Возвращение ронина

ГЛАВА 3

Словно рыба, что плывет

Сквозь темные, стылые воды —

Скройся от глаз.

Лягуха лежал в лодке и смотрел на облака. В его воображении они превращались в живую картину: самураи идут на войну. Лягуха никогда не был знаком с самураями лично, но сама мысль о людях, идущих на войну, будоражила его. Он едва помнил отца, но знал, что тот много лет назад сбежал из деревни, чтобы примкнуть к воюющим. Лягуха не знал, удалось ли отцу вступить в армию и в какую именно он пытался попасть. Знал он лишь то, что отец так и не вернулся.

Отсутствие отца сделало жизнь Лягухи и его матери невыносимо трудной. Матери Лягухи приходилось из сил выбиваться, чтобы их прокормить, и это не всегда ей удавалось. Как женщине, ей не дозволялось ловить рыбу в озере, а земля вокруг их деревни была скудной. Найти работу было почти невозможно.

Мать Лягухи бралась за любое дело. Она знала, что если будет усердно трудиться, то ее скорее позовут снова, когда появится работа. Она хваталась за любую возможность, часто работая до глубокой ночи. Несмотря на усталость, она всегда встречала нанимателей с веселой улыбкой. Она знала, что и это может помочь ей получить работу в следующий раз. Платили ей едой. Иногда Лягухе казалось, что еда, которую она получала, — несправедливая плата за ее труд. Но она все равно всегда работала изо всех сил. Она работала так тяжело, что Лягуха был уверен: именно непосильный труд в конце концов ее и сгубил. Когда мать заболела, у нее просто не хватило сил, чтобы выжить и оправиться.

Сразу после смерти матери Лягуха усвоил жестокий урок. Без родных, друзей и денег он не мог похоронить ее на деревенском кладбище. Он был один. Совсем один он нашел тихое место в лесу и, опять же, совсем один, сумел вырыть могилу, орудуя лишь деревянной веткой. Он копал, проклиная все на свете и плача, но, закончив, смог перетащить тело матери в яму, прикрыть его какими-то тряпками и похоронить там, где, как он надеялся, она обретет покой. Закончив, он положил на могилу камень, чтобы отметить место, и, взяв последние остатки проса, что у него были, оставил их как подношение матери.

Когда Лягуха вернулся в убогую лачугу, где они жили, он обнаружил, что пока он целый день рыл могилу для матери, люди обчистили их дом, утащив все, что представляло хоть малейшую ценность. Как он провел день, так он провел и ночь — проклиная все и плача.

Если выживать с матерью было трудно, то Лягуха быстро понял, что выживать без нее почти невозможно. У одинокого мальчика было немного путей, и Лягуха сделал то, что было необходимо для выживания. Он начал воровать.

Поначалу вор из него был никудышный, и несколько раз его ловили. Крестьянин или рыбак, у которого он крал, безжалостно избивал его, и вскоре по деревне пошла молва, чтобы за ним приглядывали. Но Лягуха был малым сообразительным и скоро научился воровать лучше. Он наблюдал за передвижениями каждого крестьянина и рыбака, запоминая их распорядок дня. Он тщательно примечал пути отхода и укрытия возле хижин рыбаков и крестьянских домов, которые наметил для себя. Он также старался брать лишь то, что было нужно. Пропажу большого количества проса или сушеной рыбы легко заметить; меньшее количество отследить труднее. Его больше не ловили, не били, и он выживал.

Становясь искуснее, Лягуха приобрел и некоторую браваду. Была ли эта бравада лишь способом набраться храбрости перед кражей, зная, какая взбучка его ждет, если его снова поймают, или же она отражала его подлинное, растущее с каждым днем бахвальство, он и сам не знал. Знал он лишь то, что ему удавалось выживать почти целый год после смерти матери, хотя часто пустой желудок мешал уснуть.

Сейчас живот Лягухи был полон благодаря нескольким просяным лепешкам, утащенным с крестьянской кухни, пока хозяйка ходила в поле помогать мужу. И вот он развалился в вытащенной на берег лодке, смотрел в небо и давал волю воображению.

Он услышал звук и тут же насторожился. Он сел и впился взглядом в кусты, готовый бежать, если заметит крестьянина или рыбака. Но вместо этого он увидел, как из листвы вышел мужчина с маленькой девочкой на спине.

— Должно быть, за теми кустами льет дождь, — сказал Лягуха. — А может, вы так трудились, что вспотели до нитки. Уж взрослый-то мужчина с девчонкой — пусть даже такой, которую таскают на спине, как старуху, — всяко сообразит, как не свалиться в озеро! — На лице мальчишки расплылась ухмылка. Ухмылка померкла. У мужчины не было выбритого затылка самурая, но за поясом торчал неоспоримый знак воина — меч.

Заметив Лягуху, девочка заерзала, прося, чтобы ее спустили. Мужчина тут же нагнулся, позволяя ей встать на ноги. Никому не хочется выглядеть старухой или младенцем, которого носят на спине, потому что у него нет сил идти самому.

Не спуская с мужчины настороженного взгляда, Лягуха торопливо поклонился.

— Простите, самурай-сама, — сказал он, прибавив к слову «самурай» самый почтительный суффикс. Он выбрался из лодки и стал потихоньку пятиться, готовый в любой миг сорваться с места.

— Не уходи, — сказал мужчина. Мальчик замер, но, казалось, все еще был готов пуститься наутек.

— Перевези нас на другой берег. Сколько возьмешь? — спросил мужчина.

В Лягухе проснулось любопытство. Инстинкт велел ему быть наготове на случай, если самурай разгневается на невольную дерзость, но с этим инстинктом уже боролась жадность. Жадность победила.

— Возьму один золотой рё! — выпалил он.

— Еще бы, — сказал мужчина. — За золотой рё я мог бы купить всю твою деревню.

— Тогда медную монету.

Мужчина, казалось, разделял самурайское отвращение к торгу, но все же не удержался от замечания:

— Цена падает с золотого рё до одной медной монеты в мгновение ока. Пожалуй, оставлю-ка я меч и стану купцом.

Лягуха в изумлении уставился на него. Купцы были низшим сословием, и мальчику трудно было вообразить, что самурай откажется от своего положения, чтобы примкнуть к ним.

Мужчина и не думал шутить. Вместо этого он подошел к лодке и помог девочке забраться внутрь. Он сел рядом с ней и обернулся на Лягуху с таким видом, будто не мог понять, почему тот до сих пор не столкнул лодку в воду.

Лягуха все понял. Он уперся плечом в нос лодки, но сил столкнуть ее не хватило. Самурай поднялся, вышел из лодки и жестом велел мальчику сесть. Когда Лягуха забрался внутрь, самурай сам столкнул лодку в озеро, легко вскочил в нее и вернулся на свое место. Он посмотрел на Лягуху и спросил:

— Грести-то ты умеешь, надеюсь?

— Да, самурай-сама, — угрюмо ответил Лягуха. Он взял единственное весло и, стоя на корме, принялся работать им, словно рыбьим хвостом, одновременно управляя лодкой и толкая ее вперед. Лягуха развернул лодку к противоположному берегу и налег на весло, надеясь как можно быстрее перевезти самурая, получить свою медную монету и вернуть лодку, пока не объявился ее хозяин. Лягухе и раньше доводилось грести, но движения его были далеки от плавности и отточенности. И все же, скорее усердием, чем умением, он гнал лодку вперед.

— Озеро большое? — как бы невзначай спросил самурай.

— Длинное и узкое, — ответил Лягуха. — Пересечь его — дело небыстрое, но если плыть вдоль берега направо или налево, будет куда дольше. Вам туда?

— Нет, — сказал самурай. — Через озеро — в самый раз.

Кадзэ хотел прикинуть размеры озера, чтобы понять, сколько еще всадникам придется скакать, чтобы обогнуть его. Впервые за много дней он позволил себе немного расслабиться, зная, что преследователи задержатся.

— Вы в Осака-дзё? — спросил мальчик.

Кадзэ был слегка удивлен проницательностью мальчика. К замку Осака, должно быть, тянулся постоянный поток ронинов в надежде найти службу, но все же, чтобы догадаться об этом, требовалась определенная смекалка. Вместо того чтобы подтверждать свой путь — что могло бы дать преследователям преимущество, если бы они когда-нибудь допросили мальчика, — Кадзэ спросил:

— Как тебя зовут?

— Меня кличут Лягухой, то есть Каэру.

Кику, до этого сидевшая рядом с Кадзэ в угрюмом молчании, обернулась.

— Тебя зовут Лягуха? Так тебя зовут? — с удивлением спросила она.

— Лягушки — символ удачи. Моя судьба может измениться в одно мгновение, и все у меня будет хорошо, — сказал мальчик.

— Да, лягушки — символ удачи, но только если у них открыт рот, чтобы ее ловить. Судя по твоей дурацкой болтовне, твой рот вряд ли когда-нибудь окажется готов поймать удачу, что сыплется с небес. Ты вечно будешь слишком занят — будешь трепать языком.

Кадзэ подумал, что Кику, вероятно, все еще злится на мальчика за его насмешки при встрече. В конце концов, несмотря на недавние лишения и свою стойкость, она родилась не для того, чтобы крестьянские мальчишки могли над ней издеваться.

— Лягуха — прекрасное имя для того, кто живет у воды, — вмешался Кадзэ, чтобы прекратить перепалку. — У меня и самого странное имя. Твое имя дали тебе, а я по глупости сам придумал себе странное имя.

— Как вас зовут, самурай-сама?

Если они гонятся за ним, то, скорее всего, знают за кем. Он решил, что, назвав свое имя мальчику, вреда не причинит.

— Я взял себе имя Мацуяма Кадзэ. Разве не странное имя? Уж точно не более странное, чем Лягуха.

— Ветер на Сосновой Горе? И впрямь странное имя, — сказал мальчик. — Зачем вы взяли себе новое имя?

— Потому что счел, что оно мне нужно. Прежний я умер несколько лет назад, и показалось, что пора начать все заново, включая новое имя.

— Но почему такое странное?

— От недостатка воображения. Я увидел, как ветер колышет сосновые ветви на вершине горы, и решил, что Мацуяма Кадзэ — превосходное имя.

Мальчик задумался над этим, но на такое странное признание ему нечего было ответить. В конце концов, в его мире имена имели особое значение. Только самураям и знати дозволялось иметь фамилии. Крестьянам полагалось лишь одно имя, пусть даже такое глупое, как Лягуха. Владык земель даже называли даймё, что означало «великие имена». Мысль о том, что можно выбрать себе имя так легкомысленно, ошеломила мальчика.

Одним лишь грубым усилием Лягуха перегнал лодку через озеро. Запястья ныли от вращения весла, но то, чего ему не хватало в технике, он восполнял усердием. Вскоре Кадзэ уже мог разглядеть противоположный берег. Через несколько минут нос лодки ткнулся в песчаный пляж. Кику и Кадзэ вышли. Кадзэ сунул руку в рукав своего кимоно и достал две медные монеты. Одну он протянул Лягухе.

— Это за то, что перевез нас, — сказал Кадзэ. Затем он протянул Лягухе вторую монету. — А это — настоящему хозяину лодки.

— Я и есть хозяин…

— Нет. Это очевидно. Но я готов заплатить тебе условленную цену за то, что ты нас перевез. Однако хозяин лодки тоже должен получить свое. Кстати, когда я снова буду здесь проходить, я найду владельца лодки и спрошу, отдал ли ты ему лишнюю монету. Если нет, тебе не понравится то, что я с тобой сделаю. — Кадзэ произнес это будничным тоном, но когда он вложил вторую монету в ладонь мальчика, рука Лягухи дрожала.

Кадзэ повернулся, чтобы уйти вместе с Кику, а мальчик оттолкнулся от берега и снова запрыгнул в лодку. Когда лодка отошла на безопасное от меча Кадзэ расстояние, мальчик крикнул:

— Эй, девчонка!

Кику обернулась.

— На этот раз смотри не свались в озеро. А то самураю опять придется таскать тебя на спине, как оба-тян, как бабулю.

Лицо Кику залилось краской.

— Эй, Лягуха! — крикнула она в ответ. — И-но нака-но кавадзу тайкай-о сирадзу! — И снова зашагала прочь от озера.

Кадзэ собирался было отчитать ее за то, что она тратит время на перепалку с крестьянином, но подумал, что пословица, которую она привела, на самом деле была хорошим ответом Лягухе.

Едва они отошли от озера, Кадзэ начал искать проселочную дорогу, ведущую в сторону Осаки. Он хотел избежать главного тракта, кишащего путниками, полагая, что там преследователям будет легче их найти, если их увидят многие. Они прошли два ри, прежде чем наткнулись на небольшую дорогу, идущую в нужном направлении.

Кадзэ более трех лет скитался по Японии в поисках Кику. Из-за этого он привык проходить большие расстояния в молчании. Вопреки ожиданиям Кадзэ, Кику тоже любила идти молча, так что из них получилась хорошая пара, пока они брели по дороге.

Они вошли в небольшой лесок. Деревья были высокими и густолиственными, и лишь на некоторых листьях уже проступил первый оттенок осени. Прохлада рощи была мирной и тихой. Кадзэ наклонился и тихо сказал Кику:

— Иди дальше. За нами кто-то следит. Я скоро тебя догоню.