Врач из будущего. Мир

Глава 4 Кирпич и формула ч. 2

16 января, поздний вечер. Балкон квартиры Льва Борисова.

Балкон был большим, облагороженным коврами и креслами. В добавок он обладал одним неоспоримым преимуществом — видом. Отсюда, с одиннадцатого этажа сталинки для руководства, открывалась панорама всего «Ковчега»: светящиеся окна корпусов, тёмные массивы строек, редкие огни уходящих трамваев. Ночной город-госпиталь, город-лаборатория.

Здесь, в этом плену из бетона, холода и табачного дыма, существовал свой ритуал. Леша приходил, часто без приглашения. Стучал. Лев открывал. Иногда Катя, улыбаясь, говорила: «Идите, мужики, травитесь». Они выходили. Закуривали и молчали.

Это молчание было особенным. Не неловким, а насыщенным. В нём не нужно было говорить о войне, о работе, о боли. Всё это и так висело в воздухе, как знакомый, терпкий запах папиросы «Звёздочка», которую курил Леша. Это было молчание понимания. Молчание двух людей, которые прошли через разные, но одинаково выжигающие адские круги и теперь могли просто стоять рядом, не пытаясь друг друга спасти.

Папироса Льва была уже на исходе, когда он, глядя на дальний огонёк в окне физиотерапевтического центра, спросил так, будто продолжил вслух внутреннюю мысль:

— Ну что, с Анной как? Клеится что-нибудь?

Он не смотрел на Лешу. Смотрел вдаль. Но боковым зрением видел, как тот весь — буквально физически весь — напрягся. Не как человек, застигнутый врасплох нескромным вопросом. А как боец, услышавший щелчок взводимого курка в тишине. Мгновенная, животная реакция.

— Всё нормально, — бросил Леша. Его голос был плоским, сдавленным. Тон не оставлял пространства для дальнейших расспросов. «Отстань».

Лев сделал медленную, глубокую затяжку. В мозгу его, этом вечном аналитическом компьютере, началась работа. Факты: Леша тянется к женщине (редкие моменты на пиру, разговор с Сухаревой) → женщина явно отвечает взаимностью (он видел, как Семёнова смотрела на него) → Леша резко, жёстко отшатывается. Почему? Не страх близости как таковой. Не неуверенность. Что-то конкретное. Что-то из прошлого. И тут, как вспышка магния в темноте, его озарило.

Он повернул голову, но смотрел не на Лешу, а куда-то поверх его плеча, в ночную тьму. Голос его стал тише, почти шёпотом, каким говорят у постели тяжелобольного.

— Это из-за Ани? Той… первой?

Леша замер. Дым от его папиросы, до этого клубящийся ровной струйкой, дрогнул и рассыпался. Он стоял, не двигаясь, и Лев видел, как работает его челюсть. Молчание длилось так долго, что стало физически ощутимым, как давление перед грозой. Потом Леша медленно, с невероятным усилием, кивнул. Один раз. Тяжело, как будто голова была отлита из чугуна.

— Да, — хрипло выдохнул он. — Вспоминаю её. Особенно на фронте, когда в рукопашную… или когда ночью в разведке. Лицо близко видишь. Вражеское. И потом… с Семёновой. Та же чёлка, чёрт побери. Прямая. И взгляд… не такой, конечно. У той был взгляд стеклянный, пустой, как у куклы. У Семёновой — живой. Но тоже прямой. Смотрит в упор. Не получается, Лёва. В голове — клин. Это она? Или нет? Она тоже придёт с заданием? Или это… настоящее?

Лев докурил папиросу, раздавил окурок о подошву сапога и швырнул в банку. Звук жести был резким, почти грубым, нарушающим гипноз боли.

— Слушай, генерал, — начал он без тени утешения, с той самой медицинской, чуть циничной прямотой, которая и была их языком. — Давай проведём дифференциальный диагноз. Как на разборе сложного случая.

Леша молчал, но его поза изменилась. Из закрытой стала слушающей.

— Факт первый: та, первая Аня, была шпионка. Подлая, расчётливая сука высшей категории. Её «чувства» к тебе были химической реакцией в лабораторной колбе, целью которой был доступ к моим чертежам. Ты для неё был не мужчиной, не человеком. Ты был заданием, маршрутом. Понятно?

— Понятно, — глухо отозвался Леша.

— Факт второй: Семёнова — сотрудник органов. Да. Её прислали сюда следить, контролировать, доносить. Но, Лех, ты что, слепой? Она здесь уже полгода. Волков и Ростов вросли в коллектив по уши. Ростов с Мишей дрожжи какие-то чудовищные изобретает, Волков с Сашкой кирпичи выбивает. Они живут этим. А она? Она что, только строчит доносы? Ты же видишь, как она работает. Видишь, как она вжилась. Берия бы её уже отозвал и заменил, если бы она только имитировала. Органы не любят непроизводительных затрат. Значит, она здесь не только по приказу. Она здесь потому, что… ей здесь есть чем дышать. Как нам.

Он сделал паузу, давая словам впитаться.

— Факт третий: она, чёрт её дери, красивая. Умная. Голова на плечах, а не манекен для платья. Таких, между нами говоря, ещё поискать в нашем заповеднике гениев и психопатов. И она смотрит на тебя не по заданию. По заданию смотрят иначе. Я видел, как та, первая, смотрела. Это был взгляд снайпера, который высчитывает расстояние и поправку на ветер. У Семёновой — взгляд человека, который сам не знает, куда деться от этого бардака у себя в груди. Это два разных диагноза.

Лев повернулся к нему, наконец глядя прямо.

— И вот главный вывод, Леха. Ты не можешь позволить той мрази, той Анне, выиграть у тебя ещё одну войну. Украсть у тебя не только прошлое, но и возможное будущее. Это будет её вторая, и главная, победа. Ты же на фронте не сомневался, когда нужно было стрелять во врага? Не думал: «А вдруг это мирный?» Ты стрелял. Потому что знал. Вот и здесь. Враг — это не Семёнова. Враг — это твой собственный страх, твоё прошлое, которое цепляется за тебя мёртвой хваткой. С Семёновой нужно не бежать. Это тактика труса. С ней нужно… провести разведку боем. Подойти и спросить. Худшее, что может случиться — она скажет «нет» или «это недопустимо по службе». И всё. Ты будешь знать. А лучшее… — Лев чуть скривил губы в подобие улыбки. — Будем продолжать славную традицию. У меня — Андрей, у Сашки — Наташа, у Мишки — Матвей. Негоже генералу-дважды Герою отставать. Крестные от нас с Катей будут первосортные, обещаю. Хоть это и не принято.

Леша стоял, уставившись в темноту. Он не ответил сразу. Медленно, почти церемонно, докурил свою «Звёздочку» до самого конца, швырнул бычок в банку. Потом глубоко, со свистом, вдохнул ледяной воздух. Его плечи, до этого сведённые в один сплошной мышечный панцирь, чуть расслабились. Опустились.

— Понял, — сказал он. И это было уже не «отстань» и не «закрой тему». Это было: «Я услышал. Мне нужно это переварить. Но я услышал».

Они постояли ещё минут пять, молча. Потом Лев хлопнул его по плечу.

— Иди домой, генерал. Завтра работа. Или разведка. Решай сам.

Леша кивнул и вышел с балкона. Лев остался один, глядя на огни своего детища. В голове пронеслась мысль: «Хирургия души — та ещё дисциплина. Никаких атласов, никаких чётких методик. Только интуиция, опыт и надежда, что не повредишь то немногое, что ещё держится на честном слове. Ну что ж, генерал. Мост я тебе навёл. Переходить — тебе».

17–18 января. Складской комплекс Облстройкома № 4.

Операция, спланированная Волковым и исполненная Сашкой, была проведена с изяществом хорошей хирургической процедуры: минимальный разрез, точное воздействие на поражённый орган, быстрое восстановление.

Волков нашёл «слабое звено»: начальник отдела снабжения, Иван Семёнович Потапов (тёзка завхоза «Ковчега», что Сашка счёл мрачной иронией судьбы). У Потапова была шестнадцатилетняя дочь, Лида. Девочка с тонкими, как у ангела с фрески, чертами лица, которое с четырнадцати лет начало покрываться тяжёлой, кистозной формой акне. Местные дерматологи разводили руками, прописывая цинковые мази и успокоительные. Лида перестала выходить из дома, забилась в свою комнату, разговаривала шёпотом. Отец, крепкий, волевой хозяйственник, перед лицом этой беды чувствовал себя абсолютно беспомощным.

Сашка, через свою разветвлённую сеть «неформальных контактов» (медсёстры, санитарки, водители скорой), выяснил историю болезни. Волков, через свои каналы, подтвердил диагноз и добавил психологический портрет отца: «не пьёт, не берёт взяток, слабость — дочь».

Дальше был безупречный спектакль. Сашка «случайно» столкнулся с Потаповым в облздравотделе, разговорился о трудностях снабжения, посочувствовал. В разговоре как бы между прочем обмолвился: «У нас, знаете, в „Ковчеге“ сейчас ленинградский светила консультирует, профессор по кожным… Редчайшие случаи разбирает». Он видел, как в глазах Потапова вспыхнула и тут же погасла надежда. Человек не хотел просить. Не хотел быть обязанным.

Тогда в дело вступил Волков. Сухим, казённым тоном он позвонил Потапову на работу: «Товарищ Потапов, по линии контроля за снабжением стратегических объектов у меня к вам есть вопросы. Можете зайти сегодня?» Потапов, бледный, явился, ожидая всего чего угодно. Волков, не предлагая сесть, положил перед ним личное дело дочери из поликлиники и свежую, чистую карту «Ковчега».

— Ваша дочь серьёзно больна, товарищ Потапов. Это влияет на вашу работоспособность. Как руководитель, вы должны понимать, что больной сотрудник — это слабое звено. Мы предлагаем решение. Завтра в девять утра она будет на консультации у профессора Черногубова в нашем центре. Это не просьба. Это рекомендация для пользы дела.

Это был чистый, беспримесный шантаж. Но обёрнутый в бумагу заботы о кадрах. Потапов, стиснув зубы, согласился.

Лиду привезли. Её осмотрел не только профессор из Ленинграда, но и молодой, талантливый дерматолог «Ковчега», увлечённый как раз гормональными акне. Девочку положили в палату. Начали комплекс: местные аппликации с стрептомицином, УФ-облучение, диета, психотерапия у Сухаревой для снятия тревожности.

Через неделю, 18 января, на склад приехали Сашка и Волков. Их встречал уже не сломленный, а странно просветлённый Потапов. В его глазах не было страха. Была усталая благодарность.

— У Лиды… — он сглотнул. — Щёки стали чище. Она… улыбнулась вчера. Впервые за два года.

Он молча протянул Сашке новую ведомость. Не ту, синюю, а белую, свежую. Цемент — 85 % от запрошенного. Кирпич — 70 %. Арматура — «выделяется в первоочередном порядке, в соответствии с планом ударной комсомольской стройки». Это был не полный успех, но это был прорыв. Тот самый кирпич для фундамента.

— Я… я должен вашей клинике, — пробормотал Потапов, глядя в пол.

Волков, стоявший чуть в стороне, сухо прервал:

— Вы никому ничего не должны, товарищ Потапов. Мы — коллеги. Мы решаем свои производственные задачи. Вы — свои. Здоровье вашей дочери — это наша производственная задача. Снабжение стройматериалами — ваша. Всё в рамках плана. Всё честно.

Когда они вышли на улицу, к ждущей их «эмке», Сашка, закуривая, сказал, не глядя на Волкова:

— Жестокий способ, Пётр Сергеевич.

Волков, поправляя перчатки, пожал одним плечом.

— Эффективный. Никто не пострадал. Девочка получит лицо и, возможно, жизнь. Мы — кирпич. Он — спокойную совесть и благодарность дочери, а не страх перед следователем. — Он открыл дверцу машины. — Это, если вдуматься, Александр Михайлович, и есть та самая «социалистическая взаимовыручка», о которой так любят говорить на партсобраниях. Только без громких слов.

Сашка фыркнул, но сел в машину. Война за камень была выиграна одним сражением. Но впереди была вся кампания.

20 января, вечер. Подъезд административного корпуса ВНКЦ «Ковчег».

Леша простоял у чугунной батареи в вестибюле минут двадцать, чувствуя себя идиотом. Генерал-лейтенант, дважды Герой Советского Союза, командир, прошедший ад окружений и контрударов, — и трясётся как юнкер перед свиданием. В руке он сжимал букет. Неуклюжий, зимний. Не розы, не гладиолусы. Веточки тёмной, смолистой хвои, перевязанные грубой бечёвкой, и в центре — три алых гвоздики. Цветы были «добыты» через Сашку, у которого, как выяснилось, был «свой человек» в оранжерее при обкоме. «Для генерала-героя — всё найдём», — хмыкнул тогда Сашка, не задавая лишних вопросов.

Леша видел, как выходят сотрудники. Врачи, медсёстры, лаборанты. Смеются, спорят, торопятся домой. Обычная жизнь. К которой он всё ещё чувствовал себя пришлым.

И вот — она. Анна Семёнова вышла из лифта, одна, в тёмно-синем пальто и серой шапочке. В руках — портфель. Увидев его, она замедлила шаг, почти остановилась. На её лице промелькнула целая гамма чувств: удивление, настороженность, надежда, страх.

Леша сделал шаг навстречу. Он не улыбался. Его лицо было серьёзным, сосредоточенным, каким бывало перед выдвижением на исходную позицию.

— Анна Олеговна.

— Алексей Васильевич… — её голос был тише обычного.

Он протянул ей букет. Жест был неловким, угловатым.

— Я… я вёл себя как последний… как неумный человек, — сказал он, подбирая слова, как сапёр мину. — Я предлагаю… начать заново. С прогулки. Сегодня. Если вы не против.

Он не просил прощения. Он констатировал факт и делал предложение. Чётко, по-военному.

Анна смотрела то на него, то на цветы. Хвоя и алая вспышка гвоздик на фоне серого зимнего вечера. Она медленно, будто боясь спугнуть, взяла букет. Пальцы в шерстяных перчатках коснулись его рук на долю секунды. Оба вздрогнули от этого прикосновения, но никто не отпрянул.

Она не сказала «спасибо» или «какие красивые». Она просто кивнула. Не словом, а движением головы, полным безмолвного понимания и принятия вызова: «Да».

Они вышли на улицу вместе. Не взялись за руки. Не коснулись друг друга. Они просто пошли рядом по расчищенной аллее, ведущей от корпусов к жилому городку. Молчание между ними теперь не было ледяным. Оно было хрупким, зыбким, как первый наст на снегу. Но оно было живым. В нём была возможность.

Сумерки сгущались, окрашивая снег в синеву. Два силуэта — высокий, в генеральской шинели, и стройный, в тёмном пальто — медленно удалялись, растворяясь в зимнем вечере. Они не знали, что ждёт их впереди. Но они сделали первый шаг. Отказались от войны на этом, тихом фронте.

20 января, поздний вечер. Кабинет Льва Борисова.

Рабочий день кончился давно. Тишина в кабинете была успокаивающей. На столе перед Львом лежали два отчёта.

Первый — от Сашки, краткий и деловой: «Ведомость № 1-С/45 утверждена в изменённом виде. Поставки цемента и кирпича обеспечены на 70–85 %. Арматура в приоритете. Начало завоза — с 25.01.45. Подпись: А. М. Морозов. Визы: П. С. Волков».

Вторая — от Миши Баженова, более длинная, с графиками и химическими формулами: «Предварительные результаты по опытным дозировкам ацетилсалициловой кислоты на новой модели (кролики с алиментарным атеросклерозом) неубедительны. Требуется корректировка протокола и увеличение выборки. Рекомендую продолжить исследования в прежнем направлении. Подпись: М. А. Баженов. Согласовано: С. В. Аничков».

Один успех. Одно продолжение борьбы. Кирпич и формула.

Лев откинулся в кресле, потёр переносицу. Усталость валила с ног, но в ней была привычная, почти родная тяжесть сделанного дела. Он взял трубку вертушки, покрутил диск.

— Катя? Я задержусь немного.

— Уже задержался, — её голос в трубке был тёплым, с лёгким укором. — Андрей уже спать лёг. Сказал передать, что бы про лыжи не забыл.

— Не забыл, — по губам Льва скользнула улыбка. — В воскресенье — «коньковый ход». Как шведские чемпионы.

— Ладно. Не слишком долго. Пирог на столе оставлю.

— Спасибо.

Он положил трубку, встал, подошёл к огромному окну. Ночной «Ковчег» сиял, как звёздная карта. Где-то там, в терапевтическом корпусе, спала больная с эндокардитом. В лаборатории на девятом этаже, наверняка, горел свет — Миша что-то высчитывал. А внизу, в свете фонаря у главной аллеи, он увидел две удаляющиеся фигуры. Шинель и тёмное пальто. Они шли не близко, но и не далеко друг от друга. Ровно на таком расстоянии, какое позволяло слышать слова, если кто-то решится их произнести.

На лице Льва, в морщинах у глаз, застыла лёгкая, усталая усмешка. Не торжествующая. Просто — констатирующая.

«Кирпич — добыли. Формулу — ещё нет. Одну стену — начали по кирпичику разбирать. Другую, марковскую, — только нащупали в темноте. Всё как всегда. Ни одну войну, даже самую мирную, не выигрывают за один день. Главное — чтобы хватило пороха на завтрашнюю атаку. И чтобы те, кто идёт рядом в этой кромешной тишине после боя, знали: ты их прикроешь. А они, когда придёт время, — прикроют тебя».

Он потушил свет на столе, взял шинель. Коридор «Ковчега» встретил его глухим, мощным гулом спящего здания — ровным дыханием гигантского организма. Звуком его бесконечной, титанической, мирной битвы.

Он вышел, закрыв дверь. Завтра будет новый день. Новая работа. Новая страница в чертеже их обшей «Здравницы».