Возвращение ронина

ГЛАВА 16

Это невозможно.

Но фокусники знают,

Как это сделать.

— Какая дерзость! — крикнул Кураи Санатомо.

— Прошу прощения, — сказал Кадзэ, повернувшись к учителю и склонившись в извинении. — Но я не думаю, что вы оказываете мальчику услугу, обучая его хорошо выглядеть на тренировках, но не быть способным к настоящему поединку.

Огасавара Сукэтанэ шагнул вперед, чтобы напасть на Кадзэ, но Кураи Санатомо остановил его, выставив руку.

— Хорошо, ронин, обученный на вершине горы неизвестным отшельником. Мне придется преподать тебе урок о силе стиля фехтования Ягю и показать, почему нашу школу преподают и в замке Осака, и при дворе нового сёгуна в Эдо.

— Мне это хорошо известно. Сёгун выбрал школу Ягю для обучения своей семьи. И я также знаю историю, почему был сделан этот выбор.

Кураи Санатомо улыбнулся.

Ягю были избраны сёгуном из-за одного случая. Иэясу, новый сёгун, прогуливался с мастером школы Ягю по внутреннему саду замка Эдо, который еще строился. Внезапно из кустов выскочил убийца с мечом. Мастер шагнул вперед, чтобы защитить Иэясу, хотя его собственный меч у него отобрали, прежде чем допустить к личной встрече. Убийца нанес удар сверху. Ладонями мастер сумел поймать опускающийся клинок и остановить его на полпути. Увидев это, убийца бросил меч и бежал. После этой впечатляющей демонстрации мастерства Иэясу избрал Ягю своим учителем фехтования.

— Я действительно не хочу с вами сражаться, — сказал Кадзэ Кураи Санатомо. — Если я смиренно принесу свои искренние извинения, будете ли вы удовлетворены тем, что мои глупые суждения не нанесли реального вреда Ягю или их репутации?

— Нет.

Кадзэ пожал плечами.

— Хорошо, я предлагаю использовать синаи, если вы настаиваете на поединке.

— Я собирался предложить настоящие мечи.

Кацумото, с интересом наблюдавший за спором, сказал:

— Нет! Вы можете уладить все без кровопролития. Я запрещаю использовать настоящие мечи.

Кураи Санатомо поклонился Китагири и сказал:

— Тогда я настаиваю на боккэнах. — Он мрачно улыбнулся. — Думаю, что и с боккэном я смогу преподать этому ронину урок о силе школы Ягю и заставить его проявить должное уважение. Бамбуковый синай будет слишком легким уроком. А вот должным образом тяжелый деревянный боккэн преподаст тот урок, который я хочу.

Огасавара поспешил принести два боккэна и отдал один Кураи, а другой — Кадзэ. Кадзэ знал, что боккэн может быть так же смертоносен, как и меч. Хоть и с трудом, но и бамбуковый тренировочный меч мог нанести урон, но причинить серьезную травму при поединке на боккэнах из твердого дерева было куда проще. Не один ученик был убит или покалечен в несчастных случаях с использованием боккэна.

Кадзэ посмотрел на Кураи Санатомо и сказал:

— Раз вы настаиваете. — Он взял боккэн и принял боевую стойку, держа оружие низко, готовый парировать любую атаку.

Кураи принял боевую стойку, и мужчины несколько минут стояли, изучая друг друга. Неискушенному наблюдателю показалось бы, что ничего не происходит, но это было далеко от истины. Оба следили за глазами друг друга, но в то же время искали изъян в стойке, неловкую постановку ног или мгновенное ослабление внимания. Чувства обоих мечников были напряжены до предела, позволяя им заметить и использовать любую ошибку. Воздух между ними был наэлектризован напряжением и переполнен информацией, ведь даже такая мелочь, как прерывистый вздох, могла означать начало атаки. Внезапно Кураи шагнул вперед.

Он нанес классический удар сверху. Кадзэ бросил свой боккэн и вскинул обе руки. Он сжал ладони и поймал деревянный клинок между ними. Когда Кураи выказал удивление маневру Кадзэ, тот использовал этот миг, чтобы вывернуть деревянный клинок в сторону и вырвать боккэн из рук противника.

— Великолепно! — крикнул Кацумото. Огасавара Сукэтанэ был в шоке от того, что его учитель повержен.

— По вашей стойке я понял, что вы хотите нанести удар сверху, поэтому я достаточно опустил свою защиту, чтобы спровоцировать такой выпад, — сказал Кадзэ, обращаясь к Кураи. — Если позволите смиренный совет, вам не следует принимать стойку, которая выдает противнику ваше следующее движение. Я бы никогда не осмелился на этот прием голыми руками, если бы не мог предвидеть, какой удар будет нанесен. По этой причине я всегда с подозрением относился к случаю с мастером Ягю и Иэясу-сама в замке Эдо. Как убийца мог проникнуть во внутренний сад замка, даже если тот еще строился? Почему убийца напал на мастера Ягю, а не на Иэясу-сама? Как убийца сбежал после нападения? И самое главное, откуда мастер Ягю знал, что убийца нанесет удар сверху?

— Я задавался всеми этими вопросами с тех пор, как услышал об инциденте с Иэясу-сама. Точно так же, как Хидэёри-сама может хорошо выглядеть, повторяя знакомые ему упражнения, можно поймать меч голыми руками, если точно знаешь, что произойдет. Боккэн поймать легче, чем настоящую катану, но человек с несомненным мастерством, как у учителя Ягю, мог бы поймать и настоящий меч между ладонями.

По лицу Санатомо Кадзэ понял, что нажил еще одного смертельного врага. Он вздохнул. Не в его природе было по глупости наживать врагов, но, видимо, такова была его карма — враги появлялись сами собой. Он снова вздохнул, поклонился троим мужчинам и ушел.

Позже он был в доме оружейника, выпивая с Курогавой. Кадзэ не любил пить допьяна, но ему нравилась близость и товарищество, которые могли принести несколько кувшинчиков сакэ.

Внезапно Курогава сказал:

— Почему ты упустил свой шанс стать наставником Хидэёри-сама по фехтованию? — Оружейник был взволнован, и спокойствие Кадзэ, казалось, лишь усиливало его волнение.

— Что ты имеешь в виду?

— Ты знаешь, что я имею в виду.

Кадзэ невинно посмотрел на него и склонил голову набок.

— Твои источники информации поразительно хороши.

Курогава покачал головой.

— Давай не будем играть в игры. Человек твоего мастерства может изменить свой стиль в любой момент. Я видел, как ты учишь того мальчика и девочку. Ты очень терпелив с ними. Ты мог бы быть так же терпелив и с Хидэёри-сама.

— Мог бы, но тогда я был бы подобен его нынешним учителям. Их потакание приведет Хидэёри-сама к гибели, если ему когда-нибудь придется применить свое мастерство. В настоящем бою противник не будет просто выполнять серию упражнений. Он будет атаковать всерьез. Если он не будет готов защищаться, то погибнет. Это превращает его нынешние уроки фехтования в фарс.

— Это единственная причина? Поэтому ты и упустил свой шанс стать наставником Хидэёри-сама по фехтованию? Потому что Ягю учат его хорошо выглядеть, а не сражаться по-настоящему?

Кадзэ пожал плечами.

— Я не хочу быть вассалом Хидэёри-сама ни в каком качестве. Последние три года я был ронином. Странствуя по Японии, я встретил много людей. Большинство из них были низкого происхождения — люди, с которыми я бы никогда не встретился, не будь я ронином. Это было очень омосирой, интересно, — увидеть такой широкий срез человечества. Эти люди были бы невидимы для меня, будь я высокопоставленным вассалом в клане. Некоторые из них были хорошими. Некоторые — плохими. Одним словом, они были такими же, как самураи или знать. Но у всех была жизнь, чуждая любому, кто, как я, рожден в сословии воинов. Это было интересно, и я не хочу променять это на скучную жизнь учителя избалованного мальчишки.

— Также было интересно принимать собственные решения. В прошлой жизни моей главной обязанностью было повиноваться господину. Я был сосредоточен на своем долге. Теперь, когда я освободил Кику-тян, поручение моей госпожи выполнено. У меня больше нет приказов, которым я должен следовать. Что мне делать дальше?

— Я использую это время, чтобы подумать о будущем. Если я стану вассалом какого-нибудь господина, мой путь снова будет определять другой. Я обнаружил, что мне нравится выбирать свою дорогу самому, и я не хочу менять свободу на безопасность, поступая на службу к другому.

— Должно быть, это трудно для такого человека, как вы, — сказал Курогава.

— Что вы имеете в виду?

— Кадзэ-сан, вы — большая редкость, потому что вы человек, который живет по своим идеалам. Каждый самурай говорит, что он так делает. Однако правда в том, что большинство людей не могут соответствовать стандартам, которые сами для себя устанавливают. А вы можете. Как хороший самурай, вы всю жизнь повиновались своему господину. Вашим долгом было служить, и именно это вы и делали. Теперь ваш господин и госпожа мертвы. Некому направить вас на новый путь, а вы — человек, которому нужна цель. Быть ронином, должно быть, особенно тяжело для вас. Не из-за отсутствия безопасности, а из-за отсутствия господина, который бы указывал вам направление. Это, должно быть, очень странное чувство. Я думал, вы захотите присоединиться к дому Хидэёри-сама и перестать быть ронином. Если бы вы это сделали, ваш мир мог бы вернуться к упорядоченному повиновению самурая.

Кадзэ рассмеялся.

— Вы прекрасно знаете, что самураи не всегда беспрекословно следуют за своими господами, — сказал он. — Ода Нобунага уничтожил часть своей собственной семьи, чтобы захватить власть в клане. Хидэёси-сама сделал своей специализацией убеждение самураев оставлять своих хозяев и присоединяться к клану Ода. Позже Хидэёси-сама сместил и сыновей, и внука Нобунаги-сама, чтобы захватить контроль над кланом. Это вряд ли можно назвать примером верности и преданности, особенно учитывая, что клан Ода возвысил его из крестьянина до генерала.

— Такэда Сингэн сместил собственного отца, чтобы возглавить клан Такэда, и есть множество других примеров. Теперь Иэясу-сама и клан Токугава смещают Хидэёри-сама и клан Тоётоми, вместо того чтобы повиноваться предсмертным приказам Хидэёси-сама. Некоторые сказали бы, что Иэясу-сама должен был почтить последнюю волю Хидэёси-сама и просто поддерживать порядок в Японии до совершеннолетия Хидэёри. Хороший, послушный самурай так бы и сделал. Но Иэясу не сделал.

Курогава улыбнулся.

— Ах, это прекрасная речь, чтобы убедить меня, что вы — не хороший самурай, потому что не хотите следовать указаниям какого-то господина. Но, Кадзэ-сан, другие люди, даже великие, вполне готовы не повиноваться своим господам и даже свергать их, если это принесет им личную выгоду. Я уверен, что нет такой личной выгоды, которая заставила бы вас поступить бесчестно. Все самураи много говорят о бусидо и самурайских идеалах, но вы на самом деле живете этими идеалами. Кадзэ-сан, если вы не хотите присоединяться к дому Хидэёри, почему бы вам не подумать о том, чтобы присоединиться к Иэясу-сама? Я слышал, что он интересуется вами и, возможно, даже сделает вас своим личным вассалом, хатамото. Большинство людей ухватились бы за шанс стать хатамото нового сёгуна. Почему бы вам не подумать об этой возможности?

— Я сейчас не готов присоединиться ни к какому дому. Хотя поручение моей госпожи заключалось в том, чтобы найти ее дочь, она, конечно, не имела в виду, что я должен бросить Кику-тян при первой же возможности. Пока я не пойму, где будет лучшее место для ее дочери, я все еще в некоторой степени связан верностью моей бывшей госпоже.

Курогава серьезно кивнул.

— Я вижу, что будущее благополучие ребенка имеет для вас большое значение. Будучи хатамото Иэясу-сама, вы могли бы оставить ее при себе и воспитать так, как подобает ее положению. Как хатамото, у вас, безусловно, было бы достаточно средств для этого. Когда придет время, я уверен, Иэясу-сама принял бы участие в устройстве для нее достойного брака.

Курогава оставил эту тему, позволив Кадзэ обдумать преимущества становления хатамото. В конце концов, видя, что Кадзэ молчит, он сменил тему и сказал:

— Вы говорили, ваши дети погибли на войне, Кадзэ-сан?

— Моя жена и мои дети погибли во время войны. Как я уже говорил, моя жена убила их, а затем и себя.

— Мне жаль это слышать. Достойная смерть для самурая, но все же трагичная. Кто были ваши дети?

— Мальчик и девочка.

— И теперь вы обрели двоих детей. Снова мальчика и девочку.

Кадзэ был поражен. Он гордился тем, что видит мир ясно и честно. И все же ему никогда не приходило в голову, что его интерес к Кику может быть связан не только с приказом его покойной госпожи. А что до Лягухи, он просто считал, что мальчик — как клещ или блоха, которых подхватываешь в пути. Не то чтобы он был рад такому попутчику, но и избавиться от него было трудно. Мысль о том, что эти двое детей могут каким-то образом заменять его собственных, показалась Кадзэ странной и очень тревожной.

— Кику и Лягуха — не мои дети. Мои дети погибли во время войны, — сказал Кадзэ.

— Конечно, — сказал Курогава. — Конечно.

В конце вечера Кадзэ покинул Курогаву и направился обратно в дом Хаями. Войдя, он услышал громкий храп хозяина. В отличие от некоторых пьяниц, Хаями не был буйным или шумным, когда погружался в беспамятство. Напротив, он пил молча и неумолимо, пока не падал. Он не был угрюм при этом. Насколько Кадзэ мог судить, выпивка изолировала Хаями и от его разума, и от его чувств, и целью пьянства, казалось, было достижение забвения. Кадзэ видел, что Хаями не просто любил алкоголь, но жаждал его и нуждался в нем, чтобы отгородиться от мира.

Кадзэ прошел в комнату, где храпел Хаями. Самурай лежал на татами, а рядом с ним стояла пустая бутылка из-под сакэ. Кадзэ отметил, что, по крайней мере, Хаями был аккуратным пьяницей, падая лишь после того, как осушил бутылку, так что ни капли не было пролито или потрачено зря.

Кадзэ сел рядом с храпящим самураем и осторожно потряс его за плечо. Ответа не последовало, и он потряс сильнее.

— Что? Что? — сказал Хаями, приходя в себя. — Что-то случилось?

— Нет, — успокаивающе сказал Кадзэ. — Я просто хотел задать вам вопрос. Простите, что беспокою.

— Вопрос? Какой?

— Да, вопрос. Простой.

— Какой?

— Кто подписал пропуск, который позволил мне покинуть замок с чужеземцем?

Хаями моргнул, все еще находясь в ступоре.

— Кто подписал пропуск?

— Да.

Когда пьяный самурай ответил ему, Кадзэ оказался в чрезвычайно интересной ситуации.