Врач из будущего. Мир

Глава 16 Испытание и экзамен ч. 2

Предоперационная № 1. 15 октября 1946. 07:30.

Воздух в предоперационной был густым от антисептика и старого, доброго хирургического напряжения. Здесь не пахло страхом — пахло профессией в её самом концентрированном виде.

Академик Александр Николаевич Бакулев, грузный, с умными, быстрыми глазами хищной птицы, заканчивал заполнять журнал. Сергей Сергеевич Юдин, сухой, как щепка, с вечно недовольным выражением лица, стоял у раковины, с насмешкой разглядывая упаковку одноразовых бумажных шапочек.

— И это вместо нормальных колпаков? Бумага? — бурчал он. — На кой чёрт? Чтобы вши не завелись? У меня за тридцать лет ни одна вошь на операционном столе не замечена. А тут — бумага. Прогресс.

— Это для снижения бактериальной обсеменённости воздуха, Сергей Сергеевич, — раздался спокойный голос из двери. Вошёл Лев. Он был уже в зелёной пижаме, шапочке, маска висела на шее. — Волосы и перхоть — источник золотистого стафилококка. Бумага дешева, её можно сжечь после одной операции.

— Знаю я вашего стафилококка, — огрызнулся Юдин, но шапку всё-таки надел. — Лучше бы на шовный материал деньги пустили. А то, смотрю последнее время вы тут шёлк уже не жалуете. Какие-то синтетические нити из… чего он там, Миша твой, делает? Из угля и воздуха?

— Из нефти, Сергей Сергеевич, — поправил Лев, начиная мыть руки длинной, щёткой, до локтей. — Пропилен. Нить называется «пролен». Не вызывает воспаления, не рассасывается, прочнее шёлка.

Юдин фыркнул, но в его взгляде промелькнуло любопытство. Бакулев, прикуривая, подошёл ближе.

— Ладно, с нитями разберёмся. А с пациентом? Сорок пять лет, гигантская мешотчатая аневризма инфраренального отдела. Расслаивается. Клиника: боли, перемежающаяся хромота. По всем канонам — неоперабелен. В Москве ему три клиники отказали. Ты что, нарочно такого выискал? Чтобы всем было интересно, если лопнет?

Лев, склонившись над раковиной, встретил его взгляд в зеркале.

— Чтобы всем было интересно, если не лопнет, Александр Николаевич. А оперировать его будем.

— На чём? На энтузиазме? — встрял третий хирург, профессор Орлов из Ленинграда, высокий, костлявый, с лицом аскета. Он не был недоброжелателен — он был холодно-скептичен. Для него Борисов был выскочкой, окружённым ореолом военных легенд. — При таком размере аневризмы, чтобы наложить зажим на аорту выше и ниже, нужно время. Минут двадцать, не меньше. Почки, спинной мозг без кровотока столько не выдержат. Ишемия, параплегия, смерть. Или ты собрался зашивать аорту за три минуты?

Лев вытер руки стерильным полотенцем и обернулся.

— Нет. Зашивать будем минут сорок. А кровоток к нижней половине тела и почкам обеспечит аппарат искусственного кровообращения.

В предоперационной повисла тишина. Даже Юдин перестал ворчать. Бакулев медленно выдохнул дым.

— Аппарат… Искусственного… У тебя он есть? Рабочий? А почему ты его нам не показывал?

— Предсерийный. «Ковчег-1». Пять лет разработок с нашим главным инженером Крутовым и химиком Баженовым. Испытали на животных. Сегодня — первое клиническое применение.

Орлов свистнул сквозь зубы — длинно, почти с восхищением.

— Ну, Борисов… Либо гений, либо… — он не договорил, но все поняли. Либо гений, либо маньяк, который убьёт пациента на глазах у комиссии.

— Покажем, — коротко сказал Лев. — Идёмте.

Операционная № 1. 08:15.

Операционная походила на святилище какого-то нового, техно-медицинского культа. В центре — стандартный стол. Но рядом с ним высился странный агрегат из нержавеющей стали, стекла и резиновых трубок. Несколько насосов, манометры, стеклянные колбы-оксигенаторы, похожие на гигантские капельницы, и целая паутина прозрачных магистралей. Рядом, в белом халате, стоял сам Николай Крутов, главный инженер «Ковчега», с лицом, выражавшим одновременно гордость и смертельную тревогу. Возле аппарата суетился Миша Баженов, что-то проверяя.

Пациент, Василий Семёнович, 45 лет, уже лежал на столе под наркозом. Его живот, даже расслабленный, выпирал неестественным, пульсирующим бугром чуть левее пупка — там таилась аневризма, бомба с часовым механизмом.

Комиссия в бахилах, халатах и бумажных шапочках расселась на амфитеатре наблюдателей. В первом ряду, бледный и напряжённый, сидел подполковник Соколов. Он выглядел чужим, потерянным в этом царстве хрустящей марли и блестящего металла.

Лев, теперь уже в маске, подошёл к аппарату. Его голос, слегка приглушённый тканью, прозвучал чётко, как лекция для ординаторов:

— Принцип работы. Кровь забирается из полой вены через канюлю, установленную в бедренную вену. Поступает сюда, в оксигенатор — это насыщение кислородом. Затем — фильтрация, подогрев до температуры тела. И возвращается в артериальное русло — через канюлю в бедренную артерию. Таким образом, при пережатии аорты сердце и мозг продолжают получать кровь от сердца, а нижняя половина тела — от аппарата. Насосы — ротационные, создают пульсирующий поток, близкий к физиологическому.

Юдин спустился вниз, к аппарату, и потрогал стеклянный оксигенатор.

— И если эта… «фантастика» хлопнет? Отключится электричество, лопнет трубка?

— Тогда, Сергей Сергеевич, — холодно ответил Лев, — мы все станем соучастниками убийства. Поэтому не хлопнет. Дублированное электропитание. Ручной привод на крайний случай. И у Крутова под столом запасной комплект всех критических узлов.

Тот, из-под аппарата махнул рукой в подтверждение. Юдин, кажется, впервые за всё утро чуть скривил губы в подобие улыбки.

— Ну что ж. Начинаем аутодафе. Я — на место ассистента.

Бакулев кивнул и встал справа от стола, к грудной клетке. Орлов остался наблюдать.

Лев взглянул на анестезиолога — Анну Петровну, седовласую женщину с невозмутимым лицом.

— Как пациент?

— Давление сто двадцать на восемьдесят, пульс семьдесят. Наркоз стабильный. Готовы, — отчеканила она.

Лев кивнул операционной сестре Марии Игнатьевне. Та, не сговариваясь, подавала нужный инструмент. Они работали вместе тысячи часов.

— Разрез. Срединная лапаротомия с переходом в левую торакофренолюмботомию. Нам нужен доступ к аорте на всём протяжении.

Скальпель в его руке блеснул, и начался привычный, страшный и прекрасный ритуал вскрытия человеческого тела.

Операция. 08:40–13:00.

Разрез был выполнен быстро, точно, одним уверенным движением — длинная линия от мечевидного отростка до лобка, с ответвлением влево, вдоль реберной дуги. Ткани расходились под расширителями, обнажая блестящий, перламутровый листок брюшины.

— Электронож, — попросил Лев. Мария Игнатьевна вложила в его руку ручку с электродом. Лёгкое шипение, запах палёного белка — капилляры мгновенно коагулировались, почти без крови. — Юдин, Бакулев, на зеркала. Нужно мобилизовать толстую кишку, отвести её медиально.

Два академика послушно взяли длинные, плоские ретракторы и отодвинули петли кишечника, обёрнутые во влажные стерильные салфетки. В глубине раны, за тонкой плёнкой забрюшинной клетчатки, пульсировало нечто чудовищное.

Аневризма.

Она была размером с крупный грейпфрут, синюшно-багровая, напряжённая, с жирными, калифицированными бляшками на стенках. От неё, как корни дерева, расходились почечные, брыжеечные артерии. Каждая пульсация этого мешка отдавалась в пальцах Льва, державших ретрактор. Бомба. С часовым механизмом в несколько миллиметров толщины стенки.

— Господи… — не удержался кто-то из наблюдателей на галёрке. Это был не восторг, а почтительный ужас.

— Никаких господ, — сухо бросил Юдин, вглядываясь в рану. — Здесь только анатомия и наш с Борисовым ум. И его железная машина. Ну что, генерал, будем подключать твоего железного коня?

— Крутов, — позвал Лев, не отрывая глаз от операционного поля.

Инженер подошёл, держа в руках две длинные, изогнутые канюли из нержавеющей стали с резиновыми манжетами.

— Венозная — в бедренную. Артериальная — туда же, но в артерию. Разрешите?

Лев кивнул. Пока ассистент работал в паху пациента, Лев и Бакулев начали тончайшую, ювелирную работу — выделение аорты выше и ниже аневризмы. Это было похоже на разминирование. Один неверный движок — и тонкая, воспалённая стенка аневризмы могла порваться, утопив всё поле в смертельном кровотечении.

— Пинцет-москит, — тихо говорил Лев. — Ножницы Пота. Тут проходим тупым путём, вдоль фасции… Вот он, край аорты. Лигатура.

Работа шла в почти полной тишине, нарушаемой только монотонным гулом аппарата ИК, щелчками инструментов, да сдержанным дыханием присутствующих. Соколов на трибуне сидел, вытянув шею, его лицо было бледно-зелёным. Он понимал, что видит нечто за гранью его понимания — не пыточную камеру, а высочайшее искусство, граничащее с магией.

— Канюли установлены, — доложил ассистент. — Аппарат к запуску готов.

— Подключай, — сказал Лев. — Медленно. Анна Петровна, контроль показателей.

Раздался чуть более громкий гудок, лёгкий шелест — и по прозрачным трубкам из тела пациента в стеклянный оксигенатор побежала тёмно-вишнёвая венозная кровь. В оксигенаторе она насыщалась кислородом, становясь алой, и насосами возвращалась обратно в артериальное русло.

— Аппарат вышел на нужный режим. Параметры в норме, — скрипучим голосом произнёс Крутов, смотря на манометры.

Лев глубоко вдохнул. Самый ответственный момент.

— Зажим на аорту. Проксимальнее аневризмы. Сергей Сергеич, придержи.

Сергей Сергеевич взял массивный, покрытый чёрной резиной аортальный зажим. Его руки, старые, с узловатыми пальцами, не дрожали.

— Давай.

Зажим со щелчком сомкнулся на выделенном участке здоровой аорты, выше почечных артерий. Пульсация аневризмы прекратилась. Она замерла, обречённо провиснув.

— Дистальный зажим. Ниже бифуркации.

Второй зажим изолировал аневризму снизу.

— Аппарат работает. Периферический пульс на стопе? — спросил Лев.

— Есть! — отозвалась сестра, пальпирующая стопу пациента. — Слабый, ритмичный, от аппарата!

Значит, АИК справляется. Нижняя половина тела жива.

Теперь нужно было удалить саму бомбу.

— Скальпель, — сказал Лев. Он сделал продольный разрез по передней стенке аневризмы. Ткань расходилась легко, обнажая внутри громадные, слоистые тромбы, похожие на запёкшуюся печёночную паштет. — Аспиратор.

Мария Игнатьевна поднесла конец отсоса. Лев быстро, но аккуратно удалил тромботические массы. Теперь было видно устье аневризмы — дефект в стенке аорты.

— Ножницы. Резекция мешка.

Он иссекал растянутые, нежизнеспособные стенки аневризмы, оставляя лишь узкий поясок для шва. Получился дефект аорты длиной почти восемь сантиметров.

— Теперь главное, — прошептал Бакулев, наблюдая. — Сшить. Без прорезывания, без сужения.

Лев вытянул руку.

— Сосудистый иглодержатель. Перилен 5/0 на атравматической игле.

В его пальцах блеснула крошечная, изогнутая игла с тончайшей, почти невидимой синей нитью. Это был один из секретов «Ковчега» — синтетический шовный материал, который не вызывал выраженной воспалительной реакции.

— Первый шов — угловой. Задняя губа анастомоза.

Он начал сшивать. Его движения были быстрыми, точными, экономичными. Игла входила в стенку сосуда под правильным углом, выходила, петля ложилась ровно, без натяжения. Шов был непрерывным, обвивным. Это была виртуозная техника, которую Лев видел в тысячах видеоархивов, отрабатывал на трупном материале, довёл до автоматизма здесь, в этой эпохе, где такое ещё не умел почти никто.

— Вижу… — бормотал Бакулев, склонившись так низко, что почти упирался лбом в раму расширителя. — Вижу технику. Идеальная техника, не зря мы с вами столько лет оперируем…

Юдин молчал, но его острый, всевидящий взгляд не отрывался от летающих пальцев Льва. В его глазах горел холодный, профессиональный восторг.

Прошло сорок минут. Последний шов был наложен.

— Снимаем дистальный зажим, — скомандовал Лев. Часть крови из аппарата устремилась в нижние конечности, проверяя герметичность шва. — Протекает?

— Минимально, две-три точки, — сказал Бакулев, прижимая салфеткой. — Самостоятельно тромбируются.

— Снимаем проксимальный зажим.

Момент истины. Кровоток по аорте восстановился полностью. Анастомоз выдержал давление. Аневризмы больше не было. На её месте была аккуратная, почти неотличимая от здоровой ткани, линия шва.

— Отключаем аппарат, — тихо сказал Лев. — Медленно. Крутов, на ручной привод, сброс нагрузки.

Гудение аппарата стало тише, затем прекратилось. Крутов пережал трубки, ассистент извлёк канюли.

— Аппарат отключён. Полный переход на собственное кровообращение.

Все затаили дыхание, глядя на монитор ЭКГ (ещё одна редкая новинка «Ковчега») и на лицо анестезиолога.

— Синусовый ритм, — отчеканила Анна Петровна. — Давление сто на шестьдесят. Диурез появился. Пациент стабилен.

В операционной повисла тишина, которую нарушил только тяжёлый, счастливый вздох Николая Андреевича Крутова из-под аппарата.

Предоперационная. 13:30.

Лев стоял у раковины, смывая с рук последние капли крови. Он чувствовал дрожь в коленях — не от страха, а от адреналинового отката. За его спиной, в предоперационной, царило неловкое молчание.

Первым его нарушил Юдин. Он подошёл к подполковнику Соколову, который стоял, прислонившись к стене, и всё ещё выглядел так, будто только что вышел из урагана.

Юдин посмотрел на него сверху вниз, и его голос, всегда брюзгливый и саркастичный, зазвучал с ледяной, не терпящей возражений чёткостью. Он говорил так, чтобы слышали все — и врачи, и медсёстры, застывшие в дверях.

— Товарищ подполковник. Вы только что видели то, что в ведущих клиниках мира делают единицы. Хирургию не сегодняшнего, а завтрашнего дня. Вы приехали судить о бумажке. О дипломе. А я сужу о спасённой жизни, которая без этой операции прожила бы от силы недели, пока этот мешок в его животе не лопнул и не утопил его в собственной крови. Ваше «дело»… — Юдин сделал паузу, и его губы скривились в презрительной гримасе, — это пшик. Дым. Пыль в глаза. Мой вердикт как председателя этой, с позволения сказать, «комиссии»: квалификация генерала Борисова не просто соответствует — она многократно превосходит уровень любого дипломированного хирурга в этой стране и на порядок опережает большинство за рубежом. Он — выдающийся хирург-новатор мирового класса. Протокол об успешной аттестации я подпишу первым. И дело не в том, что он мой командир. Кто против?

Он обвёл взглядом Бакулева, Орлова, других хирургов. Бакулев молча, твёрдо кивнул. Орлов, после долгой паузы, развёл руками:

— Против фактов не попрёшь. Операция блестящая. Аппарат… даже мысли такой не было. Я — за.

Соколов побледнел ещё больше. Его карьера, его красивый план — всё рассыпалось в прах под холодным взглядом старика-академика. Он попытался что-то сказать, но только беззвучно пошевелил губами.

— Я… я доложу… — наконец выдохнул он.

— Доложите, — отрезал Юдин. — И приложите наш протокол. А теперь, если вы не врач — проваливайте. У нас тут человек жить будет. А вам тут делать нечего.

Это было публичное уничтожение. Изящное, чистое, и абсолютно заслуженное. Соколов, не глядя ни на кого, выскользнул из предоперационной.

Кабинет Льва. 19:00 того же дня.

Последний свет октябрьского дня угасал за окном, окрашивая в багрянец крыши строящейся «Здравницы». В кабинете Льва было тихо. Он сидел за своим столом, наконец-то на своём месте, и смотрел в темнеющее стекло. В руках он вертел тот самый синий флакон пролена — символ сегодняшней победы.

Дверь открылась без стука. Вошли Громов и Артемьев. Оба были в шинелях, с морозного осеннего воздуха.

Артемьев снял фуражку, положил её на стол и, глядя на Льва, произнёс с оттенком мрачного, вымученного уважения:

— Марков телеграфировал «поздравления». Официально. Дело закрыто. Соколова… — он усмехнулся, — отправили, как я и предполагал, инспектировать бани. Только не в Архангельск, а куда хуже — на Камчатку. Вы выиграли этот раунд, Лев Борисович. Блестяще. На их же поле, но вашим оружием.

Громов хмыкнул, доставая из портфеля бутылку и стопки.

— Выпьем, Лёва. За то, что щенка на место поставили. Хотя… — он налил, — не люблю я это. Слишком красиво вышло. Марков зубы точить будет сильнее.

— Он проиграл на вашем поле, — повторил Артемьев, принимая стопку. — Теперь будет искать своё. Где бумаги, интриги и доносы решают больше, чем скальпель. Война с ним не закончена. Она только сменила фронт.

Они выпили. Огненная струя прогнала остатки дневного холода. Артемьев кивнул и, надевая фуражку, вышел. Громов задержался.

— Пациент твой, Василий Семёныч, очнулся. Спрашивает, когда домой. Катя с ним сидела. Всё хорошо.

Он хлопнул Льва по плечу и тоже ушёл.

Лев остался один. В дверях показалась Катя. Она подошла, молча обняла его сзади, прижавшись щекой к его спине. Он почувствовал её тепло, её усталость, такую же, как у него.

— Андрюша просил передать, что он гордится папой, — тихо сказала она. — И что он тоже хочет быть хирургом. Чтобы всех спасать.

Лев закрыл глаза. Он смотрел в тёмное окно, где теперь одна за другой зажигались огни «Ковчега» — окон в палатах, лабораториях, уютных квартирах. Его крепость. Его дом.

Щит испытан. Ядерный, государственный — там, в степи. Личный, профессиональный — здесь, сегодня. Экзамен сдан. Но Артемьев прав. Это не победа, это передышка. Марков остался. Система осталась. Они боятся не меня лично. Они боятся будущего, которое я несу. Будущего, где здоровье — стратегия, а жизнь — высшая ценность. Будущего, которое ломает их уютный, бюрократический мирок. И они правы. Иногда будущее должно быть страшным — для тех, кто хочет оставить всё как есть. Кто готов хоронить идеи под кипами бумаг и хороших отношений. Для нас же…

Он потянулся и взял со стола план «Здравницы», где красным карандашом были обведены те самые секретные фундаменты для томографов и ядерной медицины.

Для нас же — завтра снова в операционную. И на стройку. Война продолжается.

Он обернулся и обнял Катю, чувствуя, как её дыхание сливается с его. За окном, в чёрном небе, ярко горела холодная, одинокая звезда. Как та вспышка в степи. Как искра надежды в кромешной тьме. Она была далека, недостижима, и в этом — её сила.