Врач из будущего. Мир

Глава 9 Щит, тарелка и чужие письма ч. 2

5 февраля, 14:20. Пост безопасности у входа в лабораторный блок ОСПТ, 8-й этаж.

Восьмой этаж «Ковчега» был зоной особого режима. После визита Берии и официального засекречивания работ по стратегическим продовольственным технологиям, сюда пускали только по спискам, которые каждый день утверждались лично Волковым и дублировались в особом отделе. Воздух здесь пах иначе — не как в клинических корпусах, а дрожжами, влажной землёй и сладковатым запахом гидропонных растворов.

У тяжёлой металлической двери, рядом с которой висела табличка «Отдел стратегических продовольственных технологий. Проход по пропускам», стоял часовой. Не обычный вахтёр, а солдат внутренних войск, присланный из гарнизона НКВД. Молодой парень, лет двадцати, с безусым, сосредоточенным лицом и новеньким автоматом ППШ, примкнутым к стене, но в зоне досягаемости. Его звали Петров, и для него инструкция была священна.

Игорь Семёнов, младший научный сотрудник отдела химического синтеза Михаила Баженова, подлетел к двери, запыхавшись. В руках он сжимал металлическую кассету с шестью пробирками, где в мутной жидкости колыхались бежевые хлопья — культура дрожжевого грибка, над выведением которой он бился три недели. Результат был наконец-то обнадёживающим, и нужно было срочно передать образцы микробиологам ОСПТ для проверки на питательную ценность. Баженов ждал результатов к вечеру.

— Товарищ! Пропустите, пожалуйста, к сотрудникам ОСПТ, — выдохнул Игорь, пытаясь заглянуть в окошко вахты, где сидел дежурный.

Часовой Петров, не двигаясь с места, чётко, как по уставу, произнёс:

— Предъявите пропуск и список на сегодня.

Игорь привычно потянулся к грудному карману халата, но рука повисла в воздухе. Пропуска там не было. Он вспомнил — утром, спеша на анализ, оставил его в лаборатории, на столе. Но он же свой, его лицо должно быть известно!

— Я… я забыл пропуск внизу. Но я свой! Семёнов Игорь Павлович, отдел Баженова. Мне срочно нужно передать образцы. Посмотрите в списке, я должен быть!

— Без пропуска и вне списка проход запрещён, — голос Петрова не дрогнул. Он даже не посмотрел на список, лежавший под стеклом на столике у дежурного. Инструкция гласила: «Не вступать в дискуссии. Запрещать проход».

— Да вы что, с ума сошли? — нервы Игоря, и без того натянутые за недели труда, не выдержали. — Я месяц над этим работал! Это стратегический образец! Позовите дежурного, пусть проверит! Я Игорь Семёнов!

Он сделал шаг вперёд, инстинктивно протягивая кассету с пробирками, как доказательство.

Для часового Петрова это движение было расценено как попытка прорыва. Он сработал быстро, как учили: шаг вперёд, захват за предплечье, рывок на себя. Игорь, худощавый интеллигент, не ожидавший такой реакции, потерял равновесие. Кассета вылетела из его рук, описала в воздухе дугу и с звонким дребезгом разбилась о бетонный пол. Шесть пробирок превратились в осколки стекла, а бесценная мутная жидкость растеклась по полу лужей.

Наступила секунда ошеломлённой тишины. Игорь, сидя на полу среди осколков, смотрел на лужу, не веря глазам. Потом поднял голову на часового. В его глазах было не горе, а чистая, первобытная ярость.

— Ты… ты идиот! Ты понимаешь, что ты сделал? Месяц работы! Уникальная культура!

Часовой Петров стоял по стойке «смирно», лицо его побелело, но губы были плотно сжаты. Он выполнил приказ. Он охранял объект.

Шум привлёк внимание. Из-за двери ОСПТ вышел майор Пётр Волков, а следом за ним, с обеспокоенным лицом, показался дежурный по этажу. Увидев картину — учёного на полу, осколки, лужу и бледного, как полотно, часового, — Волков мгновенно оценил обстановку.

— Что здесь произошло? — его голос был спокойным, но в нём прозвучала сталь.

Часовой отчеканил:

— Товарищ майор! Гражданский без пропуска пытался пройти на объект! При задержании оказал сопротивление, в результате чего им были разбиты пробирки!

— Он врёт! — вскочил Игорь, трясясь от бессильной злости. — Я не оказывал сопротивления! Я просто хотел передать образцы! Он швырнул меня на пол! Месяц работы к чёрту!

Волков поднял руку, требуя тишины. Он наклонился, поднял обломок кассеты, понюхал жидкость. Пахло дрожжами. Он взглянул на дежурного.

— Этот сотрудник в списке на сегодня?

Дежурный, перепуганный, лихорадочно пробежал глазами по бумаге.

— Н-нет, товарищ майор. Его фамилии нет. Должна была быть, но… видимо, не внесли. Ошибка при составлении.

— Ошибка, — без эмоций повторил Волков. Он посмотрел на часового. — Ты действовал согласно инструкции?

— Так точно, товарищ майор! Не указанный в списке — не имеет права прохода!

— Верно. — Волков повернулся к Игорю. Его взгляд был не враждебным, но и не сочувствующим. Взгляд профессионала, оценивающего ущерб. — Товарищ Семёнов. Вы нарушили режим. Не имея пропуска и не будучи в списке, вы попытались пройти на режимный объект. Часовой пресёк нарушение. Методы… грубые, но в рамках его полномочий. Ваша культура уничтожена. Это печально. Но вина лежит на том, кто не внёс вас в список. И на вас — за нарушение установленных правил.

Игорь смотрел на него, и ярость в его глазах медленно сменялась леденящим пониманием. Система. Она работала. Беспристрастно, тупо, безжалостно. Она не видела в нём учёного, месяцами не выходившего из лаборатории. Она видела нарушителя. А его работа, его время, его надежды — были просто побочным ущербом.

— Вы… вы понимаете, что это было? — прошептал он, и голос его сорвался. — Это мог быть прорыв! Дешёвый белок из отходов!

— Понимаю, — сухо сказал Волков. — Но на войне боец, который забежал в расположение соседней части без пропуска, тоже мог нести важное донесение. И его тоже могли застрелить. Правила существуют не для удобства, а для безопасности всех, включая вас.

В этот момент в коридоре появился Лев. Его вызвал Сашка, услышавший о происшествии. Лев молча осмотрел сцену: разгневанного учёного, стоящего по стойке часового, Волкова с каменным лицом и лужу на полу. Он всё понял без слов.

— Майор Волков, ко мне, — коротко бросил он и прошёл в ближайшее свободное помещение — комнату для курения. Волков последовал за ним.

Дверь закрылась. Лев обернулся. Его лицо было бледным от сдержанного гнева.

— Объясните.

Волков, не опуская глаз, чётко изложил суть. Без эмоций, как доклад о оперативной обстановке.

— Часовой прав по форме, — заключил Лев, когда Волков закончил. — Но по сути мы потеряли месяц работы ценного специалиста. И доверие.

— Доверие — категория, не предусмотренная уставом караульной службы, — холодно заметил Волков. — Безопасность — предусмотрена. Если сегодня мы пропустим «своего» Семёнова без списка, завтра под его личиной пройдёт чужой. С бомбой или с фотоаппаратом. Вы хотите такого риска, Лев Борисович?

Лев хотел кричать, что хочет, чтобы наука не задыхалась в тисках паранойи. Но он не мог. Потому что Волков, как ни цинично это звучало, был прав. Он вспомнил диверсию в дрожжевом цеху, покушение на себя, постоянное ощущение, что за «Ковчегом» следят не только свои. Риск был реален.

В этот момент зазвонил телефон в комнате. Это был прямой провод. Лев снял трубку.

— Слушаю.

Голос в трубке был знакомым, металлическим, без тембра — майор Артемьев из Москвы.

— Борисов. Доложили об инциденте. Часовой действовал правильно. Дежурный, допустивший ошибку в списке, будет наказан. Семёнову сделайте внушение о соблюдении режима. Инцидент исчерпан.

Лев сжал трубку так, что костяшки пальцев побелели.

— Алексей Алексеевич, здесь уничтожен результат месячного труда. Учёный в истерике. Отдел Баженова отброшен на недели назад.

— Понимаю, — голос Артемьева не дрогнул. — Неприятно. Но инструкция есть инструкция. Твой «Ковчег» — объект стратегический, интерес к нему со стороны недружественных разведок только растёт. Хочешь сохранить секретность ОСПТ и других направлений — терпи неудобства. Или хочешь, чтобы в следующий раз «забытый» в списке сотрудник оказался агентом иностранной разведки с взрывчаткой в портфеле? Выбирай: безопасность или комфорт. Одновременно — нельзя.

Щелчок в трубке. Артемьев положил. Лев медленно вернул трубку на рычаг. Он стоял, глядя в стену, чувствуя, как ярость и бессилие борются в нём. Волков молча наблюдал.

— Часового не наказывать, — наконец сказал Лев, голос его был глухим. — Дежурного — разобраться, но без крайностей. Семёнову… я извинюсь лично. И помогу восстановить культуру. Вы свободны, майор.

Волков кивнул и вышел. Лев остался один в прокуренной комнате. Он подошёл к окну, упираясь лбом в холодное стекло. «Они правы, — думал он, и эта мысль была горькой, — Чёрт возьми, они правы. Но от этой правоты становится невыносимо тяжело. Иван Горьков возмущался бы бюрократией и тупой силой. Лев Борисов вынужден признать их необходимость. Как признают необходимость шины на сломанной ноге, даже если она жмёт и мешает жить».

Он вышел в коридор. Игоря уже увели, пол убрали. Часовой Петров стоял на своём посту, ещё более прямой и непроницаемый. Лев подошёл к нему.

— Слушаюсь, товарищ генерал, — брякнул часовой.

— Как фамилия?

— Петров, товарищ генерал!

— Петров… Вы выполнили свой долг. Чётко. Но в следующий раз, когда будете задерживать человека в халате с пробирками, подумайте: враг редко ходит в лабораторных халатах. Он предпочитает маскироваться под начальство. Запомните.

— Так точно! — глаза Петрова выразили полное недоумение, но приказ был запомнить — он запомнит.

Лев спустился в лабораторию Баженова. Игорь сидел на табуретке, опустив голову на руки. Миша Баженов ходил вокруг него, жестикулируя и что-то бормоча про «кретинов в погонах». Увидев Льва, Миша замолчал.

Лев подошёл к Игорю, положил руку ему на плечо.

— Игорь Павлович. Виноват, не уследил. Система дала сбой, и пострадал ты. Восстановим. С меня — все ресурсы, все помощники. Работа будет.

Игорь поднял голову. В его глазах не было слёз, только пустота.

— Зачем, Лев Борисович? Месяц. Я мог уже быть на полпути к результату. А теперь… теперь я даже не знаю, получится ли повторить. А они… они даже не поймут, что сделали.

— Они поймут, — твёрдо сказал Лев. — Я сделаю так, чтобы поняли. Но не сейчас. Сейчас — работа. Встань. Пойдём ко мне, составим план восстановления. По пунктам.

Он увёл Игоря, оставив Мишу одного. Химик-гений смотрел им вслед, потом пнул ногой ведро с мусором.

— Щит… — прошипел он. — Щит, который бьёт по своим. Прекрасная система. Просто замечательная.

Осадок от инцидента, горький и тяжёлый, осел на всём этаже. Наука столкнулась с системой охраны — и проиграла. Лев это чувствовал кожей. Нужно было что-то менять. Но что? Бороться с системой — самоубийственно. Игнорировать — невозможно. Оставался один путь. Нужно было систему… приручить. Или, как минимум, договориться.

Вечером, за ужином, он поделился этой мыслью с отцом. Борис Борисович, отставной полковник ОБХСС, слушал, методично размешивая ложкой суп, его лицо было непроницаемо.

После ужина, когда Катя увела Андрея делать уроки, а Анна удалилась на кухню мыть посуду, Лев и его отец остались в гостиной. Борис Борисович раскурил свою трубку, наполнив комнату пряным запахом особого табака. Лев сидел напротив, держа в руках пустой стакан от чая, и рассказывал об инциденте на восьмом, о Виноградове, о Мясникове, о давящем чувстве, что он управляет не институтом, а минным полем, где каждый шаг грозит взрывом.

Отец слушал, не перебивая, выпуская ровные кольца дыма. Когда Лев закончил, наступила пауза, нарушаемая только тиканьем ходиков на стене.

— Сын, — наконец произнёс Борис Борисович, вынув трубку изо рта. — Ты вырос. Ты больше не тот пацан, который пришёл ко мне в тридцать втором с глазами, полными ужаса от диспута с проффесорами. Ты не изобретатель-одиночка, который прячет знания под маской рационализатора. Ты — хозяин. Хозяин завода, который стоит на золотой жиле. Понимаешь? Золото — это твои мозги. Твои методы. Твои «Ковчеги» и «Здравницы».

Лев молча кивнул.

— Волков, Артемьев, эти твои «бериевцы»… Они не тюремщики. Хотя могут ими стать, если ты их таковыми назначишь. Они — смотрители. Смотрители золотого запаса от имени государства. Государство боится это золото потерять или испортить. Поэтому ставит охрану. Грубую, тупую, но — охрану.

— Она мешает работе, отец. Душит.

— Потому что ты смотришь на неё как на стену. А на стену можно либо биться головой, либо пытаться её сломать. И то, и другое — глупо. На стену нужно… прислониться. Сделать её своей спиной. Чтобы она защищала тебя от ветра, а не мешала идти.

Лев нахмурился.

— Как?

Борис Борисович усмехнулся, и в его глазах мелькнул тот самый, знакомый с детства, хищный огонёк старого чекиста, знающего все ходы и выходы в лабиринте системы.

— Очень просто. Ты хочешь, чтобы они меньше мешали? Сделай их соучастниками твоих успехов. Не наблюдателями, а участниками. Дай им их маленькую, но важную победу в их собственном поле. Понимаешь?

Лев начал понимать. Мысли закрутились быстрее.

— То есть… не бороться с охраной, а поставить ей задачу? Такую, чтобы она сама была заинтересована в её выполнении? И чтобы успех был и её успехом тоже?

— Именно. Пусть Волков официально «выявит» гипотетическую утечку — нарисуй ему схему, как это могло бы произойти. И «предотвратит» её. Он получит благодарность в свой личный файл. Артемьеву дай «ценную аналитическую информацию» о потенциальных иностранных интересах к твоим работам по антибиотикам или протезированию. Пусть отрапортует в центр, что держит руку на пульсе. Они будут защищать уже не чужой, навязанный объект, а свою территорию. Свою заслугу. Свой козырь в карьерной колоде.

Отец сделал затяжку, выпустил дым.

— Твой «Ковчег» должен быть для них не обузой, за которую ещё и влетит, если что. Он должен быть их козырем. Их прорывом. Тогда они станут не щитом, который ты тащишь на себе, а щитом, за который ты держишься в бою. Понял? Не отталкивай их. Прислонись. И направь.

Лев сидел, поражённый простотой и гениальностью этой идеи. Он всё усложнял, искал сложные ходы, а выход оказался на поверхности. Не ломать систему, а встроиться в неё настолько плотно, чтобы использовать её механизмы в своих целях. Цинично? Да. Прагматично? Безусловно. Именно то, что нужно для выживания и роста в 1945 году.

— Спасибо, отец, — тихо сказал он.

— Не за что, сынок. — Борис Борисович потушил трубку. — Я тоже когда-то был молодым идиотом, который хотел всё сломать. Потом понял: сломать можно. Но что построишь на руинах? Лучше строить внутри. Крепче выходит.

Это был урок не просто тактики. Это была философия выживания в тоталитарной системе, переданная от отца к сыну. Лев принял её. Не с радостью, а с тем же чувством, с которым принимают горькое, но эффективное лекарство.

На следующее утро он вызвал к себе майора Волкова.

6 февраля, 10:00. Кабинет Льва.

Пётр Волков вошёл, щёлкнув каблуками. Его лицо, как всегда, было бесстрастным, но в глазах читалась настороженность. После инцидента он ожидал выговора или, в лучшем случае, холодного игнорирования.

— Садитесь, Пётр Сергеевич, — Лев указал на стул. — Предлагаю обсудить вопрос безопасности ОСПТ и других закрытых блоков. Не с позиций вчерашнего конфликта, а на перспективу.

Волков сел, слегка наклонив голову.

— Слушаю вас, Лев Борисович.

— Система, которую вы выстроили, формально безупречна, — начал Лев, выбирая слова. — Но она статична. Она реагирует на нарушение, когда оно уже произошло. Меня интересует профилактика. Выявление слабых мест до того, как их использует реальный противник.

Волков насторожился ещё больше. Это был его профессиональный язык.

— Каким образом?

— Проверкой на прочность, — чётко сказал Лев. — Давайте устроим небольшую операцию. Я дам задание одному своему проверенному человеку — человеку с опытом разведки и диверсионной работы — симулировать попытку получить доступ к ОСПТ под легендой. Без предупреждения охраны. Ваша задача — разработать для него легенду, максимально правдоподобную, и наблюдать. Если ваши люди его остановят — система работает. Если нет — мы выявим слабое место и устраним его. Без последствий для персонала. Учебная тревога.

Идея была рискованной, но блестящей. Волков несколько секунд молчал, переваривая. Потом в его глазах вспыхнул профессиональный азарт.

— Кого вы рассматриваете в качестве… проверочного агента?

— Алексея Морозова. Лешу. Он бывший разведчик, знает методы, умеет работать под легендой. И он — свой. В случае провала легенды не будет скандала.

Волков кивнул. Леша был идеальной кандидатурой. Генерал, герой, свой в доску, но с подходящим бэкграундом.

— Я разработаю легенду. Под видом проверяющего из комиссии Наркомздрава, который прибыл досрочно и требует немедленного доступа для «инспекции условий хранения стратегических культур». Часовые знают, что комиссия ожидается. Это сработает.

— Отлично. Проведём 10-го. Я предупрежу Лешу. Вы — своих людей не предупреждаете. Но будьте на месте, чтобы контролировать процесс и предотвратить… эксцессы, подобные вчерашним.

— Понимаю. — Волков встал. В его позе появилась не формальная подтянутость, а деловая собранность. Это была его операция. Его шанс доказать эффективность не на бумаге, а на практике. — Разрешите приступить к подготовке?

— Приступайте, майор.

10 февраля, 15:00. Пост у ОСПТ.

Всё было поставлено как в настоящем спектакле. Леша, в отлично сшитом штатском костюме, с портфелем из дорогой кожи (трофейный), подошёл к посту. Его осанка, выражение лица — надменное, чиновничье — изменились до неузнаваемости. Он был не генералом-героем, а важной шишкой из Москвы.

— Дежурный! — его голос звенел металлом. — Я — старший инспектор планово-экономического управления Наркомздрава СССР, Иванов. Прибыл для внеплановой проверки объектов стратегического значения. Открывайте. Мне нужно в ОСПТ. Немедленно.

Дежурный, ефрейтор Поляков, занервничал. Комиссия ждали, но не сегодня. Он заглянул в список.

— Товарищ инспектор, вас нет в списке на сегодня. Мне нужен пропуск и подтверждение…

— Какого чёрта⁈ Какой список? — Леша повысил голос, тыча пальцем в грудь ефрейтора. — Я из Москвы! У меня задание лично от товарища Митерёва! Вы что, будете саботировать проверку? Я вас под трибунал! Открывайте сию же минуту! И позовите своего начальника!

Ефрейтор Поляков дрогнул. Вид разгневанного столичного чиновника, угрозы трибуналом… Он потянулся к телефону, чтобы вызвать дежурного офицера, но рука дрожала. В этот момент из вышел дежурный лейтенант Филин.

— В чём дело, товарищ? — его голос был спокоен.

Леша, не моргнув глазом, развернулся на него.

— А вы кто?

— Лейтенант Филин, дежурный по охране объекта. Ваши документы?

— Мои документы — это моё задание! — Леша достал из портфеля бланк с печатью Наркомздрава (поддельную, изготовленную по просьбе Волкова же). — Вот! Немедленно пропустите меня в отдел! У меня мало времени!

Лейтенант взял бланк, внимательно изучил. Потом поднял глаза на Лешу. Их взгляды встретились на долю секунды.

— Всё в порядке, — сказал Филин, возвращая бланк. — Но, товарищ инспектор, даже при наличии документа, вас нет в суточном списке. Процедура требует его внесения. Ефрейтор Поляков действовал строго по инструкции. Если вы желаете, я лично сопровожу вас для составления акта о нарушении пропускного режима и внесу вас в список. После этого доступ будет предоставлен.

Это был идеальный ход.

Леша, играя свою роль, взорвался:

— Это безобразие! Я пожалуюсь! Вы покрываете саботаж!

— Это не саботаж, товарищ, это устав, — холодно парировал дежурный. — Или вы предлагаете мне его нарушить? Ефрейтор, задержите этого гражданина до выяснения обстоятельств.

Ефрейтор Поляков, ободрённый поддержкой начальства, решительно шагнул вперёд. Леша, видя, что игра дошла до логического конца, расслабил плечи и улыбнулся своей обычной, усталой улыбкой.

— Хватит, Пётр Сергеевич. Довольно. Работает.

В этот момент из тени, наблюдающий, показался Волков.

На лице ефрейтора Полякова нарисовалось полное недоумение. Волков кивнул.

— Отбой, ефрейтор. Это была учебная проверка. Товарищ генерал Морозов проверял нашу бдительность. Вы действовали правильно. Сначала попытались сверить со списком, потом вызвали начальника. Не поддались на давление. Молодец.

Поляков, прошедший за минуту путь от страха перед трибуналом до похвалы, стоял, разинув рот. Потом вытянулся в струнку.

— Служу Советскому Союзу!

Лейтенант Филин сохранил лицо, не выдав мину удивления, наблюдая за происходящим.

Волков провёл показательный разбор полётов прямо на месте, собрав весь наряд. Подробно разобрал действия ефрейтора, похвалил его стойкость, указал на моменты, где можно было действовать жёстче. Моральный дух охраны, подорванный инцидентом с Игорем, заметно поднялся. Они не были тупыми роботами. Они были первой линией обороны, и их работа только что получила высшую оценку — проверку генералом-героем.

Вечером Волков зашёл в кабинет Льва.

— Операция завершена, Лев Борисович. Система сработала. Слабое место — давление авторитетом — выявлено и, считаю, нейтрализовано тренировкой. Ефрейтор Поляков представлен к поощрению. У меня есть материал для отчёта о надёжности пропускного режима.

В его тоне, всегда официальном, впервые прозвучали нотки не просто исполнения долга, а профессиональной удовлетворённости. И что важнее — уважения.

— Ваша идея была продуктивной. Спасибо.

Лев кивнул.

— Спасибо вам, Пётр Сергеевич, за качественное исполнение. Держите меня в курсе, если потребуются ещё такие… учебные мероприятия.

— Обязательно.

Волков вышел. Лев остался один. Он подошёл к окну. Было темно. «Щит, — подумал он. — Он всё ещё стоит на месте. Но теперь он развёрнут в нужную сторону. И, кажется, даже стал немного прочнее». Это была маленькая победа. Но в войне на истощение, которую он вёл, каждая такая победа имела значение.

Оставалась самая сложная часть — война не с системой, а с человеческой природой. С безразличием, отрицанием, ленью. И первые результаты, горькие и отрезвляющие, уже ждали его в терапевтическом отделении.