Врач из будущего. Мир

Глава 3 Кирпич и формула

11 января, утро. Кабинет заместителя по общим вопросам А. М. Морозова (Сашки).

Кабинет Сашки напоминал штаб партизанского отряда в период особой активности. На стенах — карты Куйбышева с отметками складов, схемы теплотрасс, графики поставок. На столе, под стеклом, лежал пожелтевший снимок: Сашка, Лев и Леша на фоне ещё строящегося «Ковчега», весна 1941-го. Сейчас же на этот стол с грохотом легла папка с синей, потрёпанной обложкой — «Ведомость-заявка № 1-С/45 по объекту „Здравница“. Утверждено Облстройтрком».

— Читай, — Сашка, не отрывая взгляда от окна, за которым кружил колючий январский снег, мотнул головой в сторону папки. — Читай и наслаждайся.

Пётр Сергеевич Волков, майор с бесстрастным лицом, аккуратно пододвинул к себе документ. Он прочёл его не так, как читают люди — пробегая глазами. Он сканировал. Его взгляд, холодный и методичный, выхватывал цифры, протокольные формулировки, штампы. Прошло минуты три полной тишины, нарушаемой только скрипом его стула и тяжёлым дыханием Сашки.

— Тридцать процентов от запрошенного цемента, — наконец произнёс Волков, и в его голосе не было ни удивления, ни возмущения. — Двадцать пять — кирпича. Арматура… «будет выделена по остаточному принципу после удовлетворения нужд объектов жилищного строительства и восстановления народного хозяйства». Стандартная формулировка.

— Стандартный плевок! — Сашка резко развернулся от окна. Его лицо, обычно располагающее к дружеской пивной посиделке, сейчас было искажено жёсткой, белой злостью. — Ты понимаешь арифметику, Пётр Сергеевич? На таких объёмах, с такой «остаточной» арматурой, мы до осени сорок шестого только фундамент первого клинического корпуса еле-еле зальём! А у нас по плану — три корпуса, новая школа, котельная и два жилых дома к ноябрю! Это не выделение, это целенаправленный саботаж!

Волков закрыл папку, сложил руки на коленях. Его выправка, даже сидя в кресле, была идеальной.

— Это не саботаж, Александр Михайлович. Это игра. Классическая управленческая игра. Дают заведомо меньше требуемого, создавая дефицит. Мы либо сорвём все сроки, и тогда виноваты будем мы — «некомпетентная хозчасть, не сумевшая организовать работу». Либо, — он сделал едва заметную паузу, — мы начнём искать обходные пути. Неучтённые склады, левые бригады, материалы сомнительного происхождения. И попадёмся. Уже по другой статье. В любом случае, «Ковчег» теряет темп, репутацию, а возможно, и свободу манёвра.

Сашка смерил его взглядом.

— То есть, выхода нет? Сидеть и ждать, когда они сами пожалеют?

— Выход есть всегда. Просто он редко лежит на прямой дороге между «просить» и «получать», — Волков откашлялся. — Нужно найти слабое звено в цепи. Не председателя — он лишь подписывает бумаги, составленные другими. Не главного инженера. Нужно найти того, кто эти бумаги физически составляет. Начальника отдела снабжения, например. Или даже его заместителя. Человека, у которого есть хронический панкреатит, не дающий спать по ночам. Или дочь с врождённым пороком сердца, требующую операции. Людей делает уязвимыми не столько жадность, Александр Михайлович, сколько страх. Страх боли. Страх за близких. Это… ресурс. Неприятный, но работающий.

В кабинете повисла тишина, густая и неловкая. Сашка смотрел на Волкова, как на экзотическое, слегка опасное животное.

— Ты предлагаешь… шантажировать больного человека? Использовать его беду как рычаг? — в голосе Сашки звучало не столько осуждение, сколько попытка понять саму логику такого действия.

Волков едва заметно пожал одним плечом.

— Я предлагаю найти взаимопонимание на почве взаимных интересов. У нас, у «Ковчега», есть уникальный товар — здоровье. Мы умеем лечить то, что не лечат другие. У них есть кирпич, цемент, арматура. Они нуждаются в нашем товаре. Мы — в их. Это бартер, Александр Михайлович. Цивилизованный и взаимовыгодный. Просто предмет обмена — не валюта, а человеческое благополучие. Разве не этим мы здесь, в принципе, занимаемся?

Сашка медленно прошелся по кабинету. Он ненавидел эту игру. Ненавидел необходимость копаться в чужой боли. Но он видел цифры в ведомости. Видел лицо Льва, когда тот говорил о «Здравнице» — не как о проекте, а как о долге. И он видел холодную, беспощадную эффективность Волкова.

— Ладно, — хрипло выдохнул он. — С чего начинаем?

— С архива, — Волков достал из внутреннего кармана гимнастёрки блокнот в кожаной обложке. — У меня есть предварительный список руководящего состава Облстройткома. Осталось выяснить, кто из них за последний год обращался в поликлиники, включая нашу, с нестандартными диагнозами. И у кого есть дети или жёны с хроническими заболеваниями. Ваша задача, Александр Михайлович, — используя свои… неформальные связи среди среднего медперсонала и регистратур, проверить эту информацию. Деликатно.

Сашка кивнул. Война за камень начиналась не с лобовой атаки, а с тихой, грязной разведки в тылу врага. И его новым союзником в этой войне был чекист с лицом бухгалтера.

12 января, день. Лаборатория экспериментальной фармакологии, 9 этаж.

Воздух здесь пахнет иначе, чем в клинических корпусах. Не антисептиками и страхом, а мышами, пылью, химическими реактивами и тлением бумаги. В клетках из проволочной сетки копошились белые крысы, беззаботно грызя комбикорм. Для них не существовало ни войны, ни «Здравницы», ни высоких идей. Они были просто живыми манометрами, индикаторами, в которых должна была проявиться таинственная сила ацетилсалициловой кислоты.

Михаил Анатольевич Баженов в заляпанном кислотой халате стоял у лабораторного стола, уставленного колбами и пробирками. Рядом, с выражением глубокого профессионального скепсиса на умном, суховатом лице, застыл профессор Сергей Викторович Аничков. Напротив них, опираясь на стойку с микроскопом, Лев Борисов изучал разграфлённые листы ватмана, усеянный столбцами цифр и кривыми графиков.

— Итог, — сказал Миша, и его голос, обычно вибрирующий от возбуждения, сейчас был плоским, как стол. — Ноль. Статистически значимого эффекта — нет. Ни по времени свёртывания цельной крови, ни по агрегации тромбоцитов in vitro, ни по фибринолизу. Крысы, получавшие аспирин в предложенной дозировке, ничем не отличаются от контрольной группы. Разве что мочу стали выделять чуть активнее.

Аничков тяжело вздохнул, поправил пенсне.

— Я, конечно, не могу сказать, что я удивлён, Лев Борисович. Механизм действия вами постулирован, мягко говоря, умозрительно. «Снижает склеиваемость тромбоцитов». Прекрасно. А как? На каком биохимическом уровне? Каким рецепторам? Мы бьём по мишени, не видя её. Дозировка, взятая… эм-м… из интуитивных соображений, не работает. — Он развёл руками. — Может, стоит сосредоточить ресурсы на направлениях с более ясной перспективой? У меня, например, идут многообещающие работы по ганглиоблокаторам. Тот же гексоний. Это конкретная, понятная фармакология: блокада н-холинорецепторов, снижение тонуса сосудов, снижение давления. А здесь… — он кивнул на графики, — здесь тупик.

Лев оторвался от бумаг. В его глазах не было разочарования. Был жёсткий, сфокусированный азарт. Отрицательный результат — это тоже результат. Это была знакомая ему по прошлой, горьковской жизни территория. Здесь рождались настоящие открытия — не в сиянии прозрений, а в поту и разочаровании.

— Прекрасно, — сказал Лев, и оба учёных вздрогнули от этого неожиданного слова. — Это не тупик, Сергей Викторович. Это указатель. Он говорит: «Иди не сюда». Значит, наша модель неверна.

— Модель? — переспросил Миша.

— Крыса, Михаил Анатольевич, — Лев подошёл к клетке, посмотрел на юрких грызунов. — Здоровенная, всеядная, с феноменальной скоростью метаболизма. Идеальна для токсикологии, для изучения острых эффектов. Но для моделирования хронического заболевания сосудов человека, атеротромбоза, который развивается десятилетиями? Сомнительно. Их сосуды как новые шланги. Некуда тромбироваться.

Он повернулся к Аничкову.

— Вы правы, механизм не ясен. Потому что мы, возможно, не на тот механизм смотрим. Мы ищем прямое влияние на свёртывание, на тромбоциты. А что, если аспирин действует не на свёртываемость, а на воспаление? На саму сосудистую стенку? На те… ну, как их, медиаторы, которые заставляют её «склеиваться» изнутри?

Аничков нахмурился, в его глазах мелькнул искорка чисто научного интереса, заглушающая скепсис.

— Теория воспалительного генеза атеросклероза Рудольфа Вирхова… Она существует, но доказательств мало.

— Тогда давайте их искать, — парировал Лев. — Сергей Викторович, разработайте протокол на кроликах. Не на крысах. Кролики, которых будем кормить холестериновой диетой, чтобы вызвать атеросклероз аорты. Вот наша модель болезни. А не здоровой крысы. А вы, Михаил Анатольевич, — он посмотрел на Баженова, — забудьте про одну дозу. Подготовьте три. Одна — в десять раз меньше нашей текущей. Вторая — в пять раз больше. И третья… — он задумался, прикидывая в уме безопасные пределы, — в пятьдесят раз меньше. Мы ищем не лечебную дозу, а фоновую, профилактическую. Такую, которая будет незаметна для организма, но перекроет какой-то ключевой фермент. Понимаете? Мы не лечим тромб. Мы делаем так, чтобы он с меньшей вероятностью образовался.

В лаборатории воцарилась тишина, нарушаемая лишь шуршанием крыс. План был грандиозен, трудоёмок и снова уводил в неизвестность.

— Это… годы работы, Лев Борисович, — осторожно заметил Аничков.

— Это любимая фраза Михаила, — усмехнулся Лев, — У нас есть годы, — уже твёрдо сказал Лев. — У тех, кто умрёт от инфаркта в пятьдесят, — нет. Начинаем. Отрицательный результат — это не конец пути. Это просто развилка, где мы свернули не туда. Возвращаемся и ищем другую дорогу.

Когда он выходил из лаборатории, его внутренний голос, голос стратега, уже анализировал ситуацию.

«Главное сейчас — не дать им опустить руки. Не дать скепсису Аничкова и перфекционизму Миши убить идею на корню. Отрицательный результат в 1945-м — это не провал „Ковчега“. Это провал конкретной гипотезы. А наука — это не парад победных маршей. Это бесконечная сапёрная работа по разминированию собственных заблуждений. Я-то знаю, что дорога там есть. Аспирин будет работать. Нужно просто найти правильный градусник, чтобы измерить его температуру в этом времени».

13–14 января. Кабинет Груни Ефимовны Сухаревой, 7 этаж.

Кабинет был не похож на медицинский. Скорее на комнату старого пионервожатого или сельского учителя. Книги на полках, гербарий на стене, на столе — склянка с жуком-оленем, которого кто-то из маленьких пациентов подарил в знак высшего доверия. Здесь не лечили электрошоком или инсулиновыми комами. Здесь пытались починить душу разговором, трудом, тишиной.

Алексей Морозов сидел в глубоком, добротном кресле, отгородившись от комнаты невидимой, но ощутимой стеной. Он был собран, чист, выбрит. Генерал-лейтенант, дважды Герой. И в то же время — мальчик, заблудившийся в лабиринте собственных воспоминаний.

— Как сон? — спросила Сухарева, делая заметки в толстой тетради. Её голос был низким, тёплым, без тени слащавости.

— Нормально, — отрубил Леша. — Семь часов. Без пробуждений.

— Хорошо. А работа? Проект Управления?

— Идёт. Изучаю материалы по радиационным поражениям от Курчатова. Сложно. Физику я помню плохо.

Он отвечал. Давал чёткие, информативные ответы. И это было хуже, чем молчание. Потому что в прошлый раз, две недели назад, прорвавшись сквозь онемение, он сказал, глядя в пол: «Интересная женщина… Семёнова. Умная. Говоришь с ней, и даже… даже детей захотелось, представь. И свадьбу нормальную. Не тайную, не из-под полы. Как у генерала положено».

Тогда Сухарева увидела проблеск. Трещину в броне. Сегодня трещина исчезла. Броня была цела, отполирована до зеркального блеска отчаяния.

Груня Ефимовна отложила ручку. Она знала, что прямой вопрос об Анне сейчас убьёт сеанс. И, возможно, надолго закроет дверь.

— Алексей Васильевич, — начала она, глядя не на него, а на своего жука в склянке. — После таких событий… многим кажется, что они не заслужили права на простые вещи. На тихое утро. На женский смех на кухне. На детский топот по коридору. Кажется, что твоё место — там, в прошлом, среди дыма и крови. А счастье — это для других. Для цельных. Кто не видел, что видели мы. Это опасная ловушка, знаете ли.

Леша не шелохнулся. Но его взгляд, до этого расфокусированный, резко сконцентрировался на какой-то точке на ковре. Он не спорил. Он слушал, но слушал как боец слушает политическую информацию — пропуская мимо ушей, потому что это не про окопы и кашу.

— Человек заслуживает будущего не потому, что он герой или святой, — продолжала Сухарева тихо. — А просто потому, что выжил. Само выживание — уже акт огромной силы. И оно даёт право на всё остальное. На жизнь. Всю, целиком, а не обрубленную до состояния вечного дежурства на посту.

Она сделала паузу, надеясь на отклик. Хоть на гнев, хоть на спор. Но в ответ получила только тишину и абсолютную, леденящую непроницаемость. Он снова ушёл внутрь себя, за стены своей крепости, и все мосты были подняты.

Сухарева поняла: регресс. Её неосторожная, но искренняя поддержка в прошлый раз, её слова «это хорошо, что вы чувствуете такое», стали триггером. Он испугался этой нормы. Отшатнулся от неё, как от огня.

— Ладно, — сказала она, сдаваясь, но не показывая виду. — Давайте вернёмся к упражнениям. Дыхание «по квадрату»: вдох на четыре счёта, задержка на четыре, выдох на четыре, пауза на четыре. Попробуем, когда почувствуете приближение… того состояния. Это не лечение, Алексей Васильевич. Это инструмент, как сапёрный щуп. Чтобы обходить мины, не наступая на них.

Он кивнул, чисто механически. Сеанс был окончен. Он вышел из кабинета, и его шаги по коридору были чёткими. Но внутри он нёс тяжёлую, бесформенную глыбу одиночества. Стена не только отделяла его от других. Она замуровывала его самого.

15 января, конец рабочего дня. Длинный коридор на восьмом этаже, у лифтов.

Анна Семёнова целый день готовила отчёт для Артемьева по текущим работам ОСПТ. Цифры, графики, выводы. Всё чётко, сухо, безупречно. И всё это время на периферии сознания стоял один вопрос: «Как?»

Как подойти? Как сказать? Как пробить этот лёд, который с каждой встречей становился лишь толще? Она не была наивной девочкой. Она знала цену своему положению: старший лейтенант органов в штате сверхсекретного объекта. Любой её шаг, любое слово могли быть истолкованы как провокация, попытка вербовки, давление. Но была и другая правда — полгода жизни здесь. Полгода наблюдений не как надзирателя, а как человека, который постепенно, против воли, начинал чувствовать себя частью этого странного, кипящего жизнью «Ковчега». И были его глаза. Глаза Алексея Морозова, в которых в редкие, неконтролируемые мгновения мелькала не генеральская сталь, а усталость, боль и… интерес к ней.

Она решилась. Не на признание, боже упаси. На простой, человеческий жест. После работы, зная его привычку задерживаться, она подошла к лифтам именно в тот момент, когда он вышел из своего кабинета.

— Алексей Васильевич, — её голос прозвучал чуть выше обычного, выдав внутреннее напряжение. Она стояла без привычного портфеля, в простом тёмно-синем платье, а не в форме. Нарочно? Возможно.

Леша остановился. Увидев её, он не изменился в лице, но всё его тело, как у хорошего бойца, мгновенно оценило обстановку. Угрозы нет. Ситуация нештатная.

— Анна Олеговна, — кивнул он нейтрально.

— Погода сегодня… не такая морозная, — она произнесла эту банальность, ненавидя себя за скованность. — Если у вас нет планов… может, пройдёмся немного? Или зайдём в столовую? Я слышала, в кафе повара… экспериментируют с новыми блюдами. По рецептам Льва Борисовича. Говорят, что-то с фаршем, макаронами и томатной пастой…

Она смотрела на него, ища в его глазах хоть намёк на тепло, на готовность к диалогу. И она увидела. Но это было не тепло, это была боль. Острая, живая, такая явная, что он не успел её скрыть за привычной маской. Боль от того, что её предложение желанно и невозможно одновременно.

Его ответ пришёл мгновенно, отрубленный, без объяснений, как команда «Ложись!» под обстрелом.

— Нет, не могу. Извините.

Он не сказал «не хочу». Он сказал «не могу». И в этой разнице была вся бездна его трагедии. Он не отвергал её. Он констатировал собственную несостоятельность.

Он резко кивнул, развернулся и пошёл прочь быстрым, чётким шагом, каким ходят, чтобы не оглядываться.

Анна осталась стоять у лифтов. В руках она сжимала папку с отчётом так, что костяшки пальцев побелели. На лице её не было обиды или злости. Было понимание. И от этого понимания — своя, глухая, бесконечно одинокая боль. Она видела эту боль в его глазах. И знала, что причина — не в ней. Но от этого не становилось легче. Становилось только яснее, что стена между ними сложена не из служебных инструкций, а из обломков его прошлого. И она не знала, есть ли у неё инструменты, чтобы разобрать эту стену, не обрушив её на них обоих.