Врач из будущего. Мир

Глава 19 Электронный мозг и золотой слиток

Январь 1950 года встретил «Здравницу» колючим, пронизывающим ветром с Волги. Но холод, клубящийся над асфальтированными аллеями нового городка, был ничем по сравнению с ледяным сквозняком, дующим из Москвы — сквозняком большой политики, в фарватере которой теперь неумолимо плыл «Ковчег». Лев Борисов, стоя у окна своего кабинета, чувствовал этот сквозняк на своей спине — не как угрозу, а как данность, как параметр среды, вроде атмосферного давления. С ней нужно было работать.

Тревожный звонок от Громова пришёл неделю назад. Не про Маркова — того, казалось, на время утопили в бюрократической трясине собственных проверок. Звонок был о другом: по личному указанию «самого», в рамках стратегических программ по укреплению обороноспособности, «Ковчегу» выделялась «опытная вычислительная единица» для «апробации в решении народнохозяйственных задач».

За эвфемизмами угадывалась тяжёлая, капризная и абсолютно бесполезная на первый взгляд вещь — одна из первых советских электронно-вычислительных машин. Просто так, для экспериментов, такие штуки не раздавали. Это был очередной тест. На лояльность, на полезность, на способность переварить и применить самый передовой, а потому и самый подозрительный с точки зрения идеологии продукт науки. «Принимай, Лев Борисович, и выжми из этого монстра пользу, — сухо заключил Громов. — Чтобы оправдать расходы. И чтобы у некоторых товарищей не возникло вопросов, зачем врачам военная игрушка».

И вот сегодня, на рассвете, к отдельным воротам «Здравницы», тем, что вели в новый, ещё не до конца заселённый исследовательский корпус физиков и радиоэлектронщиков, подали состав. Под бдительным присмотром Ивана Петровича Громова и усиленного наряда внутренней охраны началась разгрузка. Лев наблюдал с крыльца, закутавшись в шинель.

Выносили не ящики — выносили куски будущего, тяжёлого, хрупкого и дымящегося на морозе дыханием десятков грузчиков. Стойки из некрашеного металла, тугие жгуты проводов в хлопчатобумажной оплётке, и главное — деревянные решётчатые короба, в которых, уложенные в стружку, мерцали грушевидные стеклянные баллоны с серебряными цоколями. Электронные лампы. Шесть тысяч штук. Сердце машины, её нервные клетки, каждая из которых могла быть либо «да», либо «нет». Весь этот груз на двух грузовиках, под брезентом, вёз из Киева не просто прибор. Вёз принципиально новую логику. Логику, против которой инстинктивно восставал мозг, привыкший к скальпелю, фонендоскопу и запаху хлорки.

— Ну и чудовище, — рядом с Львом возник Сашка, морща нос от холода. — Ползала занимать будет. И свет, наверное, жрёт, как целый цех.

— Не просто жрёт, — отозвался Крутов, инженер, чьи глаза горели религиозным восторгом. — Двадцать пять киловатт, я спрашивал! Целую подстанцию под неё тянуть! Но вы понимаете, Лев Борисович, это же целый мозг! Из стекла и металла! Она думать может!

— Думать? — фыркнул Лев, но беззлобно. В голосе Крутова слышалось то же, что он когда-то ловил в голосе Миши Баженова, объяснявшего синтез пенициллина. Голос первопроходца, увидевшего землю обетованную. — Пока что она умеет только очень быстро складывать и умножать. И то, если не сгорит.

Через три дня, в просторном, специально подготовленном зале с усиленными бетонными полами и кабельными каналами, «чудовище» собрали. МЭСМ — Малая Электронная Счётная Машина. Она и вправду занимала около шестидесяти квадратных метров: ряды серых шкафов с частоколом ламп, мерцающих оранжевым теплом, пульт управления с тумблерами и штекерными панелями, ленточные перфораторы и считыватели. Воздух гудел низким, напряжённым гулом трансформаторов и пах жжёной пылью.

Лев созвал в зал ключевых заведующих. Реакция была предсказуемой. Юдин, скрестив руки на груди, смотрел на машину, как на дорогую, но бессмысленную абстракцию.

— И на что эта шкатулка с лампочками нам, Лев Борисович? Диагнозы ставить по миганию? Температуру мерять?

Виноградов мрачно кивал, в его взгляде читалось: «Очередная блажь, отвлекающая от реальных больных».

Катя, напротив, подошла ближе, изучая перфоратор.

— Сводные отчёты, — тихо сказала она, больше себе. — По тысячам пациентов. Динамика давления, пульса, анализов. Не за неделю — за минуты.

Леша стоял чуть в стороне. Его взгляд, отточенный фронтом и работой в атомном проекте, оценивал машину иначе: вычислитель траекторий, взломщик шифров. Он молчал, но Лев видел, как тот мысленно примеряет этот инструмент к своим задачам — к расчётам допустимых доз радиации, к прогнозам отдалённых последствий.

— Коллеги, — голос Льва прозвучал чётко, перекрывая гул. — Эта машина не ставит диагнозы. Она ищет закономерности. Вы три года скрупулёзно заполняете карты диспансеризации. Тысячи цифр: возраст, давление, холестерин, стаж, цех, даже примерный рацион. Глаз человека в этом море данных видит очевидное: повышенное давление у пожилых. Но он не увидит, почему у тридцатилетних в литейном цехе давление выше, чем у их ровесников в механическом, при одинаковом шуме и вибрации. Человек не увидит. А она — может. Наша задача — не заменить себя этой железкой. Наша задача — научить её задавать правильные вопросы. И слышать ответы.

Ведущий инженер, присланный с машиной, молодой, с усталым лицом и твёрдым рукопожатием, подтвердил: да, машина потребляет до 25 киловатт. Да, лампы перегорают десятками в день, их нужно постоянно менять. Да, программирование — это не написание текста, а ручная коммутация десятков проводов на панели, установка тумблеров, создание «пути» для тока, который и будет программой. Первую, тестовую задачу они заложат сами: расчёт простой статистики по гипертоникам, разбивка по возрастам. Результат — через неделю, если повезёт.

Расходились в сомнениях. Лев остался в зале один, слушая мерный гул и тихое потрескивание ламп. Иван Горьков из 2018 года лихорадочно вспоминал обрывки знаний: «big data», «нейросети», «искусственный интеллект». Всё это начиналось вот с этого — с горячего, ненадёжного, но уже мыслящего монстра из стекла и металла. Он положил руку на тёплый металл шкафа. «Ну что, брат, — мысленно обратился он к машине. — Попробуем? Ты — искать закономерности. Я — защищать тебя от тех, кто эти закономерности боится».

Семь дней в вычислительном зале стояла атмосфера поля боя. Инженеры, включая самого Крутова, дежурили посуточно, вооружившись тестерами и коробками запасных ламп. Воздух раскалялся до тридцати пяти градусов; чтобы охладить машину, держали нараспашку все форточки, и на морозный ветер из окон наплывали волны горячего, пропахшего озоном воздуха. Машина то оживала, выдавая на перфоленте ряды цифр, то капризно гасла, заставляя искать одну перегоревшую лампу среди шести тысяч. Это была алхимия, где логика встречалась со слепым случаем.

И вот, на восьмой день, перфолента с готовыми результатами легла на стол перед Львом, Катей, Мясниковым и Виноградовым. Простая таблица: распределение случаев стойкой гипертонии по возрастам и производственным цехам. Большинство цифр были предсказуемы: рост с возрастом, повышенные показатели в «горячих» и шумных цехах. Но одна строка резала глаз. Цех № 3, химический синтез промежуточных продуктов. Рабочие 30–40 лет. Уровень гипертонии — на 15 % выше, чем в других цехах с аналогичными условиями труда. Выброс. Аномалия. Та самая закономерность, которую человеческий глаз пропустил бы как статистический шум.

— Что за чертовщина? — пробормотал Мясников, вглядываясь в цифры. — Цех не самый вредный по парам. Шума среднего. Почему?

— Потому что мы искали не там, — сказал Лев. Он уже смотрел не на таблицу, а в окно, в сторону промзоны «Ковчега». — Мы искали причину во внешней среде. А она, возможно, в привычке. Катя, срочная выездная проверка. Возьми терапевтов, поговори с людьми, с фельдшером цеха. Узнай всё. Что пьют, что едят, во что верят.

Расследование заняло сутки. Ответ оказался одновременно простым и идиотским. В цехе № 3 из-за несовершенства старой системы вентиляции было стабильно жарко, особенно у реакторов. Рабочие потели. Кто-то когда-то пустил «знахарский» слух, что с потом из организма уходит «жизненная соль», и её нужно восполнять. И они восполняли. Не просто подсоленной водой, а концентрированным, почти медицинским 0.9 % раствором натрия хлорида. Гипертоническим раствором. Они добровольно, ежедневно, годами вливали в себя ударные дозы соли, провоцируя гипертензию и убивая почки.

Мини-победа была стремительной и наглядной. Лев лично вышел на трибуну перед сменой цеха № 3. Без упрёков, на чистом, грубоватом языке производства: «Ребята, вы себя травите почём зря. Ваша „целебная“ соль — это яд для сосудов. С сегодняшнего дня — только подсолённая вода, вполовину слабее. И вентиляцию чиним в первую очередь». Скептические взгляды врачей, наблюдавших за экспериментом, поугасли. Жданов, изучавший итоговый отчёт, покачал головой: «Находка, Лев Борисович. Не медицинская даже. Социологическая. Но машина её высветила. Интересно…»

Первый рубеж был взят. Электронный мозг доказал, что он может быть не просто калькулятором, а детектором, высвечивающим скрытые связи между условиями жизни и болезнью. Скептицизм не исчез, но отступил, уступив место настороженному любопытству. Война за будущее данных началась с этой маленькой, но осязаемой победы над человеческим невежеством.

Февраль принёс в «Ковчег» не весну, а новую, на этот раз идеологическую инфекцию. На очередном Учёном совете, после обсуждения рутинных вопросов, слово взял Дмитрий Аркадьевич Жданов. Его лицо было озабоченным.

— Коллеги, получил информацию от наших зарубежных корреспондентов. На Западе, прежде всего в США, набирает хождение новая… мода. Речь идёт о мегадозах витамина С. Её популяризатор, некий Лайнус Полинг, утверждает, что аскорбиновая кислота в граммовых дозах является панацеей — от сезонных простуд до онкологических заболеваний. В прессе начинается шумиха. Ожидаю, что волна докатится и до нас. Уже слышны робкие голоса: «Почему у нас нет такого чудо-средства?».

В зале повисло молчание, которое первым нарушил Владимир Никитич Виноградов. Он не просто скептически хмыкнул, а ударил кулаком по столу, заставив вздрогнуть графин с водой.

— Шарлатанство! Очередная «панацея», как когда-то радиоактивная вода или ртутные пилюли! Наука катится в пропасть, подменяясь рекламой! Мы должны дать самый резкий отпор!

Александр Леонидович Мясников, новый глава кардиологического направления, отреагировал сдержаннее, но суть была той же.

— Витамины — важнейший фактор. Бери-бери, цинга, пеллагра — болезни дефицита, изучены и побеждены. Но лечить всё подряд аскорбинкой… Это профанация. Нужны строгие, контролируемые исследования, а не истерия в бульварных журналах.

Лев наблюдал за дискуссией, чувствуя, как в нём борются два существа. Иван Горьков, помнивший конец XX века, знал: мегадозы витамина С так и не стали панацеей, но миф о них оказался невероятно живуч, породив многомиллиардную индустрию БАДов. Лев Борисов помнил Полинга, но тот выдвинул эту гипотезу лишь в 1970… Он должен был убить этот миф в зародыше, здесь, в 1950 году. И сделать это не запретом — запреты только разжигают интерес, — а другим, более сильным нарративом. Нарративом разума.

Он поднялся. Разговор мгновенно стих. Авторитет «дважды Героя», генерала, который только что доказал эффективность странной машины, был непререкаем.

— Коллеги, разрешите внести ясность, опираясь на доступные нам, врачам, факты, — начал он спокойно. — Витамин С, или аскорбиновая кислота — это кофактор. Вещество, необходимое для протекания множества биохимических реакций. Ключевое слово — «необходимое». Но не «в любых количествах». Он водорастворимый. Почки здорового человека устроены мудро: они забирают из крови ровно столько, сколько нужно организму на данный момент. Всё остальное — безжалостно выводят. Если дать здоровому человеку не сто миллиграммов, а целый грамм аскорбинки, что мы получим? Ярко-жёлтую мочу, окрашенную продуктами распада витамина. И всё. Деньги и ресурсы, выброшенные на ветер. Организм — не склад, куда можно бесконечно грузить одно и то же.

Он сделал паузу, давая мыслям врачей догнать его слова.

— Но это ещё полбеды. Есть работы, полузабытые, 30-х годов. Сверхдозы аскорбиновой кислоты могут провоцировать образование оксалатных камней в почках. Могут нарушать всасывание другого жизненно важного витамина — B12. Мы в погоне за мифическим «усилением иммунитета» рискуем получить реальных больных с почечной коликой или пернициозной анемией. Мы не лечим, коллеги. Мы в таком случае калечим. И делаем это под соусом «передовой науки».

Лев обвёл взглядом зал, видя, как меняются выражения лиц. От гневного неприятия — к сосредоточенному размышлению.

— Наша задача, как ведущего научного учреждения страны, — не гоняться за зарубежными «панацеями». Наша задача — искать причинно-следственные связи. Почему в цехе № 3 гипертония? Потому что люди пьют солевой раствор по невежеству. Почему в северных посёлках зимой была цинга? Потому что в диете не было источника витамина С. Вот реальные задачи! И наша новая машина — он кинул взгляд в сторону вычислительного зала — должна помочь нам находить именно такие, реальные, а не выдуманные причины болезней. А не продавать населению, простите за грубость, дорогую мочу.

В зале раздался сдержанный, понимающий смех. Даже Виноградов не смог сдержать лёгкой ухмылки. Жданов кивал.

— Следовательно, — продолжил Лев, — я предлагаю Совету принять решение. Любое новое средство, метод, диета, претендующие на широкое внедрение, должны в обязательном порядке проходить апробацию в «Ковчеге» по определённой схеме. Создаются две равные группы пациентов. Одна получает исследуемое средство. Другая — внешне неотличимую «пустышку», плацебо. Ни врачи, ведущие наблюдение, ни сами пациенты не знают, кто что получает. Это исключает субъективность, самовнушение, «эффект заботы». Только так мы можем отделить реальный эффект препарата от шума и домыслов.

Так, в феврале 1950 года, в стенах Всесоюзного научно-клинического центра, была заложена методологическая основа того, что много позже назовут доказательной медициной. Не в виде сухого приказа, а как живая, насущная необходимость защитить пациентов от шарлатанства, а науку — от профанации. Лев, выходя из зала, чувствовал странную усталость. Он не изобрёл ничего нового. Он лишь принёс в эту эпоху щит из будущего. Щит из принципов, который должен был защитить «Ковчег» и его пациентов от эпидемий глупости, всегда следующих за эпидемиями страха.

Апрель 1951 года. Война в Корее раскачивала маятник холодной войны, в «Ковчеге» кипела рутинная работа, а Лев Борисов, казалось, погрузился в управление этим сложнейшим механизмом. Но покой был обманчив. Система, частью которой он был, никогда не забывала своих должников и никогда не дарила подарков просто так.

Поздний вечер. Лев дописывал резолюцию на отчёте о ходе испытаний полимерных шовных материалов, когда дверь в кабинет открылась без стука. На пороге стоял генерал Алексей Алексеевич Артемьев. Его лицо, обычно выражавшее лишь холодную служебную внимательность, было напряжённым, почти мрачным. В руке он держал чёрный дипломат из толстой, потёртой кожи.

— Лев Борисович, — голос был низким, без эмоций. — Прерву. Дело не терпит.

Он вошёл, щёлкнул замком, поставил дипломат на стол Льва с глухим, тяжёлым стуком. Звук был не бумажный. Металлический.

— Операция «Клад». Высшая степень секретности. Часть активов Третьего рейха, которые искали с сорок четвёртого, найдены. Не всё, конечно. Но… достаточно, около семиста тонн. По документам это золотые слитки, конфискованные у того самого «окончательного решения». Их ждёт Гохран. Бюджет.

Артемьев сделал паузу, его глаза, холодные и проницательные, впились в Льва.

— Но есть нюанс, Борисов. Нашли мы их… ориентируясь на ваши старые карты. На те самые намёки, которые вы дали Громову ещё весной сорок пятого, после Победы. Формально — заслуга органов, их оперативная работа. Неформально… — он слегка откашлялся. — Долг есть долг. Моя личная репутация — в том, что долги отдаются. Поэтому…

Он щёлкнул замочками дипломата, откинул крышку. Внутри, в ложементе из чёрного сукна, лежал брусок тусклого, глубокого жёлтого цвета. Золотой слиток. Рядом — тонкая картонная папка.

— Десять таких. Этот — для наглядности. Остальные девять — в надёжном месте, координаты в папке. Не для тебя лично, Борисов. Для твоего «Ковчега». Официально этого золота не существует. Ни в одной ведомости, ни в одной смете. Решай, на что потратить. Но, — Артемьев поднял палец, и в его глазах вспыхнул тот самый стальной огонёк стратега, — умно. Чтобы отдача была. И чтобы ни одна живая душа, даже под пыткой, не смогла узнать, откуда. Схема обналички через сеть внешнеторговых операций, явки, пароли — всё там же. Один слиток — двенадцать с половиной килограммов. Считай сам.

Лев не дышал. Он смотрел на слиток, и его сознание раздваивалось. Одна часть, врачебная, автоматически прикидывала: двенадцать с половиной килограммов — вес взрослого ребёнка. Другая часть, стратегическая, лихорадочно переводила: это сотни тысяч, если не миллионы полновесных рублей. Сумма, несопоставимая ни с какими официальными ассигнованиями. Кладезь. И адская ловушка.

Артемьев, словно читая его мысли, кивнул.

— Риск? Да. Колоссальный. Но и возможность — соответствующая. Ты умеешь находить нестандартные ходы, Борисов. Вот тебе ресурс для самого нестандартного. Используй. Отчитаешься мне лично, когда будет результат. Не деньгами — делом.

Он резко закрыл дипломат, щёлкнул замками.

— Долг возвращён. Дело закрыто. Меня здесь не было, как и этого разговора.

Генерал развернулся и вышел так же бесшумно, как и появился. Лев остался один в тишине кабинета, в сиянии настольной лампы, падавшем на чёрную кожу дипломата. Он медленно открыл его снова, взял слиток в руки. Холодный. Невероятно плотный, тяжёлый, податливый. В его ладонях лежал сгусток абсолютной, внеисторической ценности. И абсолютного, исторически конкретного проклятия. Символ миллионов загубленных жизней, переплавленных в безликую меру стоимости. И шанс. Единственный шанс влить в науку чистые, ничем не обусловленные ресурсы, минуя комиссии, сметы, дурацкие вопросы Марковых и прочих.

Он положил слиток обратно, закрыл дипломат, задвинул его в сейф. Руки слегка дрожали. «Превратить смерть в жизнь, — пронеслось в голове. — Самый чёрный алхимический акт. Или самый светлый?» Ответа не было. Была только тяжёлая, холодная ответственность, вручённая ему в этот вечер вместе с чёрным ящиком. Он вышел на балкон. Внизу, в тёмных очертаниях «Здравницы», горели окна лабораторий и палат. Островок разума и милосердия. Теперь ему предстояло удобрить этот островок золотом, добытым из самой бездны человеческого безумия. Он закурил, вдыхая резкий весенний воздух. Покой закончился. Начиналась самая сложная часть игры.

Совещание, которое Лев собрал через три дня, было самым секретным за всю историю «Ковчега». В его кабинете, с зашторенными окнами и проверкой на подслушивающие устройства, которую провёл лично майор Волков (его Лев счёл необходимым посвятить в часть правды), собрались пятеро: Катя, Сашка, Миша Баженов, Крутов и Жданов (Лёшка был в командировке). На столе лежал не слиток, а только папка с расчётами и схемами из дипломата Артемьева.

Лев изложил суть, опустив источник, но не скрывая масштабов: в их распоряжении оказался «внесистемный фонд», эквивалентный миллионам рублей. Задача — выработать стратегию инвестирования, которая даст максимальный прорывной эффект для «Ковчега» и при этом не вызовет лишних вопросов.

Первым заговорил Жданов, научный руководитель.

— Дефицитное импортное оборудование. Скажем, спектрофотометры последней модели. То, что у нас либо не делают, либо делают кустарно. Можно заказать через «Внешторг» по каналам Артемьева. Это сразу поднимет уровень исследований в химии и биохимии на мировой уровень.

Сашка, прагматик до мозга костей, покачал головой.

— Оборудование — хорошо. Но оно стоит, ломается, требует запчастей. Я предлагаю вложиться в инфраструктуру. Построить ещё один жилой корпус для молодых специалистов. Или новую столовую с современным кухонным блоком. Это повысит качество жизни, снизит текучку. Долгосрочная, но надёжная инвестиция в людей.

Все смотрели на Мишу Баженова. Химик-гений молчал, что-то чертя на листке бумаги. Он был сосредоточен, почти отрешён. Наконец, он отодвинул листок к Льву. Там были не формулы, а схематические рисунки: шарнир, похожий на тазобедренный сустав, отрезок трубки, стилизованный сердечный клапан, прозрачная пластина.

— Материалы, — тихо сказал Миша. — Не оборудование и не дома. Материалы будущего, Лев. Полиэтилен. Полипропилен. Полиметилметакрилат — оргстекло. Лёгкие, химически стойкие, биологически инертные. Для искусственных сосудов. Для клапанов сердца, которые не будут разрушаться в крови. Для протезов суставов, которые не нужно менять каждые пять лет. Для жёсткой упаковки стерильных инструментов. Но… — он ткнул пальцем в центр своего рисунка. — Для этого нужна не просто химия. Нужна кристаллография. Нужно понимать, как выстраиваются макромолекулы в пространстве, от чего зависит их прочность, гибкость, устойчивость. Нужен не прибор. Нужен целый институт. Лаборатория структурного анализа.

В комнате повисла тишина. Жданов смотрел на Баженова с растущим интересом. Сашка хмурился, пытаясь оценить практическую пользу. Катя первая задала вопрос:

— Кто этим занимается? В Союзе?

— Школа Китайгородского, — тут же ответил Жданов. — Алексея Ивановича, в Москве. Они лучшие, но это фундаментальная наука, далёкая от клиники.

— Значит, нужно её приблизить, — сказал Лев. Решение созрело в нём мгновенно, выкристаллизовалось из доводов каждого. — Деньги делятся. Семьдесят процентов — на создание при «Ковчеге» лаборатории структурного анализа и синтеза полимеров. Фактически, зародыш нового НИИ. Дмитрий Аркадьевич, ваша задача — выйти на Китайгородского, предложить его школе филиал здесь, в «Здравнице». Оборудование, штат, жильё, полная свобода в фундаментальных исследованиях, но с чётким прикладным вектором: медицинские материалы.

Жданов кивнул, глаза его загорелись.

— Двадцать процентов, — продолжил Лев, глядя на Сашку, — твой «чёрный фонд». Для чрезвычайных закупок дефицита, в том числе и через те самые каналы «Внешторга». Резина, спец испытания, редкие реактивы. Всё, что нужно здесь и сейчас, но нельзя получить в срок по бюрократическим каналам.

— Десять процентов, — он обвёл взглядом всех, — на премиальный фонд. Но не просто так. Через систему рационализаторских предложений, с официальным оформлением. За прорывные работы, за патенты, за внедрение. Легализуем часть средств, поднимаем дух и даём реальную мотивацию.

Через месяц, в ещё пахнущем свежей штукатуркой крыле нового исследовательского корпуса, Лев и Миша Баженов стояли в пустом, залитом светом помещении.

— Вот здесь, — Миша показывал на чертёж, разложенный на подоконнике, — поставим рентгеновский дифрактометр. Здесь — установки для синтеза. Через пять лет, Лева, если кристаллографы помогут нам понять архитектуру молекул… — он достал из кармана халата грубоватую, выточенную модельку. — Прототип головки бедренной кости. Не металлической. Полимерной. Лёгкой, прочной, идеально совместимой.

Лев взял модельку в руки. Она была тёплой, почти живой. Он посмотрел на станки, которые начинали завозить в цех, на пустые пока стеллажи.

— Это мост, Миш. Из сегодня в завтра. Из золота, оплаченного смертью, — в жизнь, которую можно будет выточить из пластика. Строй.

Декабрь 1951 года. «Ковчег» жил в предновогодней суете, но для Льва главным событием стала не подготовка к празднику, а отчёт, который лёг на его стол. За полтора года МЭСМ, научившаяся работать более-менее стабильно, обработала данные всех двадцати тысяч пациентов, прошедших через диспансеризацию и лечение. Группа первых «медиков-программистов», с грехом пополам освоивших трёхадресную систему команд машины, выловила из моря цифр десятки корреляций. Многие были ожидаемы. Но одна — ошеломила.

Лев, Катя и Мясников смотрели на итоговую диаграмму. Сильнейшая статистическая связь прослеживалась не между возрастом и холестерином, и не между курением и давлением. Она была между частым, регулярным потреблением тушёнки — дешёвого, калорийного, вездесущего армейского пайка — и ранним, агрессивным атеросклерозом у мужчин в возрасте 40–50 лет. Ветеранов. Рабочих. Тех, кто в войну выжил на этой тушёнке, а после — просто не мог от неё отказаться, по привычке, по бедности, по доступности.

— Объяснение? — спросил Мясников, вглядываясь в цифры.

— Жир, — отчеканила Катя. — Насыщенные жиры животного происхождения. И соль. В промышленных консервах её всегда с избытком для сохранности. Двойной удар по сосудам: лишний холестерин для бляшек и натрий для спазма и гипертензии. Они не просто едят. Они годами травят себя фронтовыми запасами.

Это было открытие, которое не требовало сложных внедрений. Оно требовало изменения привычек. На базе «Ковчега» срочно разработали и разослали по подшефным заводам и совхозам программу «Здоровое сердце». Не лекции о вреде, которых никто бы не слушал. Конкретные предложения: частичная замена тушёнки в рационе рабочих столовых на рыбные консервы (хотя бы те же шпроты), на бобовые, на увеличение порций дешёвой сезонной капусты и моркови.

Экономический эффект — снижение инвалидности, сохранение трудовых ресурсов — был отсроченным, но Лев уже видел его. Это была победа. Победа холодного, машинного разума над слепой инерцией.

Триумф длился недолго. Вечером того же дня, когда Лев собирался домой, к нему в кабинет вошёл майор Пётр Сергеевич Волков. Его лицо было серьёзным, но без обычной для «бериевца» скрытой угрозы. Скорее, с предупреждением.

— Лев Борисович, присаживайтесь. Неофициально. На вас вышли анкетные данные.

Лев насторожился.

— Какие данные?

— Не ваши личные. Данные о вашей деятельности. Вашу машину, ваши «статистические выкрутасы» заметили. Не здесь, в Куйбышеве. В Москве. В определённых кабинетах на Старой площади. Люди, для которых любая объективная цифра — угроза, если она не подтверждает генеральную линию. А ваши цифры о тушёнке… они ставят под сомнение качество работы целой отрасли пищепрома. И это цветочки.

Волков придвинулся ближе, понизив голос.

— Готовится статья. В одном из идеологических журналов. Название рабочее: «Кибернетика — продажная девка империализма». Ваша МЭСМ для авторов — идеальная мишень. Дорогая, западная по духу (хотя и наша, киевская), непонятная, подменяющая живого человека, партийное чутьё — мёртвой математикой. Они объявят её идеологической диверсией. И вас — либо жертвой, либо соучастником. Будьте готовы, Лев Борисович. Война за будущее, которое вы строите, входит в новую фазу. Они будут бить не по «Здравнице», которую уже не тронуть. Они будут бить по её мозгу. По самой идее, что будущее можно просчитать.

После ухода Волкова Лев долго сидел в темноте, затем спустился в вычислительный зал. Дежурный инженер, увидев его, хотел включить свет, но Лев остановил его жестом. «Я просто посижу».

Он остался один в гудящей, дышащей теплом тишине. В полумраке мерцали шесть тысяч точек — лампы МЭСМ. Рядом на столе, под стеклом, лежала диаграмма о вреде тушёнки и… последний, десятый золотой слиток, который он приберёг на самый чёрный день. Символы двух битв: одной — выигранной, против болезни и невежества; другой — только начинающейся, против системы, патологически боявшейся любого неподконтрольного знания.

Он смотрел на мигающие лампы, слушая их ровный гул. Он создал слишком мощные инструменты. Инструменты, которые видели правду. И теперь за эту правду, за само право её искать, предстояло драться с новым, самым беспощадным врагом — с догмой, прикидывающейся истиной. Лев потянулся к главному рубильнику, но не выключил машину. Он лишь приглушил свет на пульте, оставив в зале слабое свечение контрольных лампочек — словно звёзды над тихим, невидимым, но уже объявленным фронтом.