам… не присоединиться ко мне? Здесь недалеко есть деревня. Там меня встретят остальные мои люди. Вы трое сможете доехать до Осака-дзё, а не идти пешком.

Как осторожный старый солдат, он решил предоставить своим начальникам в замке Осака разбираться с этим.

Кадзэ понимал, что за дружелюбным предложением Хаями скрывается приказ, но он не возражал против того, чтобы доехать до замка Осака верхом, а не идти пешком.

— Благодарю за любезное предложение, — сказал он. — Мы будем рады, если вы доставите нас в Осака-дзё.

Хаями посмотрел на Кадзэ, задержав взгляд на его мече. Он хотел потребовать, чтобы ронин сдал меч, но знал, что Кадзэ добровольно оружие не отдаст. Не желая разбираться с последствиями отказа, он просто решил обойти этот вопрос стороной. Он указал на самураев, охранявших Кадзэ.

— Вложите мечи в ножны. Один из вас останется охранять тело, пока я не пришлю еще людей и вьючную лошадь, чтобы забрать его. Одолжи своего коня ронину, чтобы он мог вернуться с нами в деревню.

Через несколько минут Кадзэ уже сидел на коне, а Кику — позади него. Один из самураев подсадил Лягуху на спину другой лошади. Лягуха тут же соскользнул и с глухим стуком рухнул на землю, громко взвизгнув при падении.

— Держись за всадника, — с отвращением бросила Кику Лягухе.

— Но я никогда раньше не сидел на лошади, — пожаловался Лягуха.

— Что ж, когда тебя снова подсадят, это будет уже второй раз. На этот раз держись за всадника, иначе скоро у тебя будет и третий опыт верховой езды.

Лягуху снова усадили на лошадь, и на этот раз он крепко вцепился во всадника. Отряд оставил тело инспектора-кириситан и направился по дороге. Не прошло и часа, как они оказались в небольшой деревне, где Хаями привел их к чайному домику.

— Отдохните и выпейте чаю, — сказал он Кадзэ. — Мне нужно распорядиться, чтобы гонцы отозвали остальные отряды, ищущие инспекторов, и послать людей за телом убитого.

Кадзэ согласно кивнул, слез с коня и спустил Кику на землю. Всадник, на чьей лошади сидел Лягуха, тоже спешился, но оставил мальчика сидеть на коне, вцепившись в заднюю луку седла. Кадзэ подошел, чтобы снять его.

— У меня болят ноги и осири! — пожаловался Лягуха, потирая зад.

— Привыкай. Завтра нам предстоит ехать целый день до Осаки. Походи немного, и боль утихнет. Позже сможешь принять ванну офуро, и горячая вода снимет ломоту.

Лягуха заковылял по улице, а Кадзэ и Кику пошли сесть на скамьи перед чайным домиком. Кадзэ заметил, что Хаями поставил одного из своих людей в дверях чайной, чтобы тот мог за ним приглядывать. Из домика выбежала служанка, и Кадзэ заказал на троих чай и рисовые шарики. Через несколько минут еду и дымящийся зеленый чай подали к скамье.

Лягуха, ковыляя, подошел взять рисовый шарик и, жуя на ходу, продолжил расхаживать по улице, разминая затекшие ноги. Кадзэ и Кику сидели на скамье, ели и пили горячий чай. В дальнем конце деревенской улицы Кадзэ заметил приближающийся отряд всадников.

Лошади были покрыты вспененным потом — их гнали нещадно. Восемь всадников выглядели не менее измученными. Но, несмотря на усталость, глаза их, словно ястребы, высматривающие мышь, рыскали по деревне. Они тут же заметили Кадзэ и Кику, сидевших перед чайным домиком, и направили к ним своих усталых коней.

— Иди в чайную, — спокойно сказал Кадзэ девочке. Он наклонился и снова освободил меч в ножнах.

Кику встала и пошла к дверям. Всадники подъезжали все ближе и поравнялись с Лягухой, который все еще пытался разогнать скованность в ногах.

— Ой! — окликнул Лягуху предводитель отряда. — Эй, ты! Знаешь, кто этот самурай?

Лягуха поднял голову и ответил:

— Конечно! Это Мацуяма Кадзэ, самурай из Эдо.

Все восемь всадников тут же обнажили мечи и спешились. Лягуха, решив, что они рассердились на него, быстро отковылял прочь, вытаращив глаза, круглые, как жернова. Кадзэ остался сидеть на скамье. Со стороны могло показаться, что он совершенно расслаблен и безразличен к восьми самураям, приближающимся к нему с обнаженными мечами. Но внутри он был напряжен, как согнутый стебель бамбука, готовый в любой миг распрямиться. Он точно знал, на какое расстояние подпустит их, прежде чем вскочить и атаковать. Он намеревался сперва убить или покалечить предводителя, чтобы посеять в отряде смятение и хаос, а затем занять позицию спиной к чайному домику, чтобы врагам было труднее обойти и напасть сзади.

Кадзэ предпочел бы избежать этой схватки, но, похоже, выбора у него не осталось.