Врач из будущего. Мир

Глава 2 Новый старый мир ч. 2

Вечернее солнце, уже не светлое, а густое, медовое, протягивало косые лучи через кабинет, упираясь в стопку журналов на краю стола. Лев сидел один, и перед ним снова лежал раскрытый «Медицинский работник». Теперь он читал статью не как врач, а как стратег, выискивая слабые места, подтексты, расставленные ловушки.

«…недопустимость подмены фундаментальных научных подходов…» — это протокольная фраза, за которой всегда прячется страх перед новым. «Вред самодеятельного конструирования… без должных испытаний» — удар по Крутову и его мастерским. А самое гадкое — «сомнительные проекты по так называемой превентивной терапии». Это уже не критика метода, это подкоп под саму идею. Если профилактику объявят «сомнительной», можно похоронить не только «СОСУД», но и все будущие программы: скрининги, диспансеризацию, всё, что выходит за рамки лечения уже больного человека. Ведь Лев прекрасно помнил похожие эпизоды ученых, в той, другой истории.

Лев откинулся на спинку кресла, закрыв глаза. Перед внутренним взором всплыло лицо Маркова — не настоящее, которое он никогда не видел, а собирательный образ. Узкие губы, подозрительные глаза за стёклами очков, аккуратная бородка клинышком. Человек-система, человек-вето. Такие не создавали «Ковчегов». Они приходили потом, когда всё уже построено, и начинали измерять высоту потолков, тыкать пальцем в несоблюдённые параграфы и требовать, чтобы творческий хаос привели в соответствие с их убогими схемами.

Раздражение, первоначально острое, переплавилось в холодную, тягучую злость. Но и её он отодвинул в сторону. Злость — плохой советчик в бюрократической войне. Здесь нужны были факты, связи, и правильные ответные ходы.

Он снова взял трубку ВЧ-связи. Второй раз за день.

— Сашка, слушай. Помимо связей, узнай, есть ли у Маркова собственные амбициозные проекты, которые он продвигает. Что-то, на что он запрашивал финансирование и не получил. Или что-то, где наша «Здравница» или кардиопрограмма могут ему мешать. Ищи конфликт интересов. Не личный — профессиональный.

Из трубки донёсся довольный голос Александра Михайловича:

— Уже копаю в эту сторону, Лёва. Мужичок, оказывается, не так прост. Руководит комиссией по распределению средств на капитальное строительство медобъектов в Наркомздраве. И есть слушок, что он сам метит на пост директора нового всесоюзного кардиоцентра, который только в планах. Твой «СОСУД» ему, как кость в горле. Если мы тут своё наладим, про его центр могут и забыть.

Лев тихо свистнул. Вот оно. Всё вставало на свои места. Это была не просто принципиальная позиция консерватора. Это была борьба за ресурсы, за влияние, за место под солнцем. Марков видел в «Ковчеге» не коллегу, а конкурента. И конкурента опасного — того, кто уже всё построил и работает, пока другие только чертят планы.

— Понятно, — сказал Лев. — Значит, наша задача — не дать ему превратить «ознакомительную» комиссию в суд над нашими методами. Готовь справки по эффективности наших аппаратов: статистику выживаемости после операций с лапароскопией, цифры по «Волне-Э1». Всё, что можно измерить в процентах и спасённых жизнях. На абстрактные рассуждения об «академичности» мы ответим конкретными цифрами. Можешь взять у Кати бумаги для той комиссии летом.

— Будет сделано, — уверенно ответил Сашка. — А по «Здравнице»? Если он в строительной комиссии…

— Это отдельный разговор, — перебил Лев. — Пока не будем высовываться. Пусть думают, что это далёкая перспектива. Сосредоточимся на защите того, что уже работает.

Он положил трубку. Кабинет погрузился в тишину, нарушаемую лишь тиканьем настенных часов. Лев потянулся к блокноту, где вел список «несрочных, но важных» задач. Вывел аккуратным почерком: «1. Подготовить контрдоводы Маркову. 2. Ускорить клинические испытания низкодозового аспирина. Нужны результаты к весне».

Он чувствовал усталость, давившую на плечи, но вместе с ней — и знакомое, почти азартное напряжение. Опять игра. Опять битва. Только поле другое. Но правила, судя по всему, всё те же: победит не тот, кто прав, а тот, кто окажется умнее, хитрее и чья статистика будет убедительнее на бумаге. Он взглянул на портрет Сталина в углу кабинета. Холодные, тяжёлые глаза смотрели на него с невозмутимостью истукана. Что ты думаешь обо всём этом, отец народов? — пронеслось в голове Льва. Видишь ли ты полезный инструмент или слишком самостоятельную деталь в своём механизме?

Ответа, конечно, не последовало. Только тиканье часов, отсчитывающих время до прибытия комиссии.

Ночь в «Ковчеге» имела свой, особый ритм. Дневная суета затихала, свет в большинстве окон гас, и главный корпус превращался в тёмный монолит, заполненный лишь редкими жёлтыми точками дежурных отделений. В эти часы звуки были приглушёнными, но оттого более чёткими: скрип колёс одинокой каталки, сдержанный разговор медсестёр у поста, прерывистый стон из палаты.

Лев, сменив китель на простой хирургический халат, вошёл в предоперационную третьей операционной. Воздух здесь был густой, пропитанный запахом мыла, спирта и стерильного пара. Он подошёл к раковине, где уже стояла хирургическая сестра Мария Игнатьевна, склонившись над толстой щёткой.

— Ночной улов, Лев Борисович? — спросила она, не глядя, узнав его по шагам.

— Аппендицит, кажется, неосложнённый. Молодой парень. Давайте готовить.

Он открыл кран, и сильная струя горячей воды ударила в стальную раковину. Взял свою личную, с костяной ручкой, хирургическую щётку и подставил руки под воду. Движения были автоматическими, отработанными за сотни таких же подготовок. Мыло, жёсткая щетина, тщательная обработка каждого миллиметра кожи, особенно вокруг ногтей и в межпальцевых промежутках. Потом спирт. Он окунул руки в металлический тазик с 70 % раствором, чувствуя знакомое, едкое холодное жжение. Кожа на руках, давно потерявшая всякую чувствительность к таким процедурам, всё же отозвалась лёгким стягиванием.

Одноразовых перчаток нет. Снова нет. Всегда нет, — думал он, разглядывая свои пальцы, покрытые сетью мелких трещин и ссадин от постоянного контакта с агрессивными антисептиками. Резина. Латекс. Поливинилхлорид. Всё это где-то там, в будущем, налажено конвейерное производство. А здесь… Он мысленно добавил в свой бесконечный список: «Обсудить с Баженовым и Крутовым: исследовать фенолформальдегидные смолы. Нужен эластичный, прочный, стерилизуемый материал. Хотя бы для начала — для хирургов. Снизит риск инфицирования ран».

— Готовы, — сказала Мария Игнатьевна, подавая ему стерильное полотенце. Лев тщательно вытер руки, двигаясь к операционному столу.

В операционной уже царила деловая, сосредоточенная атмосфера. На столе под простынёй лежал юноша лет восемнадцати. Его лицо было бледным, покрытым испариной, но глаза смотрели ясно и с доверием — видимо, спинальная анестезия уже сделала своё дело, убрав боль, но оставив сознание.

У изголовья возилась анестезиолог — капитан медицинской службы Анна Петровна, женщина лет тридцати с острым, умным лицом. Она проверяла подключение пациента к примитивному, но надёжному аппарату для контроля пульса и дыхания — ещё одно детище крутовских мастерских.

— Ну как наш герой? — спросил Лев, подходя.

— Давление стабильное, пульс немного учащён, но в норме. Дышит сам, — отчеканила Анна Петровна. — Спинальная анестезия на уровне Th10. Чувствительность ниже пупка отсутствует. Готов к вашим манипуляциям, товарищ генерал.

— Анна Петровна, мы же договорились, — вздохнул Лев, принимая от сестры скальпель. — В операционной я — просто оперирующий хирург.

— Привычка, Лев Борисович, — она чуть усмехнулась. — Сложно забыть, что твой начальник режет пациенту живот. Расслабляйся, я слежу.

Лев кивнул и перенёс взгляд на операционное поле, которое уже обработали и обложили стерильным бельём. Классическая точка Мак-Бернея. Он сделал небольшой, всего около трёх сантиметров, разрез кожи и подкожной клетчатки. Кровотечение было минимальным. *Точка Мак-Бернея, это место наибольшей болезненности при остром аппендиците

— Электронож, — попросил он, и сестра вложила в его руку ручку с петлёй. Лёгкое шипение, запах палёного белка — и сосуды коагулированы. Дальше — апоневроз. Его он рассек острыми ножницами.

— Крючки.

Мария Игнатьевна и ассистент-ординатор аккуратно развели края раны.

— Теперь главное, — тихо сказал Лев, и в его голосе прозвучали нотки того азарта, который испытывает учёный перед демонстрацией своего изобретения. — Подайте лапароскоп.

Сестра подала ему металлический цилиндр длиной около тридцати сантиметров и толщиной с палец. На одном конце — окуляр, на другом — система линз и маленькая, но яркая лампочка накаливания, питающаяся от переносного аккумулятора. Аппарат был тяжёлым, неудобным, но это был прорыв.

Лев аккуратно ввёл тубус лапароскопа через разрез в брюшную полость. Ординатор затаил дыхание. Лев прильнул к окуляру.

И мир преобразился. Вместо тёмной раны он увидел освещённую изнутри брюшную полость. Петли кишечника, блестящие, розовые, перистальтирующие. Сальник. И там, в правой подвздошной ямке — то, что он искал. Аппендикс. Утолщённый, гиперемированный, с участками фибринозного налёта. Чётко видна граница воспаления. И главное — нет признаков распространённого перитонита, перфорации ещё не было.

— Видите? — Лев оторвался от окуляра и посмотрел на ординатора. — Воспалённый, но целый. Если бы мы резали по-старинке, «наугад», разрез пришлось бы делать в полтора раза больше. А так… Подайте аппендикулярный зажим.

Дальнейшее было делом техники, отточенным до автоматизма. Под контролем зрения через лапароскоп он провёл инструмент к основанию отростка, наложил зажим, перевязал. Ещё одно движение — и воспалённый аппендикс был мобилизован и выведен в рану.

— Отсекаем, — сказал Лев, и скальпель блеснул в ярком свете операционной лампы.

Через несколько минут отросток лежал в металлическом лотке. Лев снова заглянул в лапароскоп, осмотрел культю — всё сухо, кровотечения нет.

— Санация, и можно ушивать.

Вся операция заняла двадцать пять минут. Когда Лев снял резиновые перчатки, на лице его появилась лёгкая, почти мальчишеская улыбка удовлетворения.

— Вот так, коллеги, — сказал он, глядя на команду. — Мы только что спасли этого парня не только от перитонита, но и от большого шрама, долгого восстановления и риска послеоперационных спаек. Прямая визуализация — это не «кустарщина». Это следующий шаг.

Анна Петровна, отсоединяя пациента от датчиков, ухмыльнулась:

— Главное, чтобы этот следующий шаг не стал для нас последним, если какие-то московские профессора обвинят в шаманстве.

— Пусть попробуют, — спокойно ответил Лев, уже глядя на спящего пациента, которого санитары аккуратно перекладывали на каталку. — У нас на руках лучший аргумент — живой и почти не порезанный пациент. В мире бюрократии такой аргумент часто самый слабый. Но в нашей профессии — единственный, который имеет значение.

Он вышел из операционной, чувствуя приятную, чистую усталость в мышцах. На несколько десятков минут он снова стал просто мастером своего дела. И это ощущение было бесценным островком простоты в океане предстоящих сложностей.

Кабинет главного архитектора «Ковчега» Виктора Ильича Сомова больше походил на чертёжный цех или картографический отдел генштаба. Весь пол, большой стол и даже часть стены были завалены рулонами ватмана, испещрёнными тонкими линиями, условными обозначениями и аккуратными подписями. В воздухе висели запах туши, целлулоида и крепкого, перестоявшего чая.

Сам Сомов, сухощавый, лысеющий человек в безупречно отглаженной рубашке и подтяжках, стоял, склонившись над кульманом. Рядом, щурясь через толстые линзы очков, его коллега Павел Андреевич Колесников что-то измерял кронциркулем.

Лев вошёл без стука. Оба архитектора вздрогнули и выпрямились, как школьники, застигнутые за подсказкой.

— Товарищ директор! Мы как раз…

— Не отвлекайтесь, — Лев махнул рукой, подходя к столу, на котором был развёрнут генеральный план «Здравницы». Это был шедевр инженерной мысли 1945 года: чёткие кварталы будущих клиник, исследовательских корпусов, жилых домов, парков, даже своего рода стадиона и дома культуры. Город-мечта. Город-утопия.

Лев долго молча смотрел на чертёж, его глаза бегали по линиям, словно вычитывая невидимый текст. Сомов и Колесников переглянулись, чувствуя нарастающее напряжение.

— Виктор Ильич, Павел Андреевич, — наконец заговорил Лев, и голос его был задумчивым, без обычной резкости. — Проект грандиозный. Но мне нужны внесения изменений. Сейчас.

Сомов побледнел.

— Лев Борисович… но рабочее проектирование… мы уже закладываем фундаменты весной… любые изменения…

— Я понимаю, — перебил Лев. Он взял со стола острый, тонкий карандаш. — Я не буду трогать основные объёмы. Только вот здесь, здесь… и здесь. — Он лёгкими, но уверенными движениями обвёл три свободных участка на плане, расположенных между основными корпусами. — Эти территории оставить свободными. Не парки, не скверы. Просто свободные, незастроенные площадки.

Колесников смотрел, открыв рот.

— Но… для чего? Резерв для будущих корпусов? Но мы же можем запроектировать их сейчас…

— Нет, — твёрдо сказал Лев. — Не корпуса. Фундаменты. Более глубокие, чем вы закладываете для остальных зданий. На два, а лучше на три метра ниже нулевой отметки.

В кабинете повисла гробовая тишина. Архитекторы смотрели на него, как на сумасшедшего.

— Лев Борисович, — осторожно начал Сомов, — такие заглубления… это колоссальные затраты, гидроизоляция, дренаж… Для чего? Бомбоубежища? У нас уже есть…

— Не бомбоубежища, — Лев отложил карандаш. Его лицо было непроницаемо. — Это стратегический резерв. Просто запланируйте подведение к этим точкам всех основных коммуникаций: воды, канализации, электричества — с двукратным запасом по мощности. И отдельную, усиленную вентиляцию с возможностью создания избыточного давления и тонкой очистки воздуха.

Он видел полное непонимание в их глазах. Они думали о надземных этажах, о фасадах, о планировках. Они не могли думать о том, о чём думал он. Лифты вниз. На три этажа ниже земли. Толстенные стены из свинца и бетона. Помещения для циклотронов, если удастся их заполучить. Для первых, чудовищно примитивных по меркам его прошлого, но невероятных для этого времени компьютерных томографов. Операционные для работы с радиоизотопами. Лаборатории радиобиологии. Всё то, что станет медициной через двадцать, тридцать лет. То, о чём они не смеют даже мечтать. Но я-то знаю. И я должен заложить для этого место. Сейчас. Пока есть возможность, пока идёт проектирование, пока можно всё объяснить «стратегическим резервом».

Вслух же он сказал сухо и безапелляционно:

— Это моё личное требование. Вне сметы, вне обсуждения с комиссиями из Наркомздрава. Выполните это как техническое задание директора. И, — он посмотрел на них поочерёдно, и во взгляде его появилась сталь, — главное, никому. Никаких пояснений. Это просто «резервные площади под будущие спецобъекты». Всё.

Сомов глотнул, кивнул. Он привык к странным, гениальным прозрениям своего руководителя. Это было ещё одно из них. Непонятное, дорогое, но, наверное, необходимое.

— Будет сделано, Лев Борисович. Внесём в рабочие чертежи как «зоны А, Б, В с особыми условиями застройки».

— Отлично, — Лев уже поворачивался к выходу. На пороге он обернулся. — И, Виктор Ильич… спасибо. Я знаю, что ломаю вам все планы. Но поверьте, это нужно. Для того «Ковчега», который будет здесь через двадцать лет.

Он вышел, оставив двух мастеров в океане ватмана и тревожных догадок. Колесников снял очки и протёр их.

— Виктор Ильич… вы понимаете?

— Нет, — честно ответил Сомов, снова наклоняясь над кульманом и беря в руки рейсшину. — И не надо понимать. Наша задача — чертить. Его задача — видеть то, чего не видим мы. Так было всегда.

Десятое января подходило к концу. Длинный зимний вечер спустился на Куйбышев, и «Ковчег», зажёгшись изнутри тысячами огней, висел в темноте, как гигантский светящийся небоскреб. Лев завершал свой вечерний, неформальный обход. Он не проверял отчёты, не заседал в комиссиях. Он просто шёл по коридорам, заглядывая туда, куда его вело чутьё или память.

Он зашёл в палату к прооперированному юноше. Тот спал, дыхание ровное, на лбу — прохладный пот выздоровления. Медсестра у поста тихо доложила: температура в норме, перитонеальных симптомов нет.

Потом он поднялся в терапевтическое отделение, к Анне Федосеевне. Она бодрствовала, и хотя слабость ещё висела на ней тенью, в глазах уже был свет, а не лихорадочный блеск. Кардиолог, дежуривший в отделении, подтвердил: на фоне массивной пенициллинотерапии температура пошла на спад, новых эмболий не выявлено. Будем наблюдать.

В лаборатории на девятом этаже ещё горел свет. Лев заглянул. Миша Баженов, в заляпанном халате, стоял у вытяжного шкафа и что-то капал из пипетки в колбу с мутной жидкостью. Увидев Льва, он лишь кивнул, не отрываясь от процесса. Лев не стал мешать. У Миши был свой фронт работ — синтез того самого пентамина и борьба с побочными эффектами ниацина. Ещё одна битва, тихая и невидимая, но от того не менее важная.

Он спустился на этаж ниже, прошёл мимо кабинета, где, как он знал, сейчас должен был работать Леша. Дверь была приоткрыта. Алексей сидел за столом, перед ним — стопка тех самых документов от Семёновой. Но он не читал. Он сидел неподвижно, уставившись в одну точку на стене, и лицо его было пустым, отрешённым. В глазах — та самая тысячеярдная пустота, которую Лев научился узнавать. Не усталость, не задумчивость. Отсутствие. Человек здесь, но его сознание — где-то там, в прошлом, которое никогда не отпустит до конца.

Лев не стал входить. Он тихо прикрыл дверь. Некоторые раны не лечатся словами. Только временем. И работой, которая имеет смысл.

В самом конце своего пути он встретил Катю. Она стояла у большого окна в конце главного коридора на первом этаже, смотрела во тьму, где угадывались контуры спорткомплекса и дальних корпусов. Услышав его шаги, обернулась. На её лице была та же усталость, что и у него, но в глазах — спокойная, непреходящая твердыня.

— Есть что про Маркова? — спросила она просто.

— Начало положено, — так же просто ответил Лев, останавливаясь рядом. — Сашка выясняет детали. Будем готовиться.

— А у тебя? — она кивнула в сторону больничных корпусов.

— Всё стабильно. Юноша с аппендицитом поправляется, женщина с эндокардитом — тоже. Главное вовремя.

Они помолчали, плечом к плечу, глядя на свой город, на свою крепость, на этот невероятный, выстраданный мир, который они собрали по кусочкам из хаоса войны.

— Андрей спрашивал, — тихо сказала Катя. — Хочет на лыжах выйти в воскресенье. Говорит, ты обещал научить его «коньковому ходу».

Лев почувствовал, как в уголках его губ дрогнула улыбка. Сын. Лыжи. Простая, почти идиллическая картина мирной жизни.

— Устроим, — сказал он, и голос его на мгновение стал мягче.

Она взяла его руку, и её пальцы, холодные и сильные, сомкнулись вокруг его ладони. Так они и стояли — два силуэта на фоне тёмного окна, за которым мерцали огни их общего детища. Война с её грохотом и кровью осталась там, за толстой стеной прошедшего времени. Впереди была другая война — война с косностью, бюрократией, глупостью и со временем, которое неумолимо текло, унося и силы, и возможности.

Но в этот вечер, в этой тишине, под мерный гул работающего «Ковчега», Лев Борисов чувствовал не страх перед этой войной. Он чувствовал усталую, гранитную уверенность. Тот самый «новый старый мир» был сложен, полон подводных камней и новых видов врагов. Но он был его миром. Миром, который он выбрал, который построил и который теперь, до конца, должен был защищать.

Иван Горьков боялся бы этого. Боялся бы ответственности, масштаба, груза каждой принятой решения. Лев Борисов просто принял это как данность. Как диагноз, который не оспоришь, а можно лишь лечить — день за днём, шаг за шагом, операцией за операцией, чертежом за чертежом.

Он разжал пальцы Катиной руки, но не отпустил её, а просто переплел их со своими.

— Пойдём домой, — сказал он. — Андрей, наверное, уже заждался.

— Пойдём, — кивнула она.

И они пошли по длинному, освещённому коридору — не генерал и его заместитель, а просто муж и жена, уставшие за день, но знающие, что дома их ждёт сын и что завтра будет новый день, новая работа, новая битва в этой бесконечной, титанической, мирной войне за жизнь.