Врач из будущего. Мир

Глава 26 Пульс и воля

Январь 1959 года в Куйбышеве встретил «Здравницу» колючим, пронизывающим до костей морозом. За окном кабинета Льва Борисова стелился молочный туман, поглотивший огни ночного города. Внутри же было жарко от накала спора.

На столе, поверх чертежей нового корпуса радиобиологии, лежала папка с грифом «Сов. секретно» и приложенной к ней тонкой, на прекрасной плотной бумаге, брошюрой на английском — меморандум Всемирной организации здравоохранения. Рядом — перевод, выполненный в спешке отделом Жданова.

— Глобальная ликвидация натуральной оспы, — голос Дмитрия Аркадьевича Жданова звучал как у аспиранта, увидевшего чудо. Он водил пальцем по строчкам. — Десятилетняя программа. Координационный центр в Женеве. И нам предлагают войти в научный комитет наравне с американским CDC. Это признание, Лев. Признание на мировой арене. Фактически, нас назначают одним из двух флагманов.

Алексей Пшеничнов, директор института микробиологии, сидел, сгорбившись, но глаза его горели. — Штамм вируса осповакцины, который мы доработали в пятьдесят третьем, он стабильнее их «нью-йоркского». Данные есть. Мы можем дать программе не просто имя, а технологию.

В углу кабинета, отодвинувшись от стола ровно настолько, чтобы подчеркнуть дистанцию, но оставаясь в пределах слышимости, стоял генерал-полковник Иван Петрович Громов. Он не курил, что было плохим знаком. Его лицо, с годами не размягчившееся, а будто вырубленное из гранита, было неподвижно.

— Технологию, — тихо произнес Громов. — Именно. Технологию лиофилизации, метод массовой вакцинации, статистику по побочкам. И все это — в руки американцев? Под видом благородной борьбы с вирусом они получат ключ к нашим биологическим наработкам. И не только. Их эпидемиологи поедут по нашим союзным республикам, в Африку, куда мы только заходим. Будут смотреть, запоминать, составлять карты не только болезней. Это шпионаж под белым халатом. Я против.

Лев сидел, откинувшись в кресле, и смотрел не на бумаги, а на струйку пара, поднимавшуюся от его чашки с остывающим чаем. Внутри него, как всегда в моменты выбора, вели тихий диалог два голоса. Циничный, уставший голос Ивана Горькова шептал: «Громов прав. Отдашь им всё, а через год узнаешь, что твою лиофильную методику запатентовала какая-нибудь „Мерк“». Голос Льва Борисова, генерал-лейтенанта и директора «Ковчега», отвечал жестко: «Вирус оспы убьёт за эти десять лет больше людей, чем любая гипотетическая война. И он не разбирается, на чьей стороне ты находишься».

Он поставил чашку на блюдце. Звонкий стук фарфора разрезал тишину.

— Иван Петрович, — сказал Лев, обращаясь к Громову. — Вы абсолютно правы в части рисков. Риски будут. Контроль — тотальный. За каждым иностранным специалистом — круглосуточное, но максимально незаметное наблюдение. Это я беру на себя. Но давайте посмотрим на иной риск. Риск того, что мировое сообщество, да и своё собственное, мы назовём это «прогрессивное человечество», увидит в нашем отказе не осторожность, а страх. Страх конкуренции, страх открытости, ущербность. Мы строим «Здравницу» как символ будущего. А теперь нам предлагают стать символом спасения настоящего. Реального, осязаемого. Победить оспу — это демонстрация морального и научного превосходства куда более весомая, чем любая пропагандистская речь.

В дверь вошла Катя. Она не стучала — её появление в кабинете в любое время было естественным, как дыхание. В руках у неё были листы с расчётами.

— Я просмотрела меморандум и прикинула, — сказала она, садясь рядом с Львом. Её голос был ровным, аналитическим, отсекающим эмоции. — Программа рассчитана на десятилетие. Мишень — Африка к югу от Сахары, Индийский субконтинент, часть Юго-Восточной Азии. Ежегодно оспа уносит, по их данным, до двух миллионов жизней. В основном детей. Наша задача в рамках комитета — не просто дать вакцину. Нужно создать «холодную цепь» для её доставки в тропики. Обычная вакцина теряет активность за сутки при температуре выше восьми градусов. Нужна лиофилизация — сушка вымораживанием. Нужен новый, более эффективный метод вакцинации. Американцы предлагают так называемую bifurcated needle — двузубую иглу для скарификации. Экономит препарат в разы. Но её нужно производить миллионами штук. И, главное, нужны люди. Тысячи обученных местных медиков. Это не научный проект. Это военная операция по переброске сил и средств на глобальный фронт.

Лев слушал, и картина вырисовывалась перед ним во всей своей гигантской, почти пугающей сложности. Это было больше, чем медицина. Это была геополитика, экономика, антропология.

— Значит, создадим, — тихо, но отчётливо произнёс он. — И холодную цепь, и иглы, и методички. И научим. Это та война, Иван Петрович, где мы на сто процентов на правильной стороне. Там, на той стороне, — смерть. Безликая, неразборчивая, древняя. Против неё можно и нужно объединиться даже с чёртом. А у нас — не чёрт, а коллеги, какими бы ни были их правительства.

Громов молчал ещё минуту, потом тяжело вздохнул.

— Доложу наверх. Аргументы твои услышат. Но, Лев, приготовься. Разрешение дадут, но ценой станет твоя голова на плахе, если что-то пойдёт не так. И курировать «встречу гостей» поручат не мне. Мне скоро на пенсию. Поручат Артемьеву. Он моложе, жёстче и карьеру строит. И ему твой «Ковчег» — не дом, а объект.

— Я знаю, — кивнул Лев. — С Артемьевым мы найдём общий язык. Его интересует результат. А здесь результат будет измеряться в спасённых жизнях. Это универсальная валюта.

После ухода Громова и учёных в кабинете остались только Лев и Катя. Она переложила его остывший чай, налила свежий из термоса.

— Страшно? — спросила она просто.

— Да, — честно признался он, сжимая её руку. — Страшно масштабом. Мы привыкли биться здесь, за свои стены, за своих пациентов. А тут… весь мир. И нет права на ошибку.

— Никогда у нас его и не было, — она улыбнулась усталой, но тёплой улыбкой. — Просто раньше мир помещался в Куйбышевскую область. Теперь он стал больше. А мы — вместе с ним.

Директива из ЦК пришла через две недели. Краткая, сухая: «Проект „ВОЗ-Оспа“ одобрить. ВНКЦ „Ковчег“ определить головной организацией с советской стороны. Обеспечить режим секретности и контрразведывательные мероприятия по пресечению возможной утечки информации. Ответственность возложить на генерал-полковника А. А. Артемьева». Лев, читая бумагу, думал не о контрразведывательных мероприятиях, а о том, как будет объяснять Мише Баженову, что его отдел синтетической химии должен в срочном порядке переквалифицироваться на поиск идеального стабилизатора для вирусного белка.

Корпус «Омега», построенный ещё в 1949 году для работ с особо опасными инфекциями, к лету 1959-го напоминал муравейник, кишащий людьми в защитных костюмах. Воздух пах формалином, горячим металлом и лёгкой, но въедливой ноткой человеческого пота — следствие работы в комбинезонах.

За стерильным столом в главной лаборатории сидели четверо. Лев Борисов, Алексей Пшеничнов, доктор Роберт Ледли из американского Центра по контролю заболеваний — мужчина лет пятидесяти, с седеющими висками и прямым, оценивающим взглядом за толстыми стёклами очков — и его ассистентка, вирусолог Элен Шоу. Между ними, в прозрачных контейнерах со льдом, лежали ампулы с лиофилизированной вакциной. Советской и американской.

Общались на ломаном английском, ломаном русском и, всё чаще, на универсальном языке формул, жестов и покачиваний головы.

— Ваш протокол лиофилизации, — Ледли тыкал пальцем в график, распечатанный на советской ЭВМ «Минск», — предполагает длительную первичную сушку при минус сорок. Это требует сложного оборудования. В полевых условиях в Индии или Судане такого не будет.

— Наш протокол, — парировал Пшеничнов, — даёт стабильность вируса на уровне девяносто восемь процентов после хранения при плюс тридцать в течение месяца. Ваш «нью-йоркский» штамм теряет двадцать процентов активности за неделю в тех же условиях. Что лучше: сложное оборудование раз или вакцина, которая превратится в воду после трёх дней в джипе?

Лев наблюдал, откинувшись на спинку стула. В его голове автоматически, как когда-то на скорой, работал «дифференциальный диагноз» ситуации. Ледли был профессионалом до мозга костей, таким же фанатиком своего дела, как и они. Его скепсис происходил не от высокомерия, а от привычки к иным стандартам, к иной, более совершенной, как ему казалось, материальной базе. Элен Шоу была тише, вдумчивее, её вопросы касались не техники, а фундаментальных свойств вируса. Она изучала не стенограмму, а подтекст.

В лабораторию, сопя и отдуваясь, вошёл Михаил Баженов. Он ненавидел комбинезоны — они стесняли движения. Подмышкой он нёс небольшой термостат.

— Извините за опоздание, — буркнул он, не глядя на американцев. — Добивал опыт. Задача была — найти стабилизатор, который работает не как криопротектор, а как молекулярная «клетка», фиксирующая белковую оболочку вириона в момент фазового перехода воды.

Ледли нахмурился, переводчик за ним запнулся. Миша махнул рукой.

— Короче. Все используют сахарозу или желатин. Они как одеяло — греют, но не держат форму. Я попробовал комбинацию поливинилпирролидона и определённой аминокислоты. В теории, она должна создавать вокруг каждой вирусной частицы матрицу, сохраняющую конформацию белка при любых скачках температуры.

Он открыл термостат, достал две пары ампул. Одни — обычные, из текущей партии. Другие — с новым стабилизатором.

— Протокол испытаний простой, — Миша говорил быстро, сбивчиво, зажигаясь изнутри. — Сорок восемь часов в термостате при плюс сорок пять. Потом титрование на хорионаллантоисной оболочке куриных эмбрионов. Кто даст больший титр — тот и победил.

Пшеничнов бросил на Льва быстрый взгляд: «А если провал?» Лев едва заметно кивнул: «Пусть делает».

Эксперимент занял весь день. Когда техник принёс результаты, в лаборатории стояла гробовая тишина. Миша взял листок, пробежался глазами по колонкам цифр, и углы его рта дёрнулись в едва уловимой, но для знавших его — триумфальной — усмешке.

— Стандартный стабилизатор, — он откашлялся. — Потеря титра — шестьдесят семь процентов. Наш «коктейль» — потеря восемь процентов. В пределах статистической погрешности.

Ледли выхватил листок, сам сверяя цифры. Его лицо было каменным. Потом он медленно снял очки, протёр их платком.

— Доктор Баженов, — сказал он на чистейшем, почти без акцента русском языке, который он, как выяснилось, просто скрывал. — Вы подтверждаете мое давнее мнение о русских учёных. Вы либо ничего не можете, либо можете всё. Поздравляю. Это прорыв.

Миша покраснел, смущённо хмыкнул.

— Мы просто не любим тратить время на промежуточные варианты, доктор Ледли. Берём цель и идём напролом.

Вечером того же дня, в обычной столовой для сотрудников, за одним столом сидели советские и американские специалисты. Стоял неловкий гул, прерываемый попытками шуток через переводчика. Элен Шоу показывала на своей ладони фотографию двух улыбающихся мальчишек.

— Мои сыновья, — сказала она Кате, сидевшей напротив. — Майкл и Дэвид. Старший мечтает стать ветеринаром.

Катя улыбнулась, достала из кармана халата потрёпанную фотокарточку. — Мой Андрей. Ему уже двадцать два. Хирург, но ещё и техникой увлекается. А это София, младшая. Семи лет. Хочет быть балериной или… микробиологом. Пока не решила.

Ледли, разговаривая с Ждановым о истории эпидемий, вдруг спросил:

— Дмитрий Аркадьевич, я читал вашу раннюю работу по анатомии лимфатической системы. Как вам пришла в голову такая идея?

Жданов задумчиво покрутил в пальцах свою неизменную трубку.

— А знаете, иногда чтобы увидеть что-то новое, нужно просто задать старому вопрос: «А зачем ты устроен именно так?». Лёва, — он кивнул на Борисова, — научил меня этому. Он всегда спрашивает «зачем».

Лев, сидевший рядом, ловил эти моменты простого человеческого контакта. Они были хрупкими, как мыльные пузыри, но в них была та самая «живая тишина», о которой когда-то говорил Леша. Тишина, в которой нет места идеологии, есть только общий интерес, общее дело.

Поздно вечером, когда гости разошлись по своим казённым квартирам в «Здравнице», в кабинет Льва постучал Артемьев. Он вошёл без лишних слов, сел.

— Ледли чист, — отчеканил он. — Проверяли по всем каналам. Учёный, аскет, верит в миссию. Шоу — тоже. Но звонят из Москвы. Из отдела науки ЦК. Нервничают. Говорят, каждое ваше совместное открытие, каждая вот такая… чаепитная идиллия — это гвоздь в гроб старой парадигмы. Парадигмы изоляции. Для кого-то там это страшнее, чем шпионаж. Шпионаж — это знакомо, это война. А это… мир. Они его боятся.

— Они боятся будущего, Алексей Алексеевич, — устало ответил Лев. — А будущее уже здесь. Оно сидит в лаборатории и решает, как спасти ребёнка в далёкой индийской деревне от уродующих шрамов и слепоты. И ему плевать на парадигмы.

Артемьев смотрел на него долгим, изучающим взглядом. — Вы слишком многого хотите, Борисов. Менять не только медицину, но и… мышление.

— А разве это не одно и то же? — тихо спросил Лев.

Артемьев не ответил. Он встал и вышел, оставив Льва наедине с мыслями и с тиканьем настенных часов, отсчитывающих секунды до нового дня.

Работа в корпусе «Омега» стала рутиной. Создали совместные группы, обменивались штаммами (под бдительным оком спецслужб с обеих сторон), писали протоколы. Первая партия вакцины со стабилизатором Баженова отправилась на испытания в модельный регион — Среднюю Азию. А Лев получил вызов в Москву. Не от Артемьева. От Громова. Тема — «кадровые перестановки в высшем эшелоне на фоне ухудшения здоровья руководства». Лев, читая шифровку, понял: разговор пойдёт не только о медицине.

Учебный класс в корпусе «Омега» в октябре 1960-го напоминал переговорный клуб ООН. С одной стороны — советские врачи и эпидемиологи, прошедшие жёсткий отбор: молодые, но уже с опытом работы в горячих точках Союза. С другой — американская группа CDC: сдержанные, подтянутые, в одинаковых практичных рубашках.

На столе перед Львом и Ледли лежали папки с сертификатами об окончании совместного курса «Эпидемиология и ликвидация особо опасных инфекций в полевых условиях». Завтра первая сводная группа улетала в Бомбей — начинался индийский этап программы.

Ледли поднялся. В его руке был не бокал, а скромная стеклянная кружка с яблочным соком.

— Коллеги, — его голос, обычно сухой, звучал непривычно тепло. — Я не буду говорить о политике. Мы провели здесь вместе не один месяц, и я думаю, мы все поняли одну простую вещь: микроб не спрашивает паспорт. И наша задача — не спорить, чья система лучше, а сделать так, чтобы у этого микроба не осталось шансов. Программа рассчитана на десять лет. Я предлагаю выпить за то, чтобы через эти десять лет мы встретились не здесь, в этой лаборатории, а в Женеве, в штаб-квартире ВОЗ. Чтобы закрыть последнее досье на последний случай натуральной оспы на этой планете. Чтобы наш общий враг был повержен. И чтобы наши внуки, читая учебники истории, спрашивали у своих учителей: «А что такое оспа? Это правда, что от неё когда-то умирали?».

Тишина в классе была абсолютной. Потом её разорвал шквал аплодисментов. Лев ловил взгляды своих людей — в них была гордость, азарт, даже некоторая оторопь от масштаба. Он видел, как в дверном проёме, не заходя внутрь, застыла тёмная фигура Артемьева. Генерал смотрел на эту сцену, и его лицо, обычно непроницаемое, выражало сложную гамму чувств: недоверие, оценку, и… понимание. Он почти незаметно кивнул Льву. Это был не просто кивок надзирателя. Это было признание: «Твой ход оказался сильнее. Ты построил мост. И по нему уже идут».

Провожая Ледли до чёрного «ЗИМа», который отвезёт его в аэропорт, Лев задержал его у двери.

— Роберт, а когда эта программа закончится… что дальше? — спросил он.

Ледли, поправляя очки, улыбнулся.

— Думаю, мы найдём нового общего врача, Лев. Корь. Полиомиелит. Малярия, в конце концов. Вселенная микроорганизмов, к счастью или к сожалению, щедра на вызовы. — Он пожал Льву руку крепче обычного. — До встречи на следующей войне, генерал.

Машина тронулась. Лев стоял на холодном осеннем ветру и думал о странном парадоксе. Чтобы спасать жизни там, в далёкой Индии, ему пришлось вести тонкую, почти шпионскую игру здесь, у себя дома. И он выиграл этот раунд. Но игра только начиналась.

Вернувшись в кабинет, Лев не застал покоя. Его ждала новая папка, переданная через секретаря Марию Семёновну. На титульном листе — гриф «Для служебного пользования» и название: «Предварительные соображения о создании специализированной вычислительной системы для обработки массовых медицинских данных (проект „Пульс“)». Автор — О. М. Иванов, выпускник мехмата МГУ, прикомандированный к инженерному цеху Крутова. В памяти Льва всплыли его собственные, написанные ещё в конце 1940-х, конспективные заметки о будущем медицинской информатики. Кто-то, видимо, дал их почитать молодому кибернетику.