Врач из будущего. Мир

Глава 8 Щит, тарелка и чужие письма

2 февраля 1945 г., 23:47. Кабинет Льва Борисова в его квартире.

Свет настольной лампы выхватывал из темноты стол, заваленный папками, и две фигуры, склонившиеся над развёрнутым листом ватмана. Лев писал быстро, почти не глядя, его почерк — резкие, угловатые буквы — лез вверх по строчкам. Катя, сидящая напротив, перебирала стопку отчётов о диспансеризации, её палец скользил по колонкам цифр, иногда задерживаясь, чтобы обвести кружком особенно пугающую статистику.

Тишину нарушало лишь шуршание бумаги, скрип пера и далёкий, приглушённый стук колёс товарного состава где-то за Волгой. В пепельнице, забытая, догорала папироса «Беломор», наполняя воздух горьковатым, знакомым до тошноты запахом.

— Сорок один процент гипертоников среди мужчин старше тридцати, — тихо произнесла Катя, отрываясь от цифр. Её голос был хрипловат от усталости. — Пятнадцать — с изменениями на ЭКГ. Лёва, это не статистика. Это — приговор целому поколению. Нашему поколению. Тех, кто выжил в войну, чтобы сгореть в мирное время от тихого, повседневного ада.

Лев не поднял головы, только кивнул, выводя очередной абзац.

— Знаю. Поэтому и пишем не отчёт, а директиву. Не констатацию факта — инструкцию к действию.

— Какую ещё директиву? — Катя отложила бумаги, устало потерла переносицу. — Мы уже запустили программу «СОСУД» внутри «Ковчега». Это и так чертовски амбициозно. Чего тебе мало?

— Мало того, чтобы спасти только наших, — Лев наконец отложил перо, откинулся в кресле. Его лицо в свете лампы казалось вырезанным из жёлтого воска, с резкими тенями под глазами и вокруг рта. — Эти цифры — не особенность «Ковчега». Это общая картина по всей стране. Точнее, её предвестник. Плохое питание в тридцатые, стресс, война, послевоенная разруха… Сосуды не выдерживают. Через пять-десять лет страну накроет волна инфарктов и инсультов. Эпидемия, против которой нет ни вакцин, ни карантина. Её можно только предотвратить. Системно.

Он потянулся к папиросе, затянулся, закашлялся и с отвращением потушил окурок.

— Мы не можем ждать, пока Наркомздрав очнётся. Мы должны заставить его очнуться. Сейчас. Пока у нас есть статус, пока наш авторитет на высоте после визита Сталина. Мы предлагаем инструмент.

Катя взглянула на исписанный лист ватмана. Вверху крупно было выведено: «Проект положения о введении системы обязательного ежегодного профилактического осмотра (диспансеризации) для работников ведущих научно-исследовательских и промышленных предприятий СССР (пилотная фаза)».

— Лёва, это же бомба, — сказала она, и в её голосе прозвучал не страх, а холодный, расчётливый скепсис. — Мы потребуем от Наркомздрава денег, штатов, оборудования на всю страну. Они нас съедят. Марков и ему подобные разорвут этот проект в клочья ещё на стадии согласования. Скажут — самоуправство, растрата средств, отрыв от реальных нужд здравоохранения.

Лев улыбнулся. Улыбка была узкой, беззубой, больше похожей на оскал.

— Не съедят. Потому что мы не требуем. Мы предлагаем. Смиренно и научно обоснованно. На базе ВНКЦ «Ковчег» как головного учреждения по реабилитации и профилактике разработать, апробировать и предложить к внедрению унифицированную, дешёвую и эффективную методику скрининга. Пилотный проект для десяти — пятнадцати предприятий в Куйбышеве, Горьком, Свердловске. Мы даём инструмент, а они пусть решают, внедрять или нет. Но инструмент будет наш. И стандарты — наши. А через пять лет, когда ощетинившиеся инфарктами начальники цехов начнут падать как подкошенные, наш метод станет золотым стандартом. Мы не боремся с системой, Кать. Мы предлагаем ей спасательную операцию. Под нашим руководством.

Он снова взял перо, начал выписывать пункты, диктуя вслух, словно читал уже готовый текст из головы:

— Цель диспансеризации — не поставить окончательный диагноз. Цель — сортировка. Как на передовой. Три группы: «зелёные» — здоровы, наблюдение раз в год. «Жёлтые» — факторы риска, наблюдение раз в полгода, коррекция образа жизни. «Красные» — высокая вероятность сосудистой катастрофы в ближайший год, немедленное углублённое обследование и лечение. Минимальный скрининг: сбор анамнеза, измерение давления, ЭКГ в трёх отведениях, анализ крови на холестерин по упрощённой методике Златкиса-Зака. Расширенный — для «жёлтых» и «красных»: нагрузочные пробы, исследование глазного дна, консультация терапевта.

Катя слушала, и постепенно скепсис в её глазах начал уступать место тому же холодному, стратегическому азарту, что горел во взгляде Льва.

— А кто будет этим заниматься? Врачей не хватает даже для текучки.

— Не врачи. Фельдшера. Медсёстры. Мы создадим двухнедельные курсы. Обучим алгоритму. «Вижу давление выше 160 на 100 — направляю к врачу. Вижу патологическую кривую на ЭКГ — направляю к врачу». Основная масса — это сбор данных и первичный отсев. Как санитары на перевязочном пункте. Они не делают операции. Они определяют, кому она нужна в первую очередь.

Он закончил писать, с удовлетворением посмотрел на текст.

— Завтра утром отнесём на согласование Жданову. И… Виноградову.

Катя подняла бровь.

— Владимира Никитича? Он ведь считает, что главное — лечить уже больных, а не искать потенциальных. Будет саботировать.

— Тем более, — твёрдо сказал Лев. — Пусть выскажет все свои возражения сейчас, здесь, в кулуарах. А не на Учёном совете или, что хуже, в курилке Наркомздрава. Лучше иметь оппонента, которого ты видишь, чем снайпера в кустах.

Он встал, потянулся, кости хрустнули. За окном была густая, непроглядная февральская тьма.

— Иди спать, Катюш. Завтра будет день, полный новой, мирной рутины. Надеюсь, хоть в столовой всё спокойно.

Катя тоже поднялась, собрав бумаги.

— Спокойно? После твоей «тарелки здоровья», которую ты обещал им представить? — она покачала головой, но в уголках её губ дрогнула улыбка. — Феня, я слышала, уже точит нож. Не на морковку. На тебя.

— Отлично, — фыркнул Лев. — Значит, день начнётся с живой, конструктивной дискуссии.

Он потушил лампу, и кабинет погрузился во тьму, сквозь которую лишь слабо мерцали огни «Ковчега» — жёлтые, тёплые квадратики окон в холодной синеве ночи. Война с невидимым врагом, с тихим износом, только что перешла из стадии разведки в стадию планомерного наступления. И первым рубежом должна была стать самая консервативная территория — кухня.

3 февраля, 11:30. Столовая ВНКЦ «Ковчег».

Большой обеденный зал гудел. За длинными столами, покрытыми клеёнкой с вытертыми до дыр рисунками, сидели хирурги, медсёстры, санитары, инженеры из цеха Крутова, лаборанты с пробирками в карманах. В воздухе висели запахи щей, тушёной капусты и чёрного хлеба — простые, сытные, военные запахи, которые для многих стали синонимом выживания.

Лев вошёл не через служебный вход, а через главный, и на его появление мало кто обратил внимание, кроме дежурной по столовой — поварихи Фени, женщины лет пятидесяти, с лицом, напоминающим печёное яблоко, и руками, которые могли одним движением раскрошить хлеб или успокоить зарвавшегося дебошира. Увидев генерала, она нахмурилась, предчувствуя неладное.

Лев не стал привлекать всеобщего внимания. Он подошёл к свободной стене, где обычно висели «боевые листки» и приказы по учреждению, и прикрепил принесённую с собой небольшую меловую доску. Потом достал из кармана мел. Скрип привлёк любопытные взгляды.

— Товарищи! — его голос, негромкий, но отточенный, как скальпель, легко перерезал гул голосов. Разговоры стихли не сразу, но через несколько секунд в зале установилась настороженная тишина. Все знали: если Борисов что-то говорит лично и вот так, значит, дело серьёзное. И, скорее всего, неприятное.

— Прошу прощения, что отрываю от обеда, — Лев повернулся к доске и нарисовал на ней большой круг. — Но есть вопрос, который не менее важен, чем приём лекарств или выполнение назначений. Это вопрос вашего питания. Того, что вы кладете в себя каждый день.

В зале прокатился сдержанный ропот. Феня скрестила руки на груди, её поза говорила: «Ну, начинается».

— По результатам диспансеризации, — продолжал Лев, не обращая внимания, — у нас есть проблема. Проблема с сосудами, с сердцем, с давлением. И одна из главных причин — не сбалансированное питание. Мы едим слишком много простых углеводов и жиров, слишком мало овощей и полезного белка. Сегодня мы это начинаем менять. С введения нового правила подачи блюд. Мы называем его «тарелка здоровья».

Он разделил круг на неравные секторы.

— Представьте, что это ваша обеденная тарелка. Пятьдесят процентов её площади — вот этот большой сектор — должны занимать овощи. Свёкла, морковь, капуста, зелень из наших теплиц. Это — основа. Клетчатка, которая даёт чувство сытости и чистит кишечник, как ёршик. Витамины. Минимум калорий.

Мел скрипел, выводя цифру «50 %».

— Двадцать пять процентов — сложные углеводы. Греча, перловка, овсянка, чёрный хлеб. Это не белая булка, от которой через час клонит в сон. Это топливо длительного горения. Энергия, которой хватит до конца рабочего дня.

— И ещё двадцать пять процентов — белок. Творог, рыба, яйцо, мясо по нормам. Это строительный материал. Для мышц, которые держат ваше сердце. Для иммунитета. Для гормонов.

— И сверху, — Лев поставил рядом с кругом жирную точку, — ложка полезного жира. Столовая ложка растительного масла в салат или немного сметаны. Для эластичности сосудов и работы мозга.

Он обернулся, столкнувшись с морем недоумения, скепсиса и открытого недовольства. Первой не выдержала Феня.

— Товарищ генерал! — её голос прозвучал громко и обиженно. — Да это ж порции вдвое меньше станут! Мужики взбунтуются! И где я вам столько морковки-свёклы возьму? У нас план по картошке и крупам, а не по этим… витаминам!

Лев спокойно положил мел.

— Порция не уменьшится, Феодосия Петровна. Изменится соотношение. Вместо горы картошки с котлетой — больше тушёных овощей, нормальная порция каши и тот же кусок мяса. Морковку и свёклу берёте из запасов нашего подсобного хозяйства и теплиц ОСПТ. Об этом уже договорились с Потаповым. А что касается бунта… — он окинул зал взглядом, остановившись на нескольких крепких, плечистых мужиках из строительного управления, — кто считает, что его обделили, кто не наестся — милости прошу ко мне в кабинет после обеда. Я лично объясню. На пальцах и с графиками. Как повышенный холестерин от сала и хлеба закупоривает сосуды, как сердце, чтобы протолкнуть кровь через эту грязь, работает на износ. И чем это кончается в сорок пять лет. Инфарктом. Инсультом. Вдовой и сиротами.

В зале стало тихо. Слишком тихо. Лев говорил не как начальник, а как патологоанатом на вскрытии. Без пафоса, без прикрас. Говорил о смерти от еды. Это било в самую точку.

Один из строителей, рыжий детина с руками, как два лома, мрачно пробормотал:

— А водка? Она тоже сосуды забивает?

— Расширяет, — мгновенно парировал Лев. — А потом вызывает спазм и убивает клетки сердца. Лучшее средство для быстрого изготовления инвалида. Следующий вопрос?

Рыжий сник, углубившись в тарелку.

— Новое меню вводится с сегодняшнего дня, — заключил Лев. — Феодосия Петровна, ваши повара — первые бойцы на этом фронте. Их задача — не просто накормить, а сохранить здоровье тех, кто кормит страну. Это почётнее, чем любая медаль.

Феня, всё ещё надувшись, кивнула. Приказ есть приказ. Особенно когда его отдаёт человек, который знает, из чего состоит твоя кровь и почему она может остановиться.

Лев вышел из столовой, оставив за собой нарастающий гул обсуждений. Он не ждал всеобщего восторга. Он ждал привыкания. Шаг за шагом, обед за обедом, культура питания должна была меняться. Это была война на истощение с собственными традициями. И первая атака только что началась.

На пороге его догнала Катя с папкой в руках.

— Ну как, прочитал им лекцию по диетологии?

— Скорее, провёл показательное вскрытие привычки, — вздохнул Лев, поправляя китель. — Дальше — твой черёд. Нужна памятка. Простая, с картинками. «Твоя тарелка: что есть, чтобы жить долго». Для раздачи. Чтобы не только тут, но и дома люди начали думать.

— Уже делаем, — кивнула Катя. — Художник из политотдела рвёт на себе волосы, говорит, что он Врубель, а не рисовальщик капусты.

— Скажи, что капуста — это и есть новая классика. Здоровье нации в стиле соцреализма.

Они шли по длинному коридору обратно к административному корпусу, когда навстречу им, семеня, спешила секретарша Мария Семёновна. В её руках был длинный конверт из плотной, желтоватой бумаги.

— Лев Борисович! Вам. Срочно из Ленинграда. Курьерская почта.

Лев взял конверт. Ощутил его вес. Узнал размашистый, чёткий почерк на адресе. Сердце ёкнуло — не от страха, от предвкушения. Он посмотрел на Катю.

— Кажется, пришёл ответ. От Александра Леонидовича.

Они молча поднялись в кабинет. Предгрозовое ощущение от столовой сменилось другим — острым, холодным ожиданием решения, которое могло перевернуть всё.

4 февраля, 14:00. Кабинет Льва.

Конверт лежал на столе, как неразорвавшаяся бомба. Лев аккуратно, с помощью перочинного ножа, вскрыл его. Вытащил несколько листов, исписанных тем же размашистым, уверенным почерком. Письмо пахло пылью, бумагой и едва уловимым запахом лекарств — запахом блокадного Ленинграда, который, казалось, въелся в листы навсегда.

— Ну, — тихо сказал Лев и начал читать вслух. Голос его был ровным, но Катя, знавшая каждую его интонацию, уловила подспудную дрожь.

'Уважаемый Лев Борисович!

Ваше предложение, переданное через Д. А. Жданова, получил. Изучил. Признателен за высокую оценку моих скромных трудов и за предложение возглавить кардиологическое направление во Всероссийском Научно-Клиническом Центре «Ковчег».

Пауза. Лев перевёл дыхание.

«Работы Вашего коллектива, в особенности данные по превентивной медицине и системному подходу к реабилитации, представляют, на мой взгляд, единственно верный путь развития клинической практики в послевоенный период. Согласен с Вашим тезисом: медицина будущего должна быть медициной предупреждения, а не отчаяния».

— Он согласен, — прошептал Лев, и в его глазах вспыхнуло лихорадочное, почти мальчишеское торжество. — Он понял! Мясников понял суть!

«В связи с вышеизложенным, — продолжал читать Лев, — готов принять Ваше предложение при следующих условиях…»

И тут тон письма изменился. Из почтительного он стал жёстким, деловым, бескомпромиссным.

'Первое. Полная научная автономия в рамках утверждённой тематики и бюджета. Вопросы методологии, подбора кадров в мою исследовательскую группу, планирования экспериментов — находятся в моей исключительной компетенции.

Второе. Право формирования собственной команды. Я перевезу с собой из Ленинграда трёх сотрудников: двух лаборантов-биохимиков и одного клинициста. Для них должны быть предусмотрены ставки и жилплощадь.

Третье. Гарантия публикации результатов исследований не только в советских, но и в ключевых зарубежных журналах («The Lancet», «Journal of the American Medical Association»). Научный обмен не должен ограничиваться государственными границами.

Четвёртое. Отдельное, хорошо оснащённое лабораторное и клиническое крыло, интегрированное в структуру ВНКЦ, но имеющее собственную идентичность. Я направляю предварительный список необходимого оборудования.

Пятое. Лично Ваше содействие в решении организационных и бюрократических вопросов на высшем уровне, дабы вышеперечисленные условия не остались на бумаге.

В случае принятия данных условий готов выехать в Куйбышев в течение месяца.

С уважением и надеждой на плодотворное сотрудничество,

Профессор А. Л. Мясников'.

Лев опустил письмо. Триумф, бушевавший в нём секунду назад, сменился трезвой, ледяной оценкой. Он посмотрел на Катю. На её лице он увидел то же самое: не радость, а мгновенный, просчитанный анализ последствий.

— Ну? — спросил он. — Что скажешь?

— Скажу, что он не просто согласился, — тихо произнесла Катя, подбирая слова. — Он предъявил ультиматум. Вежливый, аргументированный, но ультиматум. Полная автономия — это прямая дорога к конфликту с Виноградовым. Его отделение терапии, его методы, его авторитет. Мясников приходит и говорит: «Всё, что касается сердца, теперь вот здесь, под моим началом». Владимир Никитич этого не переживёт.

— Переживёт, — мрачно сказал Лев. — Или уйдёт. Наука не терпит двоевластия.

— Ставки для его команды… У нас нет свободных. Придётся выбивать в Москве, доказывая уникальность кадра. Наркомздрав заартачится. Марков будет первым, кто скажет: «Зачем платить ленинградцам, когда у нас своих врачей хватает?»

— Выбьем, — отрезал Лев. — Мясников стоит десятка рядовых терапевтов. Это не врач, это школа. Мы не можем его упустить.

— Оборудование, отдельное крыло… — Катя вздохнула. — Лёва, мы эти площади прочили под расширение отделения реабилитации Леши. Под его «Управление стратегических угроз». Там должны быть кабинеты для работы с психотравмами, зал для ЛФК…

— Значит, пересмотрим чертежи «Здравницы». Ускорим строительство нового корпуса. Найдём компромисс.

— И последнее, — Катя посмотрела на него прямо. — Публикации за рубежом. «The Lancet». Лёва, на это даже у Жданова не всегда получается согласование. Громов и Артемьев зарубят на корню. Любая передача данных за границу, даже научных — это шпионаж в их параноидальной картине мира. Ты это знаешь.

Лев откинулся в кресле, уставившись в потолок. Он знал. Он знал всё, что сказала Катя. Каждое слово было правдой. Мясников приходил не как рядовой сотрудник. Он приходил как государь в свою вотчину. Со своим уставом, своей дружиной и своими требованиями к сюзерену.

«Но он же прав, — думал Лев, глядя на трещину в штукатурке над дверью. — Без таких условий он и не должен соглашаться. Талант такого уровня — редкость. И он имеет право на особые условия. Иван Горьков из 2018 года ликовал бы: „Мясников! В одном проекте!“ Лев Борисов из 1945 должен думать, как вписать этого льва в уже сложившийся прайд, где у каждого свои амбиции и свои территории».

Он выпрямился.

— Значит, будем договариваться. Со всеми. С Виноградовым — предложим ему быть научным консультантом всей программы «СОСУД». Сохраним лицо, дадим почётную роль. Со ставками — выжмем из Москвы, пригрозив, что Мясников уедет обратно в Ленинград, и мы потеряем уникальный шанс. С площадями — пересмотрим всё. А с публикациями… — он замолчал. Это был самый сложный пункт. — С публикациями это будет наш следующий рубеж с системой. Нам нужно будет доказать, что советская наука должна быть видна миру. Что это — вопрос престижа страны. Не шпионаж, а демонстрация силы.

— Ты веришь, что они купятся? — спросила Катя без тени надежды.

— Нет, — честно ответил Лев. — Но я верю, что есть обходные пути. Через Жданова, через личные связи. Через «случайно» переданные тезисы на международные конференции. Мы найдём способ. Главное — чтобы он приехал.

Он взял письмо, аккуратно сложил его.

— Вызывай ко мне Владимира Никитича. На завтра. Лучше встретиться лицом к лицу до того, как слухи поползут по коридорам.

Катя кивнула, вставая. У порога она обернулась.

— А ты не боишься, что заполучив одного гения, потеряешь другого? Виноградов — тоже величина.

— Боюсь, — просто сказал Лев. — Но игра стоит свеч. Виноградов — великий клиницист. Мясников — великий стратег и новатор. Нам нужны оба. Задача — не дать им сожрать друг друга.

После её ухода он ещё долго сидел, глядя на письмо. Радость от согласия Мясникова была настоящей, острой, как глоток спирта. Но следом за ней шло тяжёлое, свинцовое осознание ответственности и грядущих битв. Он не просто приглашал учёного. Он вносил в хрупкую экосистему «Ковчега» новый, мощный, непредсказуемый элемент. Теперь нужно было просчитать все возможные реакции.

«Принято, товарищ Мясников, — мысленно сказал он. — Ваши условия приняты. Добро пожаловать в нашу общую крепость. Теперь посмотрим, кто из нас кого перетянет на свою сторону».

5 февраля, 14:10. Кабинет Владимира Никитича Виноградова.

Кабинет заведующего терапевтическим отделением напоминал не рабочее помещение, а капитанский мостик старого, добротного линкора. Всё было массивно, прочно, на своих местах: огромный дубовый стол, тяжёлые книжные шкафы, запах старых книг, лака и лекарств. Сам Виноградов, сидевший за столом, тоже казался вырубленным из того же дуба — крупный, с седыми, жёсткими волосами, такими же усами и внимательными, чуть усталыми глазами, которые видели насквозь.

Лев вошёл, кивнул. Виноградов жестом пригласил его сесть, не вставая. Между ними лежало письмо Мясникова.

— Владимир Никитич, благодарю, что нашли время, — начал Лев, соблюдая формальности.

— Для генерала Борисова время всегда найдётся, — сухо ответил Виноградов. Его взгляд скользнул по письму. — Поздравляю, Лев Борисович. Вы получаете в коллектив звезду первой величины. С собственными правилами, командой и, как я понимаю, территориальными претензиями.

Лев не стал отрицать.

— Александр Леонидович — один из лучших умов в кардиологии. Его работы по гипертонической болезни, по атеросклерозу… Они опережают время. С его приездом «Ковчег» де-факто станет всероссийским кардиоцентром. Это поднимет престиж всего учреждения. В том числе и вашего отделения.

— Моего отделения? — Виноградов медленно выпрямился, положил локти на стол, сложив пальцы домиком. — Или вместо моего отделения? Позвольте уточнить, Лев Борисович. Профессор Мясников будет заниматься кардиологией. Кардиология — это раздел терапии. Моей терапии. Выходит, что мой отдел общей терапии, мои ординаторы, мои наработки — ему не указ? Что, его пациенты с инфарктами будут лежать в его палатах, по его протоколам, а мои терапевты превратятся в мальчиков на побегушках, которые поставляют ему «интересные случаи»?

Голос Виноградова не повышался, но в нём звучала сталь. Это был голос человека, который не намерен уступать свою землю без боя.

— Это не конкуренция, Владимир Никитич, — попытался смягчить Лев. — Это углубление и специализация. Ваш отдел — фундамент. Вы держите всю рутинную, плановую, общетерапевтическую работу. Мясников будет работать на стыке терапии, кардиологии, фармакологии и профилактики. Это новый уровень. Вы — база. Он — спецназ. Я предлагаю вам быть научным руководителем всего направления «СОСУД». Ваш опыт, ваше клиническое мышление, ваше понимание организма как целого — и его энергия, его научная смелость, его фокус на сосудах. Вместе вы сможете сделать то, что по отдельности невозможно.

Виноградов слушал, не меняя выражения лица. Потом усмехнулся. Усмешка была сухой, беззлобной и совершенно безнадёжной.

— Научным руководителем над самим Мясниковым? Вы его плохо знаете, Лев Борисович. Он привык быть первым. Единственным. Он — солист. А я… я привык дирижировать оркестром. Или вы хотите устроить здесь два оркестра, играющих вразнобой? Один — под управлением Виноградова, другой — под управлением Мясникова? И кто тогда будет главным дирижёром «Ковчега»? Вы? Или наука пойдёт по тому, у кого громче труба?

Лев почувствовал, как привычное, холодное напряжение сковывает ему живот. Дипломатия не работала. Виноградов видел насквозь и называл вещи своими именами. Оставался один вариант — прямая конфронтация. Рискованная, но необходимая.

Он сбросил маску дипломата. Его лицо стало таким же каменным, как у собеседника.

— Владимир Никитич, я хочу, чтобы здесь спасали людей от инфарктов и инсультов. Конкретных людей. А не делили статусы, территории и научные школы. Данные диспансеризации у вас на столе. Вы видели цифры, это не абстракция. Это наши сотрудники. Они умирают. Молча и глупо. Не от ран, а от собственного образа жизни. «Программа СОСУД» — это попытка остановить эту тихую бойню. И для этого мне нужны лучшие. Мясников — лучший в кардиологии. Вы — лучший в клинической терапии. Решайте. Вы — в этой команде, с расширенными полномочиями, как научный руководитель стратегического направления. Или вы — в стороне. Но программа будет реализована. С вами или без.

В кабинете повисла тяжёлая, густая тишина. Виноградов не отводил взгляда. В его глазах боролись обида, гордость, профессиональный интерес и усталость. Обида за то, что его, патриарха, ставят перед жёстким выбором. Гордость, не позволявшая сдаться без боя. Интерес к масштабу задуманного. И усталость — глубокая, костная усталость человека, пережившего слишком много, чтобы тратить силы на дворцовые интриги.

Наконец, он отвёл взгляд, посмотрел в окно, где серое февральское небо давило на землю.

— Вы ставите меня в безвыходное положение, Лев Борисович.

— Нет, — тихо сказал Лев. — Я предлагаю вам выход. Не самый лёгкий, но единственно верный. Не для карьеры. Для дела.

Виноградов медленно кивнул, всё ещё глядя в окно.

— Хорошо. Я… изучу предложение. И письмо Мясникова. Дам свой отзыв. Но никаких гарантий. Я должен понимать, с кем и как мне предстоит работать.

Это была не капитуляция. Это было перемирие. Временное и шаткое. Но Лев понимал, что большего сейчас не добиться.

— Спасибо, Владимир Никитич. Жду вашего решения.

Он вышел из кабинета, ощущая на спине тяжёлый, неодобрительный взгляд. Конфликт не был снят. Он был отложен. И теперь, как мина замедленного действия, лежал в основе самого амбициозного проекта «Ковчега». Нужно было искать способ обезвредить её, пока не взорвало всё нафиг.

«Один кризис разрешён, — думал Лев, идя по коридору. — Вернее, отложен. Завтра — новые. А сегодня… сегодня, кажется, ещё что-то должно было случиться».

Как будто в ответ на его мысли, из-за угла, ведя под руку взволнованного молодого человека в халате, появился Сашка. Лицо у Сашки было такое, какое бывает, когда на ровном месте прорывает трубу с кипятком.

— Лёв, тебя ищут. На восьмом. У ОСПТ. Там… ну, там лучше самому посмотреть.

Лев вздохнул. Отложенный конфликт с Виноградовым моментально забылся. Его сменило предчувствие нового, уже не интеллектуального, а самого что ни на есть бытового пожара.