Возвращение ронина

ГЛАВА 4

Незваные гости.

Спутники путь сокращают,

Но за все приходится платить.

Больше всего Кадзэ ценил в Кику то, что она принимала любые обстоятельства как взрослая. Она не требовала объяснений, не хныкала и не выказывала лишнего любопытства, которое могло бы выдать его замыслы. Поэтому она была хорошей спутницей для такого человека, как Кадзэ. Она просто продолжала идти по тропе, не расспрашивая его, почему он велел ей идти вперед, и не выдавая его планов одним лишь желанием их обсудить.

У большого дерева Кадзэ свернул с дороги. Он быстро взобрался на ствол и нашел удобную ветку, что простиралась над тропой. Сев на нее, он скрестил ноги в позе лотоса и замер в ожидании.

Через несколько минут на пыльной дороге показался тот, кто шел за ними. Кадзэ услышал его прежде, чем увидел. Это был всего один человек, и, к своему удивлению, Кадзэ узнал в нем мальчика с озера — Лягуху.

Кадзэ дождался, пока мальчик пройдет под ним, и спрыгнул на землю. Он не старался приземлиться бесшумно, поэтому Лягуха тут же обернулся на звук.

— Мацуяма-сама, — удивленно произнес Лягуха.

— Зачем ты идешь за нами? — спросил Кадзэ.

— Потому что.

— Потому что — что?

— Потому что девочка сказала: «И-но нака-но кавадзу тайкай-о сирадзу». Лягушка в колодце не знает великого моря. Я решил, что должен увидеть мир и это великое море. Я ведь никогда не уходил от озера.

— А родители, семья? Они не будут беспокоиться?

— У меня нет родителей. И семьи нет.

В эти смутные времена в этом не было ничего необычного, подумал Кадзэ. В сущности, у него самого больше не было семьи, как и у Кику-тян.

— А лодка? — спросил Кадзэ.

— Я вытащил ее на берег. Все рыбаки знают лодки друг друга, — ответил Лягуха. — Кто-нибудь найдет ее и вернет хозяину. А монету, что вы дали, я спрятал там, где хозяин ее найдет, — торопливо добавил он, словно боясь, что Кадзэ что-то с ним сделает.

— Но зачем ты идешь за нами? — снова спросил Кадзэ.

— Я не иду за вами. Мы просто идем в одном направлении. У вас свои дела, а я просто не знаю, в какую еще сторону идти, чтобы увидеть большой мир.

Такое тонкое разграничение из уст мальчика заставило Кадзэ взглянуть на Лягуху по-новому. Возможно, за глупыми насмешками скрывался незаурядный ум.

— Если хочешь, можешь какое-то время идти с нами, — предложил он.

— Нет, благодарю, самурай-сама. Я и сам о себе позабочусь, — с напускной беззаботностью ответил мальчик.

Кадзэ пожал плечами и пошел догонять Кику. Сделав предложение, он не собирался его обсуждать после отказа. Когда он нагнал Кику, та обернулась, и на ее лице отразилось беспокойство.

— За нами шли не самураи, — сказал он в ответ на ее безмолвный вопрос. — Это был тот мальчик с лодки, Лягуха.

— Лягуха? Почему он идет за нами?

— Он утверждает, что не идет за нами. Говорит, что просто движется в том же направлении. А причина, по которой он выбрал это направление, — ты.

— Я?

— Это ты сказала ему, что лягушке в колодце следует увидеть великий океан.

Кику, казалось, удивилась, но ничего не сказала. Они вдвоем молча пошли дальше по проселочной тропе.

Кадзэ и Кику были вместе с тех пор, как Кадзэ убил главу клана Окубо и спас девочку. Первые несколько дней в пути были для Кику очень тяжелыми. Она страдала от усталости, ноющих мышц и мозолей. И все же, несмотря на боль и неудобства, она не жаловалась. Кадзэ это нравилось.

Кадзэ три года искал Кику по всей Японии. Его гнала вперед священная клятва, данная ее умирающей матери: найти и спасти девочку. Он нашел ее в шумной новой столице Эдо — месте, где новый завоеватель и только что провозглашенный сёгун, Токугава Иэясу, укреплял свою власть над Японией. Место, где он ее нашел, было обителью зла — борделем, где торговали детьми. Может быть, именно потому, что она вырвалась на свободу из этого борделя, Кику была готова безропотно сносить любые лишения.

Как свойственно юности, за первую неделю пути с Кадзэ Кику быстро приспособилась к походной жизни. Теперь она шла скользящей походкой путника в соломенных сандалиях, покрывая наибольшее расстояние с наименьшим усилием. Казалось, ее больше не смущали ночевки под открытым небом, и она научилась ценить простую пищу, которую они ели. Именно такую суровую жизнь вел Кадзэ все те годы, что искал Кику. Это была не та жизнь, которую он выбрал бы для нее, но он был рад, что она принимала то, что диктовали обстоятельства.

Ближе к закату Кадзэ сошел с дороги и углубился в бамбуковую рощу. Там он нашел небольшую поляну и устроил лагерь. Он рассудил, что они все еще в безопасности от преследователей, и потому развел небольшой костер. Но по привычке он сделал это так, чтобы дыма и пламени было как можно меньше. Он достал нож ко-гатана, что хранился в гнезде на ножнах его меча, и срезал несколько такэноко — сочных молодых побегов бамбука. Он положил побеги у огня, чтобы запечь. Кадзэ нес с собой несколько рисовых шариков, но они размокли, когда он прятался в озере, и он их выбросил. Теперь такэноко должны были стать им и ужином, и завтраком.

Тьма начала сгущаться. Кадзэ и Кику устроились на ночлег, придвинувшись к огню, чтобы согреться. Без свечи или лампы засиживаться не было смысла. Лучше лечь спать и встать пораньше. Устраиваясь, Кадзэ громко сказал:

— Если хочешь, можешь подойти к огню и согреться.

Ответа не последовало, и Кадзэ добавил:

— Не стесняйся. Прятаться в бамбуке — не лучший способ провести ночь.

После паузы из зарослей донесся голос:

— Благодарю, самурай-сама, но мне и здесь хорошо.

Кику села и посмотрела на Кадзэ.

— Это Лягуха, — сказал Кадзэ.

Кику с досадливым вздохом снова легла и плотнее закуталась в кимоно.

— Что ж, хорошо, — сказал Кадзэ, — но смотри, чтобы тебя ночью не утащил тэнгу.

Снова повисла пауза, а затем тихий голос спросил:

— А что такое тэнгу?

Кадзэ улыбнулся. Обычно Лягуха квакал, как и положено его тезке. Теперь же в его голосе слышалась та же нерешительность, что, должно быть, царила и в его мыслях.

— Тэнгу похож на человека, но у него огромный нос и искаженные черты лица. На самом деле это демон. Хоть он и выглядит как человек, у него большие крылья, как у летучей мыши, и он умеет летать. Тэнгу любит налетать и хватать детей по ночам, особенно если они спят или бродят в темноте. Огня тэнгу боится, но ты сегодня будешь спать вдали от нашего пламени, так что опасность есть. Может статься, что тэнгу налетит и схватит тебя, как сова хватает мышь.

— И что тэнгу делает с детьми, которых хватает?

— Никто не знает. Тот, кого утащил тэнгу, еще ни разу не возвращался. Говорят, тэнгу их съедают. Другие говорят, тэнгу используют детей, чтобы делать новых тэнгу. Невозможно знать, на какие мерзости способен демон. Ты храбрец, Лягуха, раз решил спать один.

Последовало долгое молчание, а затем Лягуха с напускной бравадой вышел из бамбуковой рощи к костру.

— Что-то прохладно сегодня, — небрежно бросил он. — Простите, но, пожалуй, я посплю у огня, если вы не против.

Не шевелясь, Кику хмыкнула: «Ха!». Кадзэ не мог разглядеть в сгущавшихся сумерках, но ему показалось, что после возгласа Кику в походке мальчика поубавилось развязности. Лягуха больше ничего не сказал, но примостился у огня.

— Угощайся такэноко, если хочешь, — сказал Кадзэ.

Лягуха с жадностью схватил три толстых побега и съел их. Затем он улегся спать. Кадзэ заметил, что Лягуха выбрал место поближе и к нему, и к огню, но ничего не сказал. Кадзэ обнял свой меч и уснул. В ту ночь тэнгу их не беспокоили.

На следующее утро Кадзэ проснулся до рассвета. Он разворошил угли и пошел срезать еще несколько такэноко на завтрак. Лягуха съел часть побегов, запеченных с вечера, которые предназначались для утренней трапезы. Приготовив завтрак для детей, он сел для дзадзэн — дзенской медитации.

Он опустился на пятки, свободно положив руки на колени. Большие пальцы легко соприкасались, остальные образовывали круг. Он смотрел на землю перед собой, ни на чем не сосредотачиваясь, и пытался опустошить свой разум. Он в буквальном смысле не думал ни о чем — задача куда более сложная, чем кажется, если хочешь медитировать таким образом продолжительное время.

Лягуха проснулся и увидел, что Кадзэ сидит в медитации. Ему случалось видеть, как это делает монах, но чтобы этим занимался мирянин — такое он видел впервые. Уж в его-то деревне никто подобным не баловался. Он встал и медленно приблизился к самураю. Глаза Кадзэ-сан были открыты, но он, казалось, не видел Лягуху. Мальчик был озадачен. Он подумывал подойти поближе, но даже его тягу к проказам умерила мысль, что от резкого движения самурай может рефлекторно сделать что-нибудь неприятное своим мечом, что был засунут за пояс.

На неожиданный раздражитель Кадзэ бы отреагировал. Дзадзэн — это не транс. Но очищение разума и концентрация на пустоте позволяли ему игнорировать обычную деятельность вокруг. Это было странное состояние отрешенности, которое позволяло не замечать окружающее, но при этом оставаться начеку, готовым к появлению необычных угроз.

Кику проснулась, села и посмотрела на Лягуху и Кадзэ.

— Он всегда так делает? — спросил ее Лягуха.

— Что «так»?

— Ну, то, что он сейчас делает.

Кику нахмурилась.

— Ты и вправду невежда, да?

— Может, я и невежда во всех этих ваших затейливых штуках, зато я хотя бы умею ходить сам.

Кику вскочила на ноги.

— Ты все твердишь о том, что Кадзэ-сан меня нес, но он просто помогал мне, потому что я чуть не утонула!

Лягуха, которому в его недолгой жизни тоже довелось едва не утонуть, не нашелся что ответить.

Кадзэ был раздосадован тем, что его медитацию прервали двое ссорящихся детей. Он прервал медитацию и посмотрел на них.

— Якамасий! Тихо! — произнес он.

Кику, знавшая, что Кадзэ может быть резок, но не зол, просто умолкла, но Кадзэ увидел, как Лягуха съежился от его сурового тона.

— Не бойся, — уже мягче добавил Кадзэ для Лягухи. — Я все равно уже почти закончил медитировать. Но вам двоим пора прекратить ссориться. — Он поднялся.

Он вышел на открытое место и обнажил меч. Приняв боевую стойку, он начал методично отрабатывать различные приемы, используемые в поединке. Он упражнялся с мечом каждый день, если тому не мешали обстоятельства. Движения, которые он совершал, были однообразны и почти всегда одинаковы; это были стандартные приемы для обучения начинающих фехтовальщиков.

Цель этих упражнений для человека с мастерством Кадзэ состояла в том, чтобы забыть все приемы, как только он окажется в настоящем бою. Эта странная цель объяснялась тем, что Кадзэ хотел, чтобы его движения в схватке были свежими, спонтанными и оригинальными, но при этом фундаментально верными, иначе он мог бы погибнуть. Это походило на то, как музыкант разучивает аккорды и гаммы, чтобы обрести мастерство для импровизации.

Через несколько минут упражнений Кадзэ услышал смех Кику. Его не особенно беспокоило, если Кику находила его занятия забавными, но она никогда прежде не смеялась, хотя видела, как он упражняется, практически каждый день их совместного пути. Он огляделся, чтобы понять, что ее так рассмешило.

Лягуха нашел кусок бамбука и в точности повторял каждое движение Кадзэ.

Кадзэ секунду понаблюдал за ним и понял, что тот не пародирует упражнения. Он пытался их копировать. Лягуха, заметив, что за ним наблюдают, вложил в свои движения столько рвения, что Кадзэ невольно улыбнулся. Стерев улыбку с лица, он сказал:

— Если уж копируешь, то копируй как следует. Для начала, когда делаешь шаг вперед, двигайся от живота.

— От живота?

— Да. Ты наклоняешься вперед и двигаешься от плеч. Это смещает плечи относительно бедер и выводит тебя из равновесия. А если ты не в равновесии, ты не можешь правильно двигаться и не можешь нанести сильный удар. Если же двигаться от хара, от живота, все остается в одной линии и в равновесии. — Кадзэ продемонстрировал, сделав несколько шагов вперед с мечом в защитной стойке. Лягуха замер и посмотрел, а затем неуверенно попробовал сам.

— Лучше, — сказал Кадзэ.

Лягуха бросил свою палку и подошел к Кадзэ. Он упал на колени и совершил неуклюжий формальный поклон, коснувшись лбом земли.

— Прошу, научите меня фехтовать, самурай-сама, — сказал он.

— Зачем?

— Я хочу стать мечником и со временем стать самураем, как Тайко, Хидэёси-сама, — сказал Лягуха.

— Хоть он и прошел этот путь, Хидэёси-сама много лет назад изменил правила, и теперь крестьянину невозможно стать самураем, — ответил Кадзэ.

Лягуха выглядел сбитым с толку. Кадзэ понял, что тот не знал о запретах Хидэёси на переход в высшие сословия. По-видимому, Хидэёси считал, что достигнутое им самим продвижение по социальной лестнице нежелательно для других. Он запретил кому-либо еще в Японии делать то же самое.

Прежде чем Кадзэ успел объяснить Лягухе новые законы, ограничивающие социальную мобильность, он с удивлением увидел, как Кику подошла и опустилась на колени рядом с Лягухой, тоже склонившись в официальном поклоне.

— Научи и меня владеть мечом, Кадзэ-сан, — сказала она.

И снова Кадзэ смог лишь спросить:

— Зачем?

— Потому что ты не всегда сможешь быть рядом, чтобы защитить меня. Я не хочу, чтобы мужчины снова причинили мне боль, поэтому я хочу научиться защищаться сама.

Кадзэ отказал бы Лягухе, но на просьбу Кику невозможно было ответить отказом. В борделе в Эдо Кику подвергалась насилию со стороны мужчин. Она страдала. И было правдой, что в будущем ей может понадобиться себя защитить. Они жили в шатком мире, и часто собственные силы были единственной защитой от злых людей.

Прежде чем Кадзэ успел ответить Кику, Лягуха сказал:

— Девчонка станет самураем? Нелепость!

— Лягуха, у тебя, как и у твоего тезки, слишком большой рот, — сказал Кадзэ. — Ты стремишься стать самураем, но законы это запрещают. А вот Кику, по праву рождения, уже букэ-но-онна, женщина из воинского сословия. Она может стремиться стать онна-бугэйся, женщиной-воином. Ее отец владел землей и погиб в битве при Сэкигахаре, возглавив безнадежную атаку, чтобы другие могли спастись. Ее мать умерла с мужеством после безжалостных пыток. Кику происходит из самурайской традиции, и оба ее родителя были образцовыми представителями самурайского класса. Если она захочет, она может стремиться стать подобной Томоэ-Годзэн, женщине-воину, служившей Минамото-но Ёсинаке более трехсот пятидесяти лет назад. У Томоэ-сама был целый отряд женщин-воинов, которых она вела в бой. Я уверен, у тебя была тяжелая жизнь, Лягуха, но и у Кику жизнь была нелегкой, и ты должен проявлять уважение.

После минутного колебания Лягуха пробормотал:

— Мосивакэ аримасэн, сэнсэй! Простите, учитель!

— Не передо мной, перед ней извиняйся!

Лягуха повернулся к Кику.

— Мосивакэ аримасэн, — сказал он, кланяясь так низко, что его голова коснулась земли.

Кадзэ вздохнул. Он был удивлен, что Лягуха, которого он счел крикливым паяцем, мог быть послушным и готовым так искренне извиняться. Он упрекнул себя за то, что так поспешно судит о людях, не понаблюдав за ними как следует.

— Я научу Кику всему, что смогу. А также посмотрю, сможешь ли ты чему-нибудь научиться, Лягуха, хоть ты и совершенно урусай, несносен. Кику-тян понадобится партнер для тренировок, и ты сгодишься, пока не найдется кто-то, кто будет работать усерднее и меньше говорить.

— Я хочу сказать вам обоим, что изучение меча может быть искусным и прекрасным занятием. Однако владение мечом, особенно в бою, может быть жестоким и диким делом. Если вам придется использовать меч, не ждите ни жалости, ни пощады от противника. Если хотите выжить, вы должны придерживаться того же правила. Даже без убийства, урон, который может нанести меч, ужасен. Вас могут с легкостью выпотрошить, как рыбу, или даже отрубить конечность. И помните, страшные раны можно получить даже тогда, когда вы побеждаете.

— Ирония изучения искусства меча в том, что, если у вас есть хоть немного мозгов, вы надеетесь никогда всерьез не применять свое оружие. Времена, в которые мы живем, делают это трудным, но вы должны знать: чтобы эффективно владеть мечом, требуются многие часы практики и дисциплины. Если ты просто хочешь воевать, Лягуха, тебе лучше стать асигари, солдатом, и изучить танэгасиму, японский фитильный мушкет. Если у тебя есть хоть какой-то талант, за шесть месяцев хороший инструктор научит тебя убивать любого самурая с безопасного расстояния. В отличие от катаны, меча, с ружьем не требуется целая жизнь, чтобы достичь высокого мастерства. Для тебя ружье имеет куда больше смысла, если ты хочешь изучить оружие.

— Но вы научите нас владеть мечом? Я буду отличным партнером для Кику-кун, — упорствовал Лягуха.

Кадзэ вздохнул.

— Да.

— Аригато годзаимасу, спасибо, — сказал Лягуха, но в его благодарности явно сквозила тень от слов Кадзэ о мече и ружье.

— Сегодня у нас нет времени на долгий урок, — резво произнес Кадзэ, — но одну важную вещь вы усвоить можете. Встаньте оба. Лягуха, принеси мне тот бамбук, что был у тебя вместо меча.

Кику и Лягуха сделали, как им было велено.

— Итак, самое главное — помнить, что на вас, как на воинов, могут напасть в любой момент. В любой. Лягуха, ты это понимаешь? — сказал Кадзэ.

— Да, но…

Тр-рах! Кадзэ ударил Лягуху бамбуковой палкой по голове.

— Ой! Итай! Больно! За что вы…

Тр-рах! Кадзэ ударил Лягуху снова. Он быстро повернулся к Кику и увидел, что та уже отступила за пределы досягаемости палки.

— Подойди! — сказал он ей.

— А если я подойду, вы и меня ударите? — спросила Кику.

— А если я скажу, что не ударю?

— Тогда я подойду, но все равно буду за вами следить.

Кадзэ улыбнулся.

— Хорошо! Хотя бы одна из вас усвоила первый урок. — Он снова повернулся к Лягухе и увидел, как мальчик отползает назад, подальше от палки.

— Я тоже усвоил, сэнсэй! — торопливо сказал Лягуха.

Кадзэ бросил бамбуковую палку.

— Посмотрим, вспомнишь ли ты об этом на следующей тренировке. А сейчас нам пора в путь. — Кадзэ схватил на завтрак запеченный такэноко и зашагал к дороге. Через несколько минут и Кику, и Лягуха уже следовали за ним. Кику привыкла к такому резкому началу дня, а вот Лягуха выглядел немного ошеломленным — и от ударов по голове, и от столь стремительного ухода с места стоянки.

Кадзэ еще не был уверен, нравится ли ему Лягуха, но он определенно находил его омосирой, занятным. К тому же преследователи, очевидно, искали самурая с маленькой девочкой, а не самурая с двумя детьми. Это была не бог весть какая маскировка, но уж точно лучше, чем ничего.

Пока они шли по дороге, Лягуха без умолку трещал о всякой ерунде. Он говорил о рыбалке на озере. О людях из своей деревушки. О растениях и животных, которых видел на обочине. Кадзэ, привыкший путешествовать в тишине, чувствовал, как его начинает раздражать эта постоянная болтовня. Несколько раз он велел ему замолчать, и Лягуха на время умолкал, но в конце концов что-нибудь снова привлекало его внимание, и он опять начинал комментировать. Что-нибудь вроде:

— Таких цветов на другой стороне озера не увидишь. У нас есть похожий цветок, но цвет у него немного другой. Странно, что так недалеко от моей деревни, а цветы уже другие…

Кику смотрела на Кадзэ с мольбой во взгляде, прося его заткнуть Лягуху, но Кадзэ видел, что эта неуемная живость — часть натуры мальчика. Более того, на контрасте с Лягухой Кадзэ вдруг понял, что Кику для десятилетней девочки неестественно тиха. Годы одиноких скитаний по дорогам Японии приучили Кадзэ к уединению и молчанию, но теперь он осознал, что детям иногда нужно шуметь. Шуметь было в природе детей, так же как в природе воды — быть мокрой. Поэтому, хоть он и велел Лягухе время от времени умолкать, он делал это не грубо и не угрожающе. Он не хотел сломить дух мальчика.

Лягуха был в середине рассказа о том, как чинить рыболовную сеть, когда что-то на обочине привлекло внимание Кадзэ. Он остановился. Монолог Лягухи оборвался; они с Кику тоже замерли. Они увидели то же, что и Кадзэ.

— Стойте здесь, — сказал Кадзэ. Он сошел с дороги и, пристально вглядываясь, приблизился к предмету.

— Он был… Это… — Лягуха ослушался приказа и пошел за ним. Он смотрел на предмет широко раскрытыми, испуганными глазами.

Кадзэ взглянул на Лягуху и сказал:

— Да. Это мертвец. Его убили.