Врач из будущего. Мир

Глава 5 Тихий износ

21 января, утро. Лесопарк у Волги.

Холод был не колючий, январский, а плотный, влажный, впитывающийся в шинель и вязнущий в лёгких. Лев глубоко вдохнул, чувствуя, как воздух обжигает слизистую — чистый, без городской примеси дыма. Перед ним, утопая по колено в свежевыпавшем снегу, стоял Андрей. Семи с половиной лет, в стёганой куртке и в лыжной шапке-«пингвинке», из-под которой торчали волосы, упрямо не желавшие лежать. Лицо — оживлённое, с ясными, слишком серьёзными для его возраста глазами Кати и его, Льва, упрямым подбородком.

— Ну что, адмирал, — Лев хлопнул его по плечу, — готов к десанту на южный полюс? Или хотя бы до той сосны?

— Готов, — бодро ответил Андрей, но в его взгляде скользнула тень неуверенности, когда он посмотрел на длинные, скользкие «доски», привязанные к валенкам.

Лев присел на корточки, поправил крепление. Не мальчишеское, примитивное, а взрослое, жёсткое, с металлической скобой. «Пусть учится на нормальном снаряжении с самого начала. Как в хирургии — плохой инструмент калечит технику».

— Слушай сюда, — его голос приобрёл тот ровный, объясняющий тон, который он использовал на лекциях для ординаторов. — Забудь про «ходить на лыжах». Ты не идёшь, ты едешь. Смотри.

Он оттолкнулся палками, сделал несколько широких, размашистых шагов. Снег захрустел под жёстким кантом.

— Видишь? Нога не просто скользит вперёд. Она отталкивается. Внутренним ребром лыжи. Как конькобежец на льду. Вес тела переносится с одной ноги на другую. Это не магия. Это физика, Андрюха. Центр тяжести, вектор силы, сила трения. Всё в жизни, что работает правильно, — это физика и биология. Двигатель, сердце, лыжа. Понял?

Андрей кивнул, стараясь вникнуть. Лев видел, как в детской голове шевелятся шестерёнки, пытаясь соединить абстрактные «векторы» с реальным снегом под ногами.

— Теперь ты. Не бойся упасть. Падают все, главное — встать.

Первый рывок был неуклюжим. Лыжа Андрея поехала не вперёд, а вбок. Он замахал руками, пытаясь удержать равновесие, и с глухим «бух» плюхнулся в сугроб. Из-под шапки выбилась прядь волос, посеребрённая инеем.

Лев не двинулся с места. Он стоял, заложив руки за спину, и ждал. Его лицо было спокойным, почти бесстрастным.

— Пап… — донёсся обиженный голос из сугроба.

— Сам, — сказал Лев тихо, но так, чтобы слова долетели сквозь морозный воздух. — Самостоятельность, сынок, начинается не с того, чтобы резать аппендиксы или подписывать приказы. Она начинается с того, чтобы самому, без нянек, отряхнуть снег с коленей и понять, почему ты упал. Потому что поскользнулся? Или потому что не перенёс вес тела?

Андрей, надувшись, молча отряхнулся. Встал, отряхнул лыжи. Его движения стали осторожнее, вдумчивее. Вторую попытку он продержался уже метров десять, прежде чем снова завалился. Но на сей раз — уже почти мягко, и встал быстрее.

Они двигались так почти час. От дерева к дереву. Лев терпеливо показывал, поправлял, иногда поддерживал за локоть. Он не хвалил через слово, но когда у Андрея получился первый по-настоящему скользящий шаг, он просто кивнул: «Вот. Теперь — запомни это ощущение. Это и есть правильная работа».

Они вышли на пригорок, откуда открывался вид на панораму «Ковчега». Гигантский комплекс дымил десятками труб, сквозь марево морозного воздуха светились сотни окон. Это был их город. Их крепость. Их мир.

Андрей, тяжело дыша от нагрузки, смотрел на это величие, потом на отца.

— Пап… — он начал, потом запнулся, подбирая слова. — А я тоже буду… директором? Как ты?

Вопрос повис в воздухе, звонкий и неловкий. Лев не ответил сразу. Он достал из кармана шинели пачку «Беломора», посмотрел на неё, сунул обратно. «Курю. Учу сына здоровому образу жизни, а сам травлю сосуды никотином. Гипокрит в генеральских погонах».

— Ты будешь тем, кем захочешь, — наконец сказал он, глядя на дым, стелющийся над корпусами. — Хоть токарем. Хоть поваром. Знаешь, что самое важное в «Ковчеге» после операционной и лекарств? Кухня. Столовая. Голодный человек не выздоровеет, уставший — совершит ошибку. Каждая профессия — это винтик в большом механизме. Сашка не оперирует, но он обеспечивает, чтобы в операционной было тепло, свет и стерильный инструмент. Мария Семёновна не ставит диагнозы, но она знает, где какая бумага лежит, и без неё весь административный блок встанет. Без любого винтика — механизм даёт сбой. И падает. Как ты на лыжах.

Он повернулся к сыну, присев так, чтобы их глаза были на одном уровне. Мороз щипал кожу.

— Но если захочешь быть врачом… или директором… — Лев сделал паузу, подбирая не пафосные, а нужные слова. — Смотри на меня, на дядю Сашку — он всё может организовать из ничего. На дядю Лёшу — он прошёл через такой ад, что нам и не снился, но не сломался. На маму — она, между нами, умнее всех нас, мужиков, вместе взятых. На деда Борю — он знает, как устроен этот мир, со всеми его подлостями и правилами. На бабушек — они этот мир держат, его сердце и совесть.

Он положил руку на плечо сына. Рука в толстой перчатке была тяжёлой, но не давящей.

— Мужчина, Андрюха, — это не тот, кто командует и орёт громче всех. Это тот, кто отвечает. За дело, которое делаешь. За семью. За тех, кто слабее и кто от тебя зависит. За винтики в своём механизме. Запомни это. Всю жизнь помни.

Андрей смотрел на него, широко раскрыв глаза. Он, возможно, не понял и трети. Но тон, серьёзность, само пространство этого разговора на морозном пригорке над городом-крепостью — это отложится. Это въестся глубже, чем любая лекция.

Лев выпрямился, кости похрустели.

— А теперь, адмирал, — он махнул рукой вниз, по длинному, нетронутому склону, — финальный штурм. Вниз. Самым быстрым коньком. Кто последний — тот… чистит лыжи!

Детский, звонкий смех разрезал морозную тишину. Андрей, забыв про осторожность, отчаянно замахал палками и понёсся вниз, оставляя за собой облако снежной пыли. Лев смотрел ему вслед, и на его лице, обветренном, усталом, появилось выражение, которого не видел почти никто: чистая, без примесей, отеческая нежность.

«Ответственность, — подумал он, глядя на убегающую вниз маленькую фигурку. — Сначала за него. Потом за Катю. Потом за команду. Теперь — за две тысячи триста душ в этих корпусах. Семья выросла. А семью, даже такую, огромную, бросать нельзя. Никогда».

Он оттолкнулся и поехал следом, длинными, мощными толчками, догоняя сына. Хруст снега под лыжами был чётким, ритмичным, как пульс. Пульс их общего, огромного дома.

22–26 января, поликлиническое отделение ВНКЦ.

Шум стоял такой, будто в просторных, залитых холодным январским светом коридорах поликлинического корпуса разгружали вагон с металлоломом. Но это был не металл. Это был гул двухсот с лишним голосов — бас профсоюзного активиста, перекрывавший визгливый спор двух лаборанток из бактериологии, ворчание пожилых учёных, смех молодых медсестёр и ровный, методичный голос диктора из репродуктора: «Граждане, соблюдайте очередь. Подходите к столу регистрации. Граждане…»

Лев стоял в дверях главного холла, прислонившись к косяку, и наблюдал. В руке — планшет с листами, где было расписано всё: потоки, маршруты, ответственные. «Операция „Здравый смысл“. Цель — тотальная диспансеризация персонала ВНКЦ. Добровольно-принудительная. Формально — по желанию. По факту — приказ, завуалированный под заботу».

Организация, как он и задумал, напоминала военную. Три конвейера.

Первый пост: Столы с медсёстрами. Опрос, анамнез. «Жалуетесь на что-нибудь? Одышка? Боли за грудиной? Отеки к вечеру?» Большинство отмахивалось: «Да я здоров как бык!» Но Лев видел, как опытная сестра Надежда, лет пятидесяти, с лицом, как у суровой иконописной Богородицы, не слушая эти заверения, методично выспрашивала: «А на погоду? Голова не кружится, когда резко встаёте? Соль любите?» И делала пометки в карточке. «Анамнез — это 70 % диагноза. Даже в сорок пятом. Особенно в сорок пятом, когда аппаратура весит как танк», — подумал Лев.

Второй пост: Измерение давления. Ртутные сфигмоманометры фирмы «Красногвардеец» стояли в ряд на отдельном столе. Медсестра накачивала манжету, все замирали, следя за стрелкой. Звук был характерный — шелест ткани манжеты, лёгкий стук клапана. Лев подошёл ближе, наблюдая. У молодого инженера из цеха Крутова давление было 120 на 80 — идеал. Мужик сиял. У поварихи Фени, женщины грузной, с лицом цвета свёклы, сестра качала головой: «Марья Фёдоровна, 160 на 95. Это много». Феня отмахивалась: «Да это я с плиты бегом, суп убегал!»

Третий пост, самый зрелищный: ЭКГ. Аппарат «Светлана-12», детище ленинградского завода, занимал целый угол. Громоздкий, с двенадцатью валиками для регистрации, он походил на печатный станок. К пациенту цепляли резиновые присоски с проводками — на руки, ноги, грудь. Процесс был долгим и вызывал священный трепет.

— Батюшки, Марья, — голос одной из поварих, той самой Фени, прорезал общий гул, — да на меня всю эту штуку-дрюку надели! Провода-то, провода! Я ж не станок, чтобы меня так диагностировать!

Её подруга, тощая, как жердь, Марья, фыркнула, поправляя платок:

— Молчи, дура. Тебе кардиограмму, говорят, без очереди делают, а ты ноешь! У моей сватьи в поликлинике за такую — две недели в очереди стоять надо! Сиди смирно, щас тебе твою аритмию на бумажку выведут!

Лев скрыл улыбку. «Народная диагностика. „Аритмия“. Скорее всего, синусовая дыхательная, которую каждый второй имеет и которая ничем не грозит. Но сам факт, что они знают слово „аритмия“ — уже результат нашей пропаганды».

Рядом с ЭКГ-аппаратом, в сторонке, работал пост забора крови. Небольшой, но самый мрачный. Лаборант в белом халате, уже в коричневых разводах от реактивов, брал кровь из пальца стеклянным скарификатором — одноразовым, стерильным, ещё одно ноу-хау «Ковчега». Каплю — на стекло для определения сахара по методу Хагедорна-Йенсена (долгий, с кипячением пробирок). Ещё каплю — для определения холестерина. Метод Златкиса-Зака был чуть менее трудоёмким, но всё равно требовал полчаса манипуляций с серной кислотой и уксусным ангидридом. Запах стоял едкий, химический.

Лев обходил посты, кивал, иногда что-то поправлял. Его присутствие было незримым, но ощутимым. Видели — успокаивались. Видели — начинали относиться к процессу серьёзнее.

— Борисов, ты нам тут инквизицию устроил? — раздался знакомый язвительный голос.

Профессор Сергей Сергеевич Юдин, в белоснежном халате поверх гражданского костюма, с лицом вечного скептика, подошёл к Льву, поглядывая на очередь к ЭКГ.

— Всех под одну гребёнку? Сердца на конвейере проверять? Скоро, глядишь, и мозги на рентгене просвечивать станешь, как консервные банки?

Лев повернулся к нему, не меняя выражения.

— Сергей Сергеевич, если бы у нас был способ безопасно и быстро «просвечивать» мозги, я бы это сделал вчера. Пока нет. А сердце — есть. И оно у многих, — он кивнул в сторону очереди, — стучит с перебоями, о которых они даже не подозревают. Вы же не станете оперировать гангрену, не обработав поле? Вот это — обработка поля. Превентивная.

Юдин хмыкнул, но в его глазах мелькнуло профессиональное любопытство. Он, как и Лев, ненавидел работать вслепую.

— И много уже «гангренозных» нашли?

— Гипертоников — каждый третий мужчина за сорок. Пока предварительно. Ждём цифры.

— Цифры, — повторил Юдин с лёгким презрением. — У меня на столе цифры — это пульс, давление, лейкоциты. А не эти ваши проценты. Ну, ладно, не буду мешать вашему конвейеру спасения. У меня свой конвейер на втором этаже.

Он развернулся и ушёл, твёрдой, быстрой походкой хирурга, привыкшего к длительным стояниям у операционного стола.

Лев проводил его взглядом. «Консерватор. Блестящий консерватор. Он признаёт только ту болезнь, которую можно взять в руки, отсечь, зашить. А тихий, многолетний износ сосудов — для него это абстракция. Пока не станет конкретикой на его столе».

Внезапно его внимание привлекла фигура в конце коридора. Сашка выходил из кабинета, где меряли давление. Лицо у него было недовольное, он что-то бормотал себе под нос.

— Что, Александр Михайлович, не угодили? — окликнул его Лев.

Сашка, узнав голос, обернулся, махнул рукой.

— Да эта… Нина Петровна, у неё, видите ли, руки золотые. Затянула мне эту штуковину так, что рука отнялась. И заявляет: «У вас, Александр Михайлович, давление 150 на 95. Это много». Я ей говорю: «Дорогая, у меня всегда такое! Я ж не бухгалтер, я хозяйство на две тысячи душ тяну! Это рабочее давление!» А она, понимаешь, сухо так: «У трактора, Александр Михайлович, тоже рабочее давление в системе охлаждения 0.8 атмосфер. Если 1.2 — радиатор разрывает. Садитесь, будем перемерять в спокойном состоянии» — саркастично передразнил он медсестру.

Лев не удержался, уголки его губ дрогнули.

— А она права. Всё, что выше 140/90 это не норма, нужно разбираться. Садись, перемеряй.

— Да я… — начал Сашка, но, увидев взгляд Льва, вздохнул. — Ладно, ладно. Только чтоб без этого садистского затягивания.

Лев оставил его и пошёл дальше, к выходу из корпуса. Уже в дверях его взгляд выхватил ещё одну сцену. Из спорткомплекса выходила группа сотрудников. Лица раскрасневшиеся, потные, но оживлённые. Двое инженеров, ещё в тренировочных брюках, спорили о чём-то, жестикулируя. За ними — три медсестры, закутанные в платки, смеялись. Они шли в столовую, на обед. Но уже после бассейна или зала.

«Приказ № 1/СП работает, — констатировал Лев про себя. — Не все, но многие. Не из-под палки, а понемногу втягиваются. Формируется привычка. Это важнее, чем разовая диспансеризация».

Он сам свернул в сторону спорткомплекса. Ему нужно было сбросить напряжение, скопившееся за утро наблюдений, планов, разговоров. Раздевшись в кабинке, он прошёл в бассейн. Вода, насыщенная хлоркой, блестела под лампами. Было почти безлюдно — обеденный перерыв. Лев нырнул и поплыл быстрым, мощным кролем. Первые метры тело сопротивлялось, мышцы ныли от утренней лыжни, но потом включилась мышечная память, ритм наладился. Вода обтекала его, глуша все звуки, кроме собственного сердцебиения в ушах и равномерного шума вдохов-выдохов.

«Вода, — думал он, делая разворот у бортика. — Она не смывает грязь. Она смывает ощущение груза. Хотя бы на время».

Рядом с ним, по соседней дорожке, плыла медлительным брассом пожилая женщина в купальной шапочке — он узнал библиотекаря Валентину Ильиничну. Видел, как в дальнем конце бортовой доски для ныряния возились два молодых лаборанта из химического отдела. Жизнь. Обычная, мирная, здоровая. Та, за которую он сражался.

Он вылез из бассейна, отряхнулся, чувствуя приятную усталость в мышцах. Возвращаясь в административный корпус через переход, он заметил в коридоре человека, который шёл ему навстречу. Высокий, крепкий, в синей робе слесаря-водопроводчика, с лицом, обветренным и грубым, но сейчас — неестественно красным. Мужчина дышал часто, поверхностно, как будто только что поднялся не по лестнице, а на Эверест.

Инстинкт сработал быстрее мысли. Лев шагнул навстречу, преградив путь.

— Товарищ, вы себя хорошо чувствуете?

Мужик, по имени Геннадий, как позже выяснилось, вздрогнул, узнав директора. Смутился.

— Да я… ничего, товарищ генерал. В цех спешу, там засор…

— Сейчас не в цех, — голос Льва не допускал возражений. Он взял его за локоть (рука под робой была твёрдой, мускулистой) и повёл в ближайший пустой процедурный кабинет. — Садитесь. Руку на стол.

Геннадий растерянно сел. Лев снял со стены запасной сфигмоманометр, быстро наложил манжету. Накачал грушу. Столбик ртути пополз вверх: 160… 170… Остановился на 170. Лев медленно стравил воздух, прислушиваясь стетоскопом. Первый удар — на 170. Последний, затихающий — на 105. Он перемерил на другой руке. Та же картина: 170 на 105.

— Когда последний раз давление мерили? — спросил Лев, снимая манжету.

— Да я… никогда не мерял, — пробормотал Геннадий. — Зачем? Я здоровый. Только вот… голова последнее время по утрам тяжёлая. Думал, высплюсь — пройдёт.

— А одышка? Когда быстро идёте или по лестнице?

— Бывает… Ну, кому не бывает? Мне же сорок два, не мальчик.

Лев посмотрел на него. Крепкий, сильный мужчина. Костяк широкий, мышцы под робой буграми. И тихий убийца внутри — гипертония, которая годами точит его сосуды, готовя почву для инфаркта или инсульта. Прямо здесь, в стенах «Ковчега».

— Вы, Геннадий… на диспансеризацию уже ходили? — спросил Лев, хотя знал ответ.

— Нет ещё, очередь большая… да и некогда.

— Вот что, — Лев вытащил из кармана блокнот, быстро написал записку. — Сейчас пойдёте к терапевту Виноградову. Не в очередь. По этой записке. Сделают ЭКГ, возьмут анализы. Сегодня же. Понятно?

В голосе сквозила не просьба, а приказ. Геннадий, смущённый и напуганный вниманием начальства, кивнул.

— Понятно, товарищ генерал.

— И запомните: тяжёлая голова по утрам и одышка — это не «ерунда». Это симптомы. Как течь в трубе. Сначала капля, потом потоп. Мы будем чинить трубу сейчас, пока не прорвало. Идите.

Он проводил взглядом удаляющегося слесаря. В груди сжалось холодное, знакомое чувство. «Он — не первый. И не последний. Это не штучная патология. Это системность. Эпидемия, о которой не кричат газеты. Тихая и бессимптомная, до поры».

Он вышел из кабинета. Шум диспансеризации снова обрушился на него. Но теперь он слышал в нём не просто гул голосов. Он слышал тиканье сотен часов, встроенных в грудные клетки его людей. И его задача — понять, у скольких из этих часов завод кончается раньше времени