Врач из будущего. Мир

Глава 7 Тихий износ ч. 3

29 января, актовый зал ВНКЦ.

Актовый зал на шестнадцатом этаже был полон. Не так, как на праздничных собраниях, но все основные «столпы» «Ковчега» присутствовали: хирурги во главе с Юдиным и Бакулевым, терапевты с Виноградовым, научные руководители — Жданов, Аничков, микробиологи — Ермольева, Пшеничнов. Сидели замы. В первом ряду, с невозмутимым видом, разместились «бериевцы»: майор Волков и Анна Семёнова (Ростов был в командировке). За ними — молодые заведующие отделениями, ординаторы. Воздух был густ от табачного дыма и того особого интеллектуального напряжения, которое возникает, когда в одном месте собираются несколько десятков людей, каждый из которых считает себя умнее остальных.

Лев стоял за кафедрой, рядом с которой была установлена та самая грифельная доска, теперь прикрытая тканью. Рядом с ним — Катя с папкой и указкой. Она выглядела спокойной, но Лев знал это состояние: она была сконцентрирована, как стрелок перед выстрелом.

— Уважаемые коллеги, — начал Лев без преамбулы. Его голос, привычный к лекциям, легко нёсся под высокие потолки зала. — Мы собрались здесь не для отчёта о проделанной работе. Работа, как вы знаете, идёт. Хирурги оперируют, терапевты лечат, исследователи исследуют. Мы собрались, чтобы поставить диагноз. Не конкретному пациенту. Нашему общему организму под названием «Ковчег».

В зале пронёсся лёгкий, скептический шорох. Юдин, сидевший в первом ряду, откинулся на спинку стула, сложив руки на груди.

— В течение последней недели, — продолжал Лев, — силами поликлинического отделения была проведена выборочная диспансеризация персонала. Охвачено полторы тысячи человек. Результаты — перед вами.

Он кивнул Кате. Та сняла ткань с доски. Цифры, выведенные мелом, чёрными призраками выступили на зелёном фоне. Те самые проценты: 41, 15, 28, 22.

В зале наступила тишина. Но не заинтересованная — настороженная.

— Расшифрую, — сказал Лев, взяв указку. — Сорок один процент мужчин старше тридцати лет имеют стабильно повышенное артериальное давление. Пятнадцать процентов — уже имеют изменения на электрокардиограмме, говорящие о гипертрофии миокарда, то есть сердце работает с перегрузкой. Двадцать восемь процентов — повышенный уровень холестерина в крови. Двадцать два — ожирение.

Он опустил указку и обвёл взглядом зал.

— Это не статистика по городской поликлинике. Это данные по нам. По свету советской медицины, инженерии, науки. По тем, кто должен быть эталоном здоровья. Мы, сидящие в этом зале, — не исключение. Я готов спорить, что у многих из вас давление выше 140 на 90 прямо сейчас. И вы об этом даже не подозреваете, потому что не меряли его с прошлого медосмотра, который был… когда? В сорок первом? Перед отправкой на фронт?

В зале стало ещё тише. Люди перестали перешёптываться. Они смотрели то на доску, то на Льва.

— Наш главный враг сегодня — не гангрена. Не перитонит. Не туберкулёз. Мы научились с ними бороться. Наш враг сегодня — тихий. Невидимый. Он не кричит, не истекает кровью. Он годами точит сосуды, заставляет сердце работать на износ, откладывает холестериновые бляшки на стенках артерий. Его имя — артериальная гипертензия. Атеросклероз. Метаболический синдром. Его союзники — стресс, неправильное питание, курение, гиподинамия. И он готовит почву для настоящих катастроф: инфаркта миокарда, инсульта. Которые случаются внезапно. Среди «полного здоровья». Как у того слесаря Геннадия, которого мы едва успели поставить на учёт с давлением 170 на 105.

Лев сделал паузу, давая цифрам и словам осесть в сознании.

— Мы, медики, привыкли приходить на помощь, когда болезнь уже проявила себя. Когда появилась боль, одышка, кровотечение. Это героическая медицина. Медицина спасения. Но я предлагаю другую. Медицину предотвращения. Превентивную. Мы должны не ждать, когда сосуд лопнет. Мы должны укреплять его стенки. Не ждать, когда сердце истощится. Мы должны снизить на него нагрузку. Это и есть суть «Программы СОСУД», которую я объявляю приоритетным направлением работы всего «Ковчега».

Тишина в зале взорвалась.

Первым, как и предсказывал Лев, поднялся Юдин. Он не встал, просто откинулся ещё больше, и его голос, сухой, с металлическим оттенком, заполнил пространство.

— Прекрасная речь, Лев Борисович. Прямо как на партсобрании. «Укреплять стенки». «Снижать нагрузку». Очень образно. Но что вы предлагаете на практике? Запретить сотрудникам курить на территории? Выдать всем по ложке рыбьего жира и приказ мало солить щи? Мы — врачи. — Он ударил себя в грудь ладонью. — Мы лечим больных. Реальных, живых, с конкретными жалобами и конкретными болезнями. А не… статистику. Не призрачные «проценты риска». Вы предлагаете тратить наши и без того ограниченные ресурсы — время, штаты, лекарства — на здоровых людей, у которых «может быть» когда-нибудь что-то случится?

Лев не стал спорить с места. Он ждал, пока волна скепсиса прокатится по залу, видел, как многие кивают Юдину. Потом спокойно ответил:

— Сергей Сергеевич, вы — великий хирург. Вы спасаете людей от ножа. От перитонита, от гангрены, от непроходимости. Я предлагаю дать людям шанс никогда не попасть на ваш стол. Разве это не высшая цель медицины? Чтобы ваш стол простаивал из-за отсутствия пациентов?

— Утопия! — парировал Юдин. — Болезни были, есть и будут! Нельзя всех сделать бессмертными!

— Я не говорю о бессмертии. Я говорю об отсрочке. О качестве жизни. Сегодня мы оперировали ребёнка с пороком сердца. И дали ей шанс. А я хочу дать шанс её отцу, чтобы он дожил, чтобы увидел, как она вырастет. Чтобы он не умер в сорок пять от инфаркта, оставив её сиротой. Разве это утопия?

В зале снова зашумели. Лев увидел, как Виноградов, терапевт, человек осторожный и взвешенный, поднял руку.

— Позвольте, Лев Борисович. Данные, безусловно, тревожные. Но где ресурсы? Чтобы вести диспансерное наблюдение за сотнями людей, нужны врачи-терапевты, медсёстры, время на приёмы. Мы и так перегружены. Наши терапевтические койки заполнены, очередь на консультацию — на две недели вперёд. Мы лечим тех, кто уже заболел. А вы предлагаете бросить их и заняться… профилактикой?

Это был сильный, практический аргумент. Лев видел, как многие поддерживающе закивали. Он уже открыл рот, чтобы ответить, но в дискуссию неожиданно вступила Катя. Она встала, не подходя к кафедре, и её звонкий, чёткий голос приковал внимание.

— Владимир Никитич, позвольте мне как замдиректора по лечебной работе ответить на вопрос о ресурсах. Ресурсы — в оптимизации. Один врач-терапевт и две медсёстры, работая по специально разработанному алгоритму, могут вести диспансерную группу в двести человек. Это не ежедневные приёмы. Это первоначальная беседа, выдача памяток, контроль давления раз в месяц, разбор анализа крови раз в полгода. Это вопросы организации труда, а не дополнительных штатов. — Она сделала паузу, посмотрела на Юдина. — И позвольте напомнить, Сергей Сергеевич, экономический аргумент. Лечение запущенной гипертонической болезни, инфаркта, инсульта — это недели, а то и месяцы госпитализации, дорогостоящие лекарства, потеря трудоспособности, часто — инвалидность. А стоимость месячного наблюдения в нашей диспансерной группе — это стоимость тонометра, бумаги для памяток и рабочего времени одного врача на два часа в день. Здоровый сотрудник работает эффективнее, меньше берёт больничных, дольше живёт и приносит пользу. Это не утопия. Это простая, приземлённая экономика. Только считать нужно не на ближайший квартал, а на десятилетия вперёд.

Катя села. Её выступление, сухое, деловое, без эмоций, подействовало сильнее, чем любые призывы Льва. Экономика. Эффективность. Это был язык, который понимали все, даже скептики.

Наступила пауза. Лев видел, как Жданов, научный руководитель, перебрасывается парой фраз с Аничковым. Потом Жданов поднялся. Его авторитет был непререкаем.

— Коллеги, — сказал он негромко, но так, что все замолчали. — Лев Борисов прав в стратегии. Болезни цивилизации — наш следующий фронт. Это очевидно любому, кто смотрит не только в операционный разрез, но и на улицу. Данные тревожны. Игнорировать их — преступно. — Он посмотрел на Юдина. — Сергей Сергеевич, ваши возражения понятны. Вы — хирург. Ваше оружие — скальпель. Но война ведётся не только на передовой. Есть ещё и тыл. И укрепление тыла — не менее важная задача.

Юдин промолчал, но на его лице смягчилось выражение скептицизма. Он уважал Жданова.

— Предлагаю практическое решение, — продолжал Жданов. — Создать рабочую группу в составе: Лев Борисов (руководитель), Екатерина Борисова (организация), Сергей Аничков (фармакология), Владимир Виноградов (клиническая часть). Задача группы — в двухнедельный срок представить детальный план реализации «Программы СОСУД» на базе ВНКЦ. План должен включать: методики диспансеризации, критерии отбора в группы риска, схемы немедикаментозной терапии (диета, режим), протоколы возможного применения лекарственных средств (те самые малые дозы аспирина, о которых говорил Лев), а также — смету и потребность в кадрах. Этот план будет вынесен на повторное обсуждение. А пока — «Программа СОСУД» получает статус приоритетного исследовательско-внедренческого проекта «Ковчега».

Он обвёл взглядом зал.

— Есть возражения?

Возражений не последовало. Было слышно лишь одобрительное бормотание. Юдин нехотя кивнул. Виноградов, взвесив всё, тоже согласился.

— Тогда вопрос решён, — заключил Жданов. — Лев, Катя, действуйте.

Заседание стало расходиться. Лев стоял у кафедры, чувствуя странную смесь усталости и удовлетворения. Он выиграл этот раунд. Но впереди была тяжёлая, кропотливая работа. Бюрократическая, методическая, убеждающая. И противостояние было не окончено, а лишь перешло в другую фазу.

К нему подошёл Сашка, хлопнул по плечу.

— Ну, директор, разворочал ты тут муравейник. Теперь вся научная элита будет с тонометрами бегать. Я уже слышал, как в коридоре два профессора спорили, чьё давление «физиологичнее».

— Это хорошо, — устало улыбнулся Лев. — Значит, задумались.

— Задумались-то они, — фыркнул Сашка. — Теперь они будут думать, где бы им раздобыть свежих овощей для твоей «диеты». И как объяснить жёнам, что сало теперь под запретом. Это, брат, пострашнее немецкой диверсии будет.

Лев рассмеялся, коротко и скупо. Юмор Сашки был грубым, но точным. Война с тихим износом только начиналась. И её самым сложным фронтом окажутся не лаборатории, а кухни и привычки.

30 января, 12 этаж, кабинет начальника Управления стратегической реабилитации.

Ключ повернулся в замке с глухим, маслянистым щелчком. Леша толкнул дверь и вошёл внутрь. Звук его шагов по паркетному полу отдавался гулким, одиноким эхом. Он остановился посередине комнаты и огляделся.

Кабинет был просторным, светлым, с двумя огромными окнами, выходящими на восток — на утреннее солнце и площадей под «Здравницу». Но сейчас, в предвечерних сумерках, в нём было пусто. Совершенно пусто. Пахло свежей краской, древесной пылью и той особой, казённой стерильностью, которая бывает только в ещё не обжитых помещениях. Мебели было минимум: массивный дубовый стол, стул с высокой спинкой, пустой книжный шкаф у стены и старый, довоенный сейф в углу. На столе лежала одна-единственная папка с надписью «Управление стратегической реабилитации и военной медицины. Структура. Проект».

Леша снял шинель, повесил её на вешалку у двери. Движения были отработанными, автоматическими, как у бойца в казарме. Он подошёл к столу, провёл ладонью по гладкой, прохладной поверхности дерева. Ни царапин, ни пятен, ни следов чужой жизни. Чистый лист.

«Словно ещё не началось, — подумал он, глядя в окно на темнеющее небо. — Или… уже всё кончилось. И это — тишина после боя. Только непонятно, выигранного или проигранного».

Он открыл папку. Внутри — несколько листов с набросками, сделанными рукой Льва и Кати. Структура Управления:

Отдел психологической реабилитации и лечения неврозов военного времени(куратор — Груня Сухарева). Отдел протезирования и ортопедической реабилитации(кураторы — Ефремов, Кононов). Лаборатория радиационной медицины и изучения новых угроз(вакансия, требуется привлечь специалистов). Научно-методический отдел(анализ боевых травм, разработка протоколов).

Сухие строчки. Должности. Задачи. Ничего личного. Ничего, что напоминало бы о громе артподготовки, вони горелой брони, криках раненых и той абсолютной, всепоглощающей тишине, которая наступала после разрыва снаряда прямо перед окопом.

В дверь постучали. Не два отрывистых стука, как делал бы связной или подчинённый, а три ленивых, растянутых.

— Входи, — сказал Леша, не оборачиваясь.

Вошел Сашка. В одной руке у него была бутылка тёмного стекла, в другой — три гранёных стакана, зажатые в горсти пальцами. Лицо его было оживлённым, с привычной, лукавой усмешкой.

— Нашёл! — объявил он, поднимая бутылку. — Прятал от самого себя на случай великого праздника. А какой праздник может быть величественнее, чем начальник получает кабинет с видом на стройку? По старой, довоенной традиции — обмыть новоселье!

Леша медленно обернулся. Увидев бутылку и стаканы, на его лице дрогнули какие-то мышцы. Не улыбка. Скорее — ослабление того постоянного внутреннего напряжения, которое было его нормальным состоянием уже много лет.

— Что это? — спросил он, кивнув на бутылку.

— Квас, брат, квас! — Сашка поставил стаканы на стол с лёгким звоном. — Не тот, что в бочках на улице. Это — домашний. Моей тёщи рецепт. Хлебный, густой, с изюмом. Настоящий. Не спиртное, не нарушаем сухой закон для руководящего состава. Культурно, по-семейному.

Он ловко откупорил бутылку пробкой с хлопком, разлил тёмную, пенистую жидкость по стаканам. Запах — хлебный, сладковатый, совсем не похожий на запах спирта, который у Леши теперь ассоциировался только с первичной обработкой ран и собственными попытками заглушить ночные кошмары.

— А третий стакан? — спросил Леша, беря свой.

— Для Льва, — пояснил Сашка, поднимая свой. — Он, небось, скоро подтянется, отчётности своей наконец насоветовал. А пока — мы. За новое начальство. Чтоб не слишком начальствовал, но и не расслаблялся. И чтоб из этого окна, — он махнул рукой в сторону стройплощадки «Здравницы», — ты видел не только бетон и краны. А то, что мы всё это строим для людей. Чтобы им тут лучше жилось и лечилось. Ну, как-то так.

Он чокнулся своим стаканом о край Лешиного. Звук был тихим, но тёплым. Леша медленно поднёс стакан к губам, сделал глоток. Квас был действительно хорошим: не приторным, с лёгкой кислинкой, хлебным послевкусием. Он давно не пил ничего, что не было бы просто функциональным — водой, чаем, тем же спиртом для дезинфекции.

— Спасибо, — сказал он тихо, ставя стакан.

— Не за что, — отмахнулся Сашка, допивая свой. — Главное — не зазнавайся. Кабинет кабинетом, а в бане все генералы голые и равные. Кстати, насчёт бани… На следующей неделе мужики с стройки зовут. Настоящая, по-чёрному. Понимаешь? Дубовый веник, пар до костей, а потом — в сугроб. Смывает всю усталость, как скребком. Пошли?

Леша посмотрел на него. Баня. Простое, грубое, мужское дело. Без чинов, без протоколов, без необходимости думать и анализировать. Просто — жар, пар, веник, а потом ледяной шок сугроба, возвращающий к жизни каждую клетку.

— Может быть, — ответил он. Это был не отказ. Это была осторожная, пробная договорённость.

В дверь снова постучали. На этот раз — два чётких, официальных удара.

— Войдите, — сказал Леша, и его голос снова приобрёл ту ровную, немного отстранённую окраску, которая была у него на службе.

Вошел Лев. Он снял китель, остался в рубашке, на которой уже не было генеральских погон — только следы от них.

Увидел Сашку, бутылку, стаканы. Улыбнулся той же усталой, но настоящей улыбкой, что и утром на лыжне.

— Я опоздал на инаугурацию?

— Как раз вовремя, — Сашка налил третий стакан, протянул Льву. — Мы тут культурно отдыхаем. Кирпич для «Здравницы» пошёл, можно и передышку сделать.

Лев взял стакан, присел на угол стола. Он оглядел кабинет, потом посмотрел на Лешу.

— Ну, генерал, принял командный пункт?

Леша кивнул, глядя на пустой стол, на папку, на окно.

— Принял. Пусто тут. Как будто всё ещё впереди. Или… всё уже позади.

Лев понял. Он сам через это проходил — странное состояние между войной и миром, когда кажется, что самое важное уже случилось, а новое ещё не началось, и ты зависаешь в этой пустоте, не зная, куда приложить силы.

— Начнётся, — сказал он спокойно, — когда придёт первый сотрудник с первым реальным делом. А пока… можешь карту повесить. Мира. Большую. Чтобы видеть, где сейчас тлеют конфликты, которые завтра могут прислать к нам новых пациентов. Чтобы понимать — твоя война не кончилась. Она просто сменила форму.

Леша молча кивнул. Мысль была правильной. Стратегической. Он не был простым исполнителем. Его управление должно было предвидеть угрозы, а не только реагировать на них.

Сашка, допивая второй стакан кваса, проворчал:

— Карты, угрозы… Давайте лучше про баню договоримся. Четверг, после семи. Я договорюсь. Без отговорок.

— Я подумаю, — повторил Леша, но уже с большей определённостью.

Лев поставил пустой стакан на стол.

— Ладно, не буду мешать обживаться. Сашка, пошли, там по поводу завоза леса ещё вопросы есть. Леша, если что — я у себя.

Они вышли, оставив Лешу одного. Тот снова подошёл к окну. Сумерки сгустились окончательно. На стройплощадке «Здравницы» зажглись прожекторы — жёлтые, рваные пятна света в синей тьме. Там кипела работа, даже ночью. Созидание. То, ради чего, в конечном счёте, всё и затевалось.

Он сел за стол, открыл папку, достал карандаш. И на чистом листе бумаги начал делать пометки. Не о структуре. О первых, конкретных шагах. «1. Встретиться с Сухаревой — обсудить критерии отбора в группу ПТСР. 2. Запросить у Крутова чертежи новых протезов. 3. Узнать у Льва о контактах с радиологами…»

Работа. Она всегда была его лучшей терапией. И сейчас, в тишине нового кабинета, под присмотром увядающих гвоздик, она снова начинала спасать его. По кирпичику. По строчке. По тихому, осознанному усилию.

31 января, вечер. Кабинет Льва Борисова в его квартире.

Лев сидел за столом, перед ним — две папки. Одна — с итогами месяца по «Здравнице»: отчёты Сашки о поставках, сводки от архитекторов, графики работ. Другая — предварительные данные по «Программе СОСУД» и протокол заседания Учёного совета.

На столе, рядом с пепельницей, где лежал окурок «Беломора», стоял недопитый стакан холодного чая. Лев откинулся в кресле, закрыл глаза. За месяц — с начала января — они проделали путь, который в обычных условиях занял бы полгода. Запустили диспансеризацию, вскрыли проблему, которая витала в воздухе, но не имела цифр. Провели первую, по-настоящему историческую операцию, которая стала возможной только здесь. Интегрировали Лешу, дали ему точку опоры. Выиграли битву за кирпич. И главное — начали ту самую «тихую войну» с главным врагом мирного времени.

Дверь приоткрылась без стука. Вошла Катя. Она была в тёплом вязаном кардигане поверх платья, с чуть влажными волосами — видно, только что из душа. В руках — поднос с двумя кружками и небольшим, скромным пирогом, нарезанным на ломти.

— Я знала, что ты ещё здесь, — сказала она тихо, ставя поднос на край стола. — Андрей уснул. Читал про путешественников на Северный полюс и заснул на книге. Говорил, что когда вырастет, будет исследовать Арктику и лечить белых медведей.

Лев открыл глаза, улыбка тронула его губы.

— Медведей? Ну что ж, амбициозно. Легче, чем лечить академиков от высокомерия.

Катя села в кресло напротив, налила чай. Аромат — липовый, с мёдом.

— Итоги? — спросила она, отламывая маленький кусочек пирога. Пирог был с капустой.

— Итоги, — вздохнул Лев, проводя рукой по лицу. — Кирпич идёт. Сашка и Волков свою операцию провели чисто. Поставки обеспечены на 70–85 %, это больше, чем мы надеялись. Программа СОСУД запущена. Со скрипом, с сопротивлением, но запущена. Леша встроился. Не до конца, но он в процессе. Бакулев совершил прорыв, который войдёт в учебники. Формально — месяц удался.

— А неформально? — спросила Катя, пристально глядя на него.

Лев помолчал, глядя на спиральку дыма, всё ещё поднимающуюся из пепельницы.

— Неформально… устал. Чувствую, как эта тихая война высасывает силы иначе, чем война громкая. Там был понятный враг. Чёткие задачи: выжить, спасти, организовать. Здесь враг размазан. Он — в привычках, в традициях, в бюрократических бумажках, в нежелании людей думать о завтрашнем дне. С ним нельзя сразиться в открытом бою. Его нужно переубеждать. Постепенно, по капле. И непонятно, хватит ли жизни, чтобы увидеть результат.

Катя протянула ему кружку с чаем. Он взял, почувствовав тепло через фарфор.

— А Андрей сегодня сказал мне, — произнесла она задумчиво, — что хочет быть как дядя Лёша — сильным. И как ты — умным. Я сказала, что это непосильная задача для одного человека. Лучше быть просто хорошим человеком. А он ответил: «Мама, но папа же и сильный, и умный, и хороший». Вот.

Лев рассмеялся, коротко и искренне.

— Детская логика неопровержимая.

— Пока — нет, — улыбнулась Катя. — Но он растёт. Будет задавать больше вопросов. В том числе — о том, почему папа так много работает и иногда приходит домой, пахнущий не только лекарствами, но и… горем. От чужих болезней, от чужих смертей, от того, что не всех удаётся спасти.

Они помолчали. Тишина снова наполнила кабинет, но теперь она была не тяжёлой, а общей, разделённой.

— Мы справимся? — вдруг спросила Катя, глядя на него. Не как сотрудник — как жена. Как соратник, который тоже несёт на своих плечах груз этой «тихой войны».

Лев хотел ответить что-то ободряющее, штампованное. Но в этот момент на столе резко зазвонил телефон. Не обычный, а тот, что стоял отдельно — вертушка, прямой провод. Звонок был не таким, как у городского телефона — более настойчивым, резким.

Лев и Катя переглянулись. В таком телефоне звонили только из очень конкретных мест. Лев снял трубку.

— Слушаю.

Голос в трубке был знакомым. Низким, немного хрипловатым, с привычными интонациями человека, который говорит только по делу. Иван Петрович Громов.

— Лев Борисович, добрый вечер. Не помешал?

— Нет, Иван Петрович. Что случилось?

— По поводу комиссии. Подтвердили. Выезжают семнадцатого февраля. Утром. Состав: профессор Марков, как и ожидалось. С ним — два сотрудника из планово-экономического отдела Наркомздрава. Цель визита официально — «ознакомление с хозяйственной и научной деятельностью ВНКЦ 'Ковчег» в свете выделения средств на проект «Здравница». Ожидают полный отчёт о расходовании средств, планы, сметы. И… — Громов сделал едва заметную паузу, — особый интерес проявляют к вашим «нестандартным методикам организации быта и питания персонала». Говоря проще — к гидропонике и дрожжевому цеху. Вопросы будут задавать неудобные. Артемьев просил передать: будьте готовы. Марков — не дурак. И не друг.

Лев слушал, его лицо стало непроницаемым. Катя, видя его выражение, насторожилась.

— Понял, Иван Петрович. Спасибо за предупреждение. Будем готовы.

— Удачи, — сухо сказал Громов и положил трубку.

Лев медленно вернул трубку на рычаг. Звонок отзвучал в тишине.

— Комиссия? — тихо спросила Катя.

— Да. Семнадцатого февраля. Марков и два экономиста. Интересуются нашими сметами и… ОСПТ.

Катя закрыла глаза на секунду, потом открыла. В них не было страха. Было холодное, сосредоточенное понимание.

— Сталин лично дал ход «Здравнице». Берия курирует ОСПТ. Они не смогут просто так всё закрыть.

— Не смогут, — согласился Лев. — Но могут затянуть, забюрократизировать, урезать финансирование под благовидным предлогом «нецелевого использования». Могут начать проверки, которые парализуют работу на месяцы. Могут посеять сомнения в Москве. Репутация — штука хрупкая. Её легко подмочить, даже если ты прав. А Марков… он метит на пост директора всесоюзного кардиоцентра. Наша «Программа СОСУД» — прямой намёк, что такой центр нужен, но не под его руководством. Это конфликт интересов в чистом виде.

Он встал, подошёл к окну. Ночной «Ковчег» сиял, как и всегда. Островок света в тёмной, зимней стране.

— Отпуск кончился, — тихо сказал он, больше себе, чем Кате. — Тихая война с тихим износом сосудов — это была только разминка. Теперь в бой вступает живой, плотоядный бюрократ. Который тоже хочет «оздоровить» нашу систему — вырезать из неё всё живое, независимое, растущее. Всё, что не укладывается в его схемы и не сулит ему личной выгоды.

Катя подошла к нему, встала рядом.

— Что будем делать?

Лев повернулся к ней. На его лице не было ни паники, ни злобы. Была та самая усталая, твёрдая уверенность, которая появляется у хирурга, когда он видит на операционном столе не «сложный случай», а чёткую, пусть и опасную, патологию.

— Что всегда делаем. Готовимся. Собираем все бумаги, все отчёты, все акты выполненных работ. Готовим цифры по эффективности диспансеризации. Приводим в идеальный порядок гидропонику и дрожжевой цех. Предупреждаем Волкова и Семёнову — пусть будут начеку, но не лезут вперёд. И главное — готовимся к идеологической битве. Марков будет давить с позиции «кустарщины», «растраты средств», «отрыва от клинической практики». Мы должны будем ответить с позиции эффективности, научной обоснованности и — главное — результатов. Спасённых жизней, сохранённого здоровья, построенных корпусов.

Он взглянул на часы. Было уже поздно.

— Иди спать, Катюш. А я… я ещё посижу. Нужно продумать стратегию на день завтрашний.

Лев снова остался один. Достал чистый лист бумаги и начал писать. Не приказы, не отчёты. План. План обороны и контратаки. По пунктам.

1. Встреча комиссии. Место — не кабинет, а поликлиническое отделение, у стенда с результатами диспансеризации. Первый удар — цифрами. Показать проблему, которую они вскрыли.

2. Экскурсия. Ведом Сашкой. Показать стройплощадку «Здравницы», но не как хаос, а как отлаженный процесс. Кирпич, арматура, графики.

3. Демонстрация ОСПТ. Провести через гидропонику и дрожжевой цех, видимо Артемьев согласовал их посещение секретного отдела. Акцент на экономическую эффективность: снижение затрат на закупку продуктов, повышение автономности.

4. Круглый стол. С участием Жданова, Виноградова, Аничкова. Научное обоснование «Программы СОСУД». Превратить спор о деньгах в спор о методологии.

5. Личный разговор с Марковым. Если потребуется. Выяснить его истинные мотивы. Возможно, предложить компромисс? Нет. Компромисс с таким человеком — это поражение. Нужно искать его слабые места.

Лев писал, и по мере того как на бумаге возникали строчки, внутреннее напряжение начало спадать. Хаос угрозы обретал структуру. Враг обретал имя и предполагаемую тактику. А с врагом, которого понимаешь, можно бороться.

Он закончил, откинулся в кресле. Взгляд упал на пепельницу с окурком. «Катя права. Гипокрит. Учу других бросать, а сам…» Он резко толкнул пепельницу в сторону, к краю стола. Достал из кармана пачку «Беломора», посмотрел на неё, потом швырнул в урну. Пустая, театральная жестикуляция. Но начало.

Он потушил настольную лампу. В кабинете остался гореть только бра на стене, отбрасывая мягкий, рассеянный свет. Лев подошёл к окну, в последний раз сегодня глядя на свой «Ковчег».

«Иван Горьков боялся бы этого. Боялся бы этой системы, этого давления, этой вечной необходимости бороться не только с болезнями, но и с людьми, которые должны эти болезни лечить. Лев Борисов… просто принял это как данность. Как часть пейзажа. Как диагноз, который не вылечишь, но с которым можно жить, если постоянно принимать меры. Тихий износ. Он везде. В сосудах сотрудников. В отношениях между людьми. В механизмах государства. И лекарство от него только одно — постоянное, сознательное усилие. Работа. Изо дня в день. Без гарантий успеха. Но и без права на капитуляцию».

Завтра будет новый день. Новая работа. Новое сражение на чертеже их общей «Здравницы».