Врач из будущего. Мир

Глава 11 Теория вредительства и практика жизни

17 февраля, ровно в семь утра, в кабинете директора ВНКЦ «Ковчег» пахло махоркой, крепким чаем и тем особым, осязаемым напряжением, которое предшествует не смотру, а сражению. Лев Борисов стоял у огромной карты-схемы института, вглядываясь не в коридоры и палаты, а в невидимые уязвимые точки — те, где стыковались наука, хозяйство и человеческое упрямство.

За большим столом, сдвинутым к центру, собрались те, кого в шутку и всерьёз называли «генштабом». Катя, с неизменной папкой и острым карандашом в руках, что-то выверяла в списках. Сашка, прислонившись к стене возле окна, с мрачным видом жевал сухарь — завтракать было некогда. Дмитрий Александрович Жданов, научный руководитель, вальяжно развалился в кресле, попыхивая трубкой, но глаза за стёклами пенсне были хмуры и сосредоточены. Сергей Сергеевич Юдин, напротив, сидел прямо, с видом полководца, вынужденного присутствовать на штабной игре, когда надо бы уже рубить. У двери, в идеальной выправке, замер майор Волков, его присутствие было тем щитом и мечом, который нельзя было игнорировать.

— Итак, коллеги, — начал Лев, не отрываясь от карты. — Через три часа к главному входу подъедет чёрный ЗиС. Из него выйдет профессор Николай Игнатьевич Марков. Цель его визита, согласно бумаге из Наркомздрава, — «ознакомление с хозяйственной и научной деятельностью в свете выделения средств на капитальное строительство». Реальная цель — найти хоть одну трещину в нашей броне. Не для того, чтобы немедленно нас раздавить. Для того, чтобы начать эту трещину расширять. День за днём, месяц за месяцем.

Юдин фыркнул.

— Лёва, я тебя не понимаю, — его голос, привычный командовать в операционной, гулко прозвучал в тишине кабинета. — Вся верхушка Союза — Сталин, Берия, Ворошилов — лично здесь были. «Ковчег» под их прямым куполом. Нас признали головным учреждением. Твои шприцы, антибиотики, «Волны» — приняты на вооружение. Какой идиот из Наркомздрава может нам что-то сделать? Этот Марков — вшивый профессор-теоретик из кабинетов. Чего ты боишься? Он что, прикажет Берии нас арестовать?

Лев медленно повернулся от карты. Его лицо было спокойно, но в глазах стоял тот самый холод, который Катя видела лишь в моменты высшего сосредоточения — перед сложнейшей операцией или тем ночным разговором с отцом о природе власти.

— Он не может закрыть нас приказом, Сергей Сергеевич. Он не будет арестовывать, — голос Льва был ровным, почти монотонным, отчего каждое слово приобретало вес свинца. — Но он может годами точить нас, как вода камень. Затягивать каждое согласование на «Здравницу» на полгода. Сплетничать в московских приёмных, в ВАКе, в редакциях журналов, что мы тут «зажрались», «оторвались от народа», «тратим миллионы на кустарные эксперименты, пока в районных больницах бинтов нет». Через полгода в определённых кабинетах сложится устойчивое мнение: «Ковчег» — проблемная, неуправляемая, амбициозная территория. А потом начнётся. Не громко. Тихо. Сократят финансирование под благовидным предлогом — «в связи с послевоенной реконструкцией народного хозяйства». Заблокируют приглашение следующего крупного учёного — «нецелесообразно в условиях оптимизации кадров». Наши выпускники, лучшие в Союзе, начнут получать распределение в глушь, потому что «слишком избалованы условиями и оторваны от реальных нужд советского здравоохранения». Он может отравить корни, Сергей Сергеевич. А дерево с отравленными корнями засыхает медленно, почти незаметно, но — неотвратимо.

В кабинете повисла тишина. Юдин перестал ерзать. Он был хирургом, привыкшим к прямой угрозе: вот кровотечение, вот гной, вот опухоль — режь, вычищай, спасай. Эта угроза была иной — ползучей, бумажной, неосязаемой.

— Лев Борисович прав, — негромко сказал Жданов, сняв пенсне и протирая стёкла платком. — В большой науке, как и в большой политике, репутация — всё. Не приказ, а репутация. Одно ядовитое письмо в «Медицинскую газету», одна резолюция в учёном совете ВАКа со словами «требует дополнительной проверки» — и молодые таланты, те самые, на которых держится будущее «Ковчега», трижды подумают, стоит ли связывать свою судьбу с учреждением, на которое косо смотрят в Москве. Мы можем потерять не деньги, а следующее поколение. А без него мы — музей.

— По моим каналам, — в разговор вступил Волков, не меняя позы, — профессор Марков активно метит в академики. Ему нужна громкая, «патриотическая» кампания. Борьба с «лженаукой», «расточительством» или «отрывом от практики» — идеальный плацдарм для карьерного рывка. Мы — идеальная мишень. Успешная, заметная, с элементами, которые легко выставить в нужном свете. Гидропоника? «Сомнительное подсобное хозяйство, отвлекающее от медицинских задач». Экспериментальная хирургия? «Дорогостоящие игрушки для избранных». Превентивная медицина? «Нагнетание ипохондрии и отрыв от лечения реальных больных».

— Значит, наша задача, — чётко, как отрезая, сказала Катя, подняв голову от бумаг, — лишить его даже тени убедительного аргумента. Безупречные цифры. Безупречная логика отчётности. Безупречный порядок в хозяйстве. Мы должны выглядеть не как крепость, которую нужно штурмовать с криками и лестницами, а как гранитный монолит. Неприступный, холодный и абсолютно предсказуемый в своей эффективности. Монолит, о который он сломает зубы, если попробует укусить.

Юдин тяжко вздохнул, провёл ладонью по лицу.

— Бумажная война… Чёрт бы её побрал. Лучше бы я сейчас оперировал. Ладно, Лёва. Командуй. Что мне делать? Улыбаться этому пискулю?

— Вам, Сергей Сергеевич, — Лев чуть смягчил интонацию, — нужно быть самим собой. Но в рамках дозволенного. Вы — живое доказательство того, что наша «кустарщина» рождает хирургические результаты мирового уровня. Если он заведёт разговор о затратах, вы говорите о спасённых жизнях. Если об уникальности — о том, как наши методики можно тиражировать. Говорите как хирург, а не как администратор. Ваш авторитет — наш щит. Но щит нужно держать ровно.

Распределение ролей заняло ещё двадцать минут. Жданов брал на себя всю научную демонстрацию: от диспансеризации до последних данных по антикоагулянтам. Катя и Сашка — безупречность хозяйственных отчётов и стройплощадки «Здравницы». Волков — идеальный протокол посещения режимных объектов, в частности, ОСПТ. Лев — общее командование и личный разговор с Марковым, если тот попытается пойти в лобовую атаку.

Когда совещание закончилось и все, кроме Кати, вышли, в кабинете запахло не махоркой, а тем самым «предгрозьем». Лев подошёл к окну. На улице серело февральское утро, морозный туман стелился над Волгой.

— Волков прав насчёт его карьерных амбиций, — сказала Катя, подходя к нему. — Но он упускает один момент. Марков — не дурак. Он не станет ломиться в открытую дверь. Он будет искать щель. Самую тонкую.

— Я знаю, — тихо ответил Лев. — Поэтому сегодня мы играем не в победу. Мы играем в ничью. В ту самую безупречную ничью, после которой у него не останется фактов для доноса. Только злоба. А со злобой, лишённой фактуры, система уже не знает, что делать. Её механизмы рассчитаны на бумагу.

Он взял её руку, холодную от утреннего воздуха в кабинете, и на мгновение сжал. Это было их ритуальное рукопожатие перед боем. Молчаливое, крепкое, без лишних слов. Потом Катя кивнула и вышла, чтобы провести последний обход по этажам, а Лев остался один, глядя, как первые лучи зимнего солнца пытались пробить толщу тумана над рекой. «Иван Горьков боялся бы этого дня, — подумал он. — Боялся бы этой игры в поддавки с системой. Лев Борисов просто считает ходы. Потому что альтернативы — сдаться и позволить всему, что построено, медленно умереть — нет».

Чёрный ЗиС подкатил к парадному входу ровно в десять ноль-ноль. Из него вышел мужчина лет пятидесяти, в длинном добротном драповом пальто, каракулевой шапке и с аккуратным портфелем из тёмной кожи. Профессор Николай Игнатьевич Марков. За ним вышли двое молодых людей в скромных плащах — «клерки с блокнотами».

Встреча была безупречно вежливой. Лев, Катя, Жданов — у входа. Рукопожатия, сухие улыбки, взгляды, мгновенно оценивающие друг друга. Марков оказался невысок, подтянут, с умным, слегка аскетичным лицом учёного-администратора. Глаза — небольшие, очень внимательные, запоминающие всё. Голос — тихий, ровный, без эмоциональных всплесков.

Экскурсия началась с приёмного отделения. Марков молча слушал объяснения Жданова о системе триажа, о «красной», «жёлтой» и «зелёной» зонах. Его взгляд задержался на стенде с графиками диспансеризации персонала — столбчатые диаграммы, кривые распределения давления, холестерина.

— Выявлять болезнь до её клинического проявления… Смелая концепция, — произнёс он наконец, не отрывая глаз от графиков. — Не опасаетесь спровоцировать массовый невроз, ипохондрию? Люди начнут выискивать у себя несуществующие хвори, отвлекать врачей от реальных пациентов.

Лев, стоявший немного поодаль, ответил первым, не дав Жданову вступить в полемику:

— Мы выявляем не болезнь, профессор, а уровень риска. Как инженер-энергетик регулярно замеряет напряжение в сети и сопротивление изоляции не тогда, когда уже бьёт током и пахнет горелой проводкой, а заранее, чтобы предотвратить пожар. Что касается ипохондрии… её лечит не игнорирование, а грамотная, спокойная разъяснительная работа. Наш человек в белом халате, который проводит скрининг, — это в первую очередь просветитель. Он не говорит: «У вас страшная болезнь». Он говорит: «У вас есть факторы риска. Давайте вместе их устраним». Это медицина не страха, а ответственности.

Марков медленно перевёл взгляд на Льва. В его глазах мелькнуло что-то — не согласие, а скорее признание достойного противника.

— Ответственности… — повторил он. — Интересная терминология. Продолжим.

Стройплощадка «Здравницы» встретила их рёвом моторов, стуком отбойных молотков и запахом свежего цемента. Сашка, в телогрейке и ушанке, вёл экскурсию с размахом опытного прораба, но за его показной развязностью чувствовалась железная хватка. Марков, надев калоши поверх ботинок, скривился, шагая по обледеневшим доскам, но внимательно слушал. Он спросил о стоимости лифтового оборудования для будущих клинических корпусов.

— Товарищ профессор, — Сашка широко улыбнулся, — эти лифты будут поднимать не только здоровых людей, но и тяжелобольных на носилках, и операционные столы, и тонны чистого белья, и контейнеры со стерильными инструментами. Счёт здесь идёт не на рубли, а на спасённые жизни и часы работы медперсонала. А экономию, между прочим, мы уже нашли — переработали проект вентиляции, упростили без потери эффективности. Сэкономили пятнадцать процентов от сметы. Документы желаете посмотреть? Я велел принести.

Марков махнул рукой, будто отмахиваясь от назойливой мухи.

— Позже. Позже.

Краткий, чётко регламентированный визит в ОСПТ. Майор Волков провёл группу по узкому коридору в «зелёный цех» — подвал, залитый неестественно белым светом люминесцентных ламп, где в длинных желобах с питательным раствором зеленели салат, укроп, лук. Воздух был влажным, пахло озоном и сырой землёй.

Марков понюхал, прикрыв на мгновение глаза.

— Пахнет… теплицей. Колхозной теплицей. А не лекарствами или стерильностью. Уверены, Лев Борисович, что это — часть медицинского учреждения, а не подсобное хозяйство санаторного типа?

Волков, стоявший навытяжку у входа, ответил прежде, чем Лев открыл рот. Его голос был абсолютно бесстрастен, как строевой рапорт:

— Это объект стратегического обеспечения продовольственной безопасности ВНКЦ, курируемый особым отделом. Его эффективность подтверждена актами государственной приёмки. В условиях дефицита овощей в регионе он обеспечивает витаминами персонал и больных, снижая риск авитаминозов и связанных с ними осложнений. Медицинское обоснование и расчёты представлены в первом томе проектной документации.

Марков кивнул, не выразив ни одобрения, ни порицания. Просто принял к сведению.

Кульминацией стала демонстрация в операционной. Не на живом пациенте, конечно, а на специальном манекене-тренажёре. Молодой хирург, один из учеников Юдина, показывал работу жёсткого эндоскопа — ещё неуклюжего, похожего на стальной зонд с системой линз и подсветкой, но уже способного заглянуть в желудок без разреза. Марков смотрел молча, сложив руки на животе. Когда демонстрация закончилась, он спросил:

— Виртуозно. Технически безупречно. Но позвольте спросить: сколько стоит один такой аппарат в серийном производстве? И сколько хирургов в масштабах Союза способны освоить эту… тонкую работу? Не создаём ли мы тем самым медицину для избранных, для столичных клиник, в то время как в районной больнице где-нибудь под Вологдой не хватает обычных скальпелей и йода?

Дмитрий Александрович Жданов, наблюдавший до этого молча, сделал шаг вперёд. Его спокойный, профессорский бас звучал убедительно:

— Все великие медицинские технологии, профессор Марков, начинались как инструменты «для избранных». Рентген. Электрокардиограф. Да тот же пенициллин. Сначала — штучный, дорогой, сложный. Задача таких учреждений, как наш «Ковчег», — не просто пользоваться этими инструментами, а отработать методику, упростить её, удешевить производство и — главное — создать систему обучения. Мы уже готовим инструкторов для региональных центров. Через два-три года эта «игрушка» будет в десятках больниц. А скальпелей и йода у нас, к слову, тоже достаточно. Мы не заменяем одно другим. Мы добавляем новое к старому.

Марков снова кивнул. Его лицо ничего не выражало. Он поблагодарил за экскурсию и попросил уделить ему немного времени для личной беседы перед отъездом.

Обед был сервирован в кабинете Льва. Небогатый, но качественный: куриный бульон с гренками, котлета из телятины с гречневой кашей, компот из сухофруктов. Стол на двоих. Марков отставил тарелку с супом, почти не притронувшись.

— Вы построили здесь не просто научно-исследовательский институт, Лев Борисович, — начал он, отламывая крохотный кусочек хлеба. — Вы построили государство в государстве. Со своей армией, — он кивнул в сторону двери, за которой незримо присутствовал Волков, — своей экономикой, этой самой… гидропоникой. Своей идеологией, если хотите — этой «тарелкой здоровья» и культом превенции. Это… внушает. Внушает трепет. И, простите за откровенность, некоторые опасения.

Лев медленно пережёвывал котлету, давая себе время. Иван Горьков где-то внутри него ехидно усмехнулся: «Ну началось. Классика жанра. „Сепаратизм“, „отрыв“, „государство в государстве“». Лев Борисов заглушил этот голос.

— Мы строили и строим инструмент, профессор. Мощный, цельный, отлаженный инструмент для решения одной задачи: спасения жизней и укрепления здоровья народа. Инструмент должен быть эффективным. А эффективность часто требует цельности и определённой… автономии в рамках общего плана.

— Инструмент, — мягко парировал Марков, — должен быть управляем. Должен чётко вписываться в общую систему, а не существовать параллельно. Ваша самостоятельность, Лев Борисович, граничит с сепаратизмом. В научной сфере, разумеется. Вы игнорируете утверждённые методические рекомендации, создаёте собственные протоколы, фактически формируете альтернативную школу. Знаете, как это называлось в недавнем прошлом? «Теория вредительства» на новый лад. Создать нечто, что работает лучше общепринятого, и тем самым — сознательно или нет — дискредитировать существующую систему, посеять в ней сомнение.

Лев почувствовал, как по спине пробежал холодок. Не от страха, а от холодной ярости. Он отставил вилку на тарелку. Звук был тихий, но в тишине кабинета прозвучал почти как выстрел.

— Профессор Марков, — его голос оставался ровным, но в нём появилась сталь. — Представьте ситуацию. К вам поступает раненый с перитонитом. Стандартная схема — наркоз, разрез, промывание, дренирование. Но у вас есть антибиотик, которого нет в утверждённых методичках. И вы знаете, что без него шансы больного — десять процентов, а с ним — девяносто. Вы будете ждать, пока специальная комиссия одобрит применение этого антибиотика? Или спасёте жизнь, опираясь на своё знание и ответственность? Мы здесь не для того, чтобы дискредитировать систему. Мы вынуждены её опережать, потому что она, в силу своей инерции, за нами не поспевает. И наша задача — не бежать впереди паровоза для забавы, а тянуть этот паровоз за собой, чтобы он ехал быстрее.

Марков улыбнулся. Улыбка была тонкой, без тепла, скорее профессиональной оценкой удара.

— Очень патриотично и образно. «Тянуть за собой». Обязательно запишу. — Он отпил глоток воды. — Но позвольте дать вам совет, коллега, не как проверяющий, а как человек, прошедший определённую школу. Система, в которой мы с вами существуем, обладает двумя качествами: долгой памятью и очень тяжёлой рукой. Она не любит, когда её тянут. Она предпочитает, чтобы её вели. А тех, кто тянет, она рано или поздно воспринимает как помеху. И находит способы… устранить помеху. Без шума, без скандала. Административными методами.

Обед закончился. Марков вежливо поблагодарил за гостеприимство, пожал Льву руку — сухую, холодную — и сказал, что составит объективный отчёт. Его ЗиС умчался в сторону вокзала, оставив после себя не разгром, а тяжёлое, неоформленное беспокойство.

Лев вернулся в кабинет, закрыл дверь и впервые за день позволил себе опустить плечи. Он подошёл к окну. Внизу кипела жизнь его «Ковчега». Но он чувствовал, как над этим миром сгущается другая, бумажная туча. Враг был признан. Правила игры — озвучены. Игра началась.

Вечер того же дня. Квартира Борисовых. Они сидели в глубоких креслах, лицом друг к другу, с чашками остывающего чая. Андрей уже спал. Марья Петровна, мать Кати, ворчала на кухне, перебирая посуду.

— Он умён, — сказала Катя, глядя в огонь. — Опасен не как мракобес или дурак. Опасен как умный, амбициозный карьерист, который прекрасно знает правила игры на поле бюрократии. Его аргументы будут звучать разумно, научно обоснованно для любого чиновника, который не разбирается в медицине. «Рациональное использование средств», «соответствие общесоюзным стандартам», «недопущение элитарности»… Это же святые слова.

Лев кивнул, растирая переносицу. Голова гудела от напряжения.

— Он ищет не конкретные ошибки. Он ищет философскую, идеологическую уязвимость. «Отрыв от масс», «создание касты», «расточительство на фоне всеобщей разрухи». Классический набор для борьбы с любым новаторством в нашей системе. Нужно готовить контраргументы не на уровне эмоций, а на уровне цифр. Сводные отчёты: сколько средств сэкономили за счёт собственного производства овощей. Сколько специалистов из регионов уже прошли у нас обучение и вернулись на места. Количество публикаций в центральных журналах. Всё, что можно измерить и пощупать.

— И Андрюша с его «тарелкой», — тихо добавила Катя, и в её голосе впервые за день прозвучала нота тепла, — наш лучший, неучтённый аргумент. Мы меняем культуру. Снизу. Не через приказы, а через быт. Через детей. Это сильнее любой бюрократии.

Их разговор прервал резкий телефонный звонок. Лев снял трубку. Голос Сашки, сдавленный, возбуждённый:

— Лёв, слушай. Марков уехал, но один из его писарчуков, гад, «забыл» блокнот в сортире на первом этаже. Волков его, естественно, изъял. Дай-ка, думает, посмотрю… Там пометки. Цитирую: «Гипертрофия управленческих функций директората», «Намечается культ личности Б.», «Экономическая эффективность ОСПТ требует отдельной глубокой проверки, возможны приписки». Прямых нарушений нет, но… направление мысли понятно?

Лев поблагодарил, положил трубку. Пересказал Кате.

— Война объявлена, — констатировала она. — Теперь будем работать на два фронта. Внутри — строить и развиваться. Вовне — постоянно обороняться, прикрывая тылы бумагами и отчётами.

Лев вздохнул. Он подошёл к Кате, обнял её за плечи. Она прижалась головой к его руке.

— Устал? — спросила она, как всегда.

— Нет, — ответил он честно. — Мобилизован. Это и есть наша мирная жизнь, да? Не покой. Не тихая гавань. Постоянная мобилизация.

Они стояли так молча, глядя на догорающие угли. В этой тишине, в этой усталости была своя, горькая правота. Они защищали свой дом. И это стоило любых мобилизаций.