Врач из будущего. Мир

Глава 27 Пульс и воля ч. 2

Заседание Научно-технического совета в декабре 1960-го проходило в атмосфере, которую позже Андрей назовёт «схваткой динозавров с инопланетянами».

Олег Иванов, худощавый молодой человек в очках с толстыми линзами, стоял у доски, испещрённой логическими схемами и формулами из теории информации. Он говорил быстро, срываясь, путаясь в терминах, но его идеи висели в воздухе почти осязаемо.

— … Таким образом, мы предлагаем не просто ЭВМ, а специализированную систему. На входе — аналоговый сигнал, например, электрокардиограмма. Он оцифровывается на месте, в районной больнице, простым устройством на базе аналого-цифрового преобразователя. Дальше — передача по обычной телефонной линии со скоростью триста бод на центральный сервер здесь, в «Ковчеге». Там специальная программа, основанная на алгоритмах распознавания паттернов, анализирует данные, сравнивает с библиотекой эталонов и патологий, и… — Иванов сделал паузу для эффекта, — выдает предварительное заключение. Которое тут же отправляется обратно телеграфом. Время от снятия ЭКГ до получения ответа — двадцать, максимум тридцать минут. Мы это называем «телемедицина».

В зале повисло молчание. Первым его нарушил Владимир Никитич Виноградов. Он встал, откашлялся.

— Молодой человек, вы предлагаете машине ставить диагноз? Вы понимаете, что диагноз — это не просто набор кривых на бумаге? Это анамнез, это цвет кожных покровов, это запах, это интуиция, наконец, опыт! Что, теперь фельдшер в глухой деревне будет тыкать в вашу машину, а она ему: «Инфаркт!»? А у мужика просто межрёберная невралгия от того, что накануне дрова колол! Это профанация врачебного искусства! Абсурд!

— Владимир Никитич, — спокойно вступил в дискуссию Александр Леонидович Мясников. — Никто не говорит о замене врача. Речь идёт об инструменте. Представьте: у вас пациент со стёртой клиникой. ЭКГ вроде в норме, а человеку плохо. А машина, проанализировав сотни скрытых параметров — вариабельность ритма, микроскопические зазубрины на зубце Т, — выдаёт: «Высокий риск развития желудочковой аритмии в ближайшие сорок восемь часов». Это не диагноз. Это сигнал тревоги. Это дополнительные глаза для врача, который один на весь район и у него нет времени вглядываться в каждую кривую по часу.

— А ресурсы? — спросил экономист из планового отдела. — Одна такая машина, я полагаю, стоит как хороший рентген-аппарат. Линии связи, обслуживание, программисты…

Катя, сидевшая рядом с Львом, положила перед собой свой блокнот с расчётами.

— А давайте посчитаем иначе, — её голос был ледяным и ясным. — Один несвоевременно диагностированный инфаркт миокарда в трудоспособном возрасте. Лечение, длительная госпитализация, часто — инвалидность. Пенсия по инвалидности, потерянные для экономики годы труда. Суммарные потери для государства — десятки тысяч рублей. Наша программа «СОСУД» уже показала, что раннее выявление позволяет снизить смертность от инфарктов на тридцать пять процентов. Если «Пульс» поможет выявить хотя бы дополнительно десять процентов скрытых случаев по области, экономический эффект покроет затраты на двадцать таких машин за год. Это не расходы. Это инвестиция в человеческий капитал.

Лев слушал этот спор, и в его голове складывался пазл. Он видел, как Андрей, сидевший среди молодых ординаторов, не просто слушал, а впитывал, его мозг работал, сопоставляя технические детали с медицинскими. Иванов говорил о помехоустойчивых кодах Хэмминга для передачи данных, и Андрей задал точный вопрос о том, как система отличит помеху на линии от патологической экстрасистолы на ЭКГ. Иванов, удивлённо посмотрев на него, стал объяснять с большим жаром. Лев поймал взгляд сына — в нём горел тот самый огонь, который когда-то зажёгся у него самого при виде первого аппарата Илизарова. Огонь понимания сути.

— Вопрос к товарищу Иванову, — сказал Лев, и в зале сразу стихло. — Вы сказали — «на месте». Это где? В идеальных условиях «Ковчега» или в реальной райбольнице, где телефонная линия гудит, как улей, а электричество дают с перебоями?

Иванов выдержал паузу.

— Мы разрабатываем портативный считыватель с автономным питанием от аккумуляторов. По сути, ящик размером с чемодан. Помехи… да, это проблема. Мы работаем над фильтрами. Но первый прототип можно испытать в условиях, близких к полевым. Чтобы увидеть слабые места.

Лев кивнул. Он видел в этом проекте не только медицинский, но и стратегический смысл. «Ковчег» уже влиял на мировую науку (оспой). Теперь он должен был начать революцию внутри страны. Кибернетика, ещё недавно бывшая «буржуазной лженаукой», к началу 1960-х начинала обретать легитимность в СССР. «Пульс» мог стать её самым убедительным практическим доказательством.

— Хорошо, — заключил Лев. — Даём проекту зелёный свет и кодовое название «Пульс». Руководитель — Олег Михайлович Иванов. Клиническую часть, постановку задач для алгоритмов, курирует Екатерина Михайловна Борисова. Связь с производством — Николай Андреевич Крутов. На первое испытание в районе прошу подготовить подробный план к марту следующего года. И, Олег Михайлович, — Лев посмотрел на него прямо, — возьмите в свою группу Андрея Борисова. Ему нужен взгляд с обеих сторон баррикады.

Зима 1960–1961 прошла в лихорадочной работе. В подвальном цеху Крутова, рядом с прототипами новых хирургических станков, появился странный агрегат, похожий на радиопередатчик, опутанный проводами. Его называли «Мозг-1». Андрей пропадал там после своих дежурств в ОРИТ, возвращаясь домой пахнущий припоем и машинным маслом. Наташа, уже официально его невеста (помолвку отпраздновали скромно, в кругу семьи), ворчала, но в её глазах светилась та же гордость, что когда-то была в глазах Кати. Лев, видя это, думал о цепях преемственности. Они работали.

Раннее мартовское утро 1961 года застало «ГАЗ-63», раскрашенный в белый цвет с красным крестом, трясущимся по разбитой просёлочной дороге где-то в глубинке Куйбышевской области. В кузове, среди ящиков с аппаратурой, сидели трое: Олег Иванов, Андрей Борисов и пожилой врач-кардиолог из «Ковчега» Семён Исаакович.

Их пункт назначения — участковая больница в райцентре, представлявшая собой одноэтажное кирпичное здание, явно переделанное из чего-то другого. Приёмный покой встретил их запахом карболки, керосина и супа из кислой капусты.

Пациент, которого им выделил заведующий (с выражением «ну, раз из науки приехали, делайте, что хотите»), был мужиком лет пятидесяти, плотным, краснолицым. Жаловался на «постреливания» в груди после тяжёлой работы.

— Давление сто семьдесят на сто десять, — тихо сказал Андрей, снимая манжету. — Пульс девяносто, неровный.

Семён Исаакович выслушал грудь.

— Шумов нет, тоны приглушены. ЭКГ надо снимать.

Иванов и Андрей развернули свой «чемодан». Это был агрегат весом килограммов двадцать. С одной стороны — стандартный советский электрокардиограф. С другой — блок с лампами, ручками настройки и слотом для телефонной трубки. Андрей наложил электроды на грудь пациента, привычными движениями врача. Иванов включил аппарат. Зажужжал моторчик самописца, поплыла лента с знакомой кривой.

— Снимаем второй отвед, — скомандовал Иванов. — Готово. Теперь оцифровка.

Он переключил тумблеры. Лампа-индикатор мигнула. Через динамик послышались странные, скрежещущие звуки — аналоговый сигнал, превращаемый в цифровой код. Иванов поднял трубку стоявшего на столе телефона, набрал номер длинной линии до «Ковчега».

— Передаю, — сказал он в трубку и поднёс микрофон аппарата к телефонному динамику. Тот заверещал, запищал. Процесс длился минуты три. Потом Иванов повесил трубку. — Приняли. Ждём.

Тишина в кабинете стала звенящей. Пациент смотрел на них как на волшебников. Местный фельдшер, старик с медалью «За отвагу», курил в дверях, щурясь.

Через восемнадцать минут телефон резко зазвонил. Иванов схватил трубку, слушал секунд десять, кивал.

— Принимаем.

Он снял со второго лотка аппарата телепринтера (ещё один чудо-ящик) узкую бумажную ленту. Она выползла, испещрённая ровными строчками текста, отпечатанного матричным шрифтом.

Андрей взял ленту и прочитал вслух, переводя с сухого языка машины на человеческий:

— «Заключение по данным ЭКГ № 041. Регистрируются выраженные ишемические изменения в задне-боковой стенке левого желудочка. Отмечается депрессия сегмента ST более двух миллиметров в отведениях V4-V6. Рекомендована срочная госпитализация в кардиологический стационар для исключения острого коронарного синдрома. Вероятность развития крупноочагового инфаркта миокарда в ближайшие семьдесят два часа оценивается в шестьдесят семь процентов».

Семён Исаакович выхватил у него ленту, пробежал глазами, потом снова посмотрел на первоначальную плёнку ЭКГ.

— Чёрт возьми… — прошептал он. — Они правы. Я с первого взгляда не придал значения этой пологой депрессии… А машина посчитала.

— Кто… кто это смотрел? — с благоговейным ужасом спросил фельдшер, бросая окурок. — Из Москвы профессор?

— Нет, дядя Ваня, — Андрей положил руку на тёплый корпус «чемодана». — Из будущего.

Их триумф длился недолго. Вечером, когда они пытались передать данные по второму пациенту, связь оборвалась на середине сеанса. Телефонная линия гудела, шипела, и цифровой сигнал превращался в бессмысленный шум. Иванов бился над аппаратом до глубокой ночи, освещённый коптилкой (электричество, как и предсказывалось, отключили). Андрей помогал, держа паяльник и подавая детали. Они говорили о помехах, о кодах коррекции ошибок, о том, как заставить железо понимать язык живого сердца сквозь гул советских телефонных сетей. В эту ночь между молодым врачом и молодым кибернетиком родилось то самое взаимное уважение, которое когда-то связало Льва и Крутова.

Наутро, вернувшись в «Ковчег», они пришли с отчётом к Кате. Цифры говорили сами за себя: за время выезда проанализированы ЭКГ пятнадцати пациентов. В трёх случаях «Пульс» подтвердил выводы местного врача. В девяти — не нашёл патологий. Но в трёх оставшихся, включая того самого мужика, машина указала на серьёзные скрытые проблемы, которые человек мог пропустить.

— Это успех, — сказала Катя, глядя на сводную таблицу. — Но, Олег Михайлович, у меня один вопрос. А если завтра машина ошибётся? Выдаст ложную тревогу или, что хуже, пропустит реальную угрозу? Кто будет нести ответственность? Она? — Катя ткнула пальцем в схему аппарата.

Иванов побледнел. Андрей ответил за него, глядя прямо на мать:

— Всегда врач, мама. Машина даёт информацию. Решение принимает человек. Это нужно будет вбить в инструкцию жирным шрифтом. «Заключение системы „Пульс“ является вспомогательным инструментом и не заменяет клинического мышления врача». Но она — наш первый перископ в тумане. И он уже работает.

Отчёт Кати лёг на стол Льва в тот самый день, когда из Москвы пришла другая, срочная телеграмма. Не по каналам Минздрава. По линии ЦК. Вызов был на имя генерал-лейтенанта медицинской службы Л. Л. Борисова. Время — завтра, на рассвете. Самолётом. Тема не указана. Но Лев, взглянув на календарь — начало марта 1961 года — всё понял. Тихо сказал Кате: «Вызывают в Кремль. По самому главному пациенту».

Раннее утро 2 марта 1961 года было хмурым и бесцветным. Лев стоял у окна своего кабинета, глядя, как первые трамваи, похожие на светлячков, пробираются сквозь предрассветную мглу к «Здравнице». В руке он сжимал скомканную телеграмму, доставленную накануне курьером в кожаном портфеле с пломбой.

Он знал, кого он будет «консультировать». Вернее, о ком. Всю предыдущую ночь он не спал, перебирая в памяти всё, что знал как Иван Горьков и что успел сделать как Лев Борисов. Исторический Сталин умер в 1953 году от геморрагического инсульта на почве гипертонической болезни и атеросклероза. Здесь, в этой реальности, он жил уже на восемь лет дольше. И Лев знал, почему. Препараты, которые удалось внедрить в середине 1950-х благодаря программе «СОСУД» — раувольфия, чуть более совершенные гипотензивные. Они не лечили, но сдерживали. Они оттягивали неизбежное.

«Он умирает, — холодно констатировал внутренний голос. — И я ничего не могу сделать. Мы выиграли у него восемь лет для страны. Но проиграли смертельной болезни. Потому что начали бороться слишком поздно. Потому что в тридцатые и сороковые мы думали о пенициллине и жгутах, а не о холестериновых бляшках в сосудах семидесятилетнего».

В дверь вошла Катя. Она уже была одета, в руках — небольший чемоданчик с его вещами и набором для экстренной медицинской помощи. Она не спрашивала. Она всё поняла с первого взгляда на его лицо и на ту самодельную, написанную от руки кардиограмму, что много лет лежала у него в сейфе — расшифровка состояния «пациента № 1», сделанная после того самого визита в 1944 году.

— Вызывают в Кремль, — тихо сказал Лев, не оборачиваясь. — По самому главному пациенту.

Катя подошла, поставила чемодан. Положила свою прохладную ладонь ему на сжатый кулак.

— Ты ничего не мог сделать больше, — её голос был без эмоций, как при разборе сложного клинического случая. — Эти восемь лет — уже чудо. Чудо, которое, возможно, спасло страну от ещё больших потрясений. Но теперь… теперь начнётся другая история.

Он повернулся, встретился с её взглядом. В нём не было страха за него. Был страх за то, что начнётся после. За их «Ковчег», за хрупкое равновесие, которое они выстроили.

— Будь осторожен, — просто сказала она. — Возвращайся.

Он взял чемодан, кивнул, и вышел, не оглядываясь. Возвращаться было нужно. Потому что здесь был его дом. А там, в Москве, решалась судьба всего дома.

Полёт на транспортном Ил-86 (благодаря и Сикорскому и устойчивого положения СССР, самолет был создан на десятилетия раньше). Лев сидел в удобном кресле, и думал не о медицине, а о политике. Он вспоминал лица: Берия, Маленкова, Хрущёва, Булганина… и Артемьева. Хладнокровного, амбициозного генерала-чекиста, который из надзирателя превратился в сложного союзника. Кто из них сможет удержать страну от сползания в хаос? Кто поймёт цену «Ковчега», «Пульса», атомного проекта? Самолёт пошел на снижение, и Лев понял, что у него уже есть ответ.

Его встретили на аэродроме незнакомые люди в штатском, без слов усадили в чёрную «Грозу-2» с занавешенными задними стёклами. Везут не в Кремль, а на Старую площадь. Кабинет на третьем этаже был типичен для высокого партийного функционера: тяжёлые дубовые панели, портреты Маркса, Энгельса, Ленина и… Сталина, глубокие кожаные кресла, стоявший в углу сейф. Воздух пах нафталином от ковра, табаком «Герцеговина Флор» и скрытым напряжением.

За столом сидел Алексей Артемьев. Он выглядел на десять лет старше, чем при их последней встрече, хотя и был ровесником Льва. Под глазами — тёмные мешки, лицо серое от усталости. Но глаза, острые и всевидящие, горели тем же стальным огнём.

— Спасибо, что прилетел, — сказал Артемьев, не предлагая сесть. — Ситуация критическая. Консилиум под руководством Виноградова и Кончаловского считает, что дни сочтены. Часы, возможно. Вопрос не в лечении. Вопрос в том, что будет после.

Лев молчал, давая ему говорить.

— Когда это случится, начнётся… перераспределение, — Артемьев говорил тихо, отчеканивая каждое слово. — Маленков будет первым. Но он… аппаратчик без воли. Он держится на инерции и страхе. Хрущёв… силён в партаппарате, он выиграет борьбу за ЦК. Но он… кукурузный авантюрист. Непредсказуем. Он может одним решением развалить то, что строилось десятилетиями, в погоне за дешёвым эффектом, за аплодисментами толпы.

Лев наконец сел в кресло напротив.

— Алексей Алексеевич. Я врач. А не заговорщик.

— Ты — стратег, — жёстко парировал Артемьев. — Ты мыслишь системами. Медицинскими, научными, инженерными. Сейчас системе грозит сбой. Нужен человек у руля, который понимает систему изнутри, но не боится её модернизировать. Который знает цену науке не на словах, а на деле. Которому твой «Ковчег», твой «Пульс», твоя работа с оспой — не игрушки для отчёта, а инструменты государственной мощи. Такой человек нужен на самом верху. Не в качестве технического советника, а в качестве принимающего решения.

В кабинете повисла тяжёлая пауза. Лев смотрел в лицо Артемьева и видел в нём не только усталость, но и подавленную, колоссальную амбицию. И страх перед ней.

— Алексей Алексеевич, — медленно начал Лев. — А почему не вы?

Артемьев не моргнул, но его пальцы чуть сжали край стола.

— Вы сейчас на самом видном месте, — продолжал Лев, его голос звучал спокойно, как на учёном совете. — Ваши заслуги перед государством… после предстоящих изменений, ваше место в Президиуме ЦК выглядит логичным. Вы знаете всё. А главное — вы знаете, чего не знаете. И умеете находить тех, кто знает. У вас есть связи в армии, в КГБ, в науке. Вы — не партаппаратчик. Вы — управленец. Системщик.

— Ты предлагаешь мне… пробиться? — голос Артемьева был глух, в нём не было ни возмущения, ни радости, только предельная концентрация.

— Я констатирую расклад сил, — отчеканил Лев. — Есть сила партаппарата — Хрущёв. Есть сила госбезопасности, но её ось смещена после… прошлых событий. А есть сила компетенции. Умение считать, анализировать, выбирать оптимальное решение, а не гнаться за лозунгом. Эта сила — у вас. Если не вы, то кто? Кто сможет оценить и атомный проект, и космос, и «Ковчег» как части одного целого — оборонного, экономического, научного? Для Хрущёва мы — затратная статья, которую можно урезать ради громкой кампании. Для вас мы — актив. Инструмент.

Артемьев откинулся в кресле, закрыл глаза. В течение целой минуты было слышно только тиканье настенных часов.

— События будут развиваться быстро, — наконец сказал он, не открывая глаз. — Будь готов, что тебя вызовут снова. Официально — как эксперта по постинфарктной реабилитации для нового руководства. Неофициально… имей наготове не только медицинские, но и стратегические соображения. О будущем облике… всего. Промышленности, науки, медицины.

Он открыл глаза и встал. Разговор был окончен. Они расстались без рукопожатий, но между ними протянулась новая, незримая и опасная нить союзничества. Лев сделал ход, предложив Артемьеву корону. Теперь всё зависело от того, сумеет ли генерал её взять.

Лев вернулся в «Ковчег» тем же вечером. Никто не спрашивал его о поездке. Катя молча положила перед ним ужин. Андрей и Наташа, приходившие было рассказать об успехах «Пульса» в ещё одном районе, увидев его лицо, ретировались. Он просидел до глубокой ночи в кабинете, глядя на карту «Здравницы» и думая о карте страны, которая вот-вот должна была измениться. Три дня прошли в напряжённом ожидании. И утром 5 марта радио на кухне заговорило другим, траурным голосом.

Дикторский голос, размеренный и тягучий, лился из репродуктора в кабинете Льва: «…Центральный Комитет Коммунистической партии Советского Союза, Совет Министров СССР и Президиум Верховного Совета СССР с глубоким прискорбием извещают…»

В кабинете, кроме Льва, были Катя, Сашка и Дмитрий Аркадьевич Жданов. Все стояли, застыв, как в немой сцене. Сашка, старый комсомолец и офицер, неожиданно перекрестился коротким, пугливым движением, украдкой оглянувшись. Жданов тяжело, со стоном опустился в кресло, его лицо, всегда оживлённое мыслью, стало вдруг просто старческим.

— Эпоха… — прошептал он. — Кончилась эпоха.

Катя смотрела не на репродуктор, а на Льва. Он сидел неподвижно, уставившись в покрытую инеем оконную раму. Внутри него не было ни скорби, ни облегчения. Был странный, холодный анализ. Он, Иван Горьков, знал, что это должно было случиться в 1953-м. Не случилось. Потому что они, «Ковчег», дали Сталину дополнительные восемь лет жизни. Что изменили эти восемь лет? Многое. Более плавный переход власти. Более зрелые атомный и космический проекты. «Программа СОСУД», запущенная в масштабе страны. Но изменили ли они саму природу системы? Нет. Смерть всё равно пришла. Победить её они пока не могли. Это был единственный враг, перед которым их знания и технологии оказывались бессильны.

Радио умолкло, включили траурную музыку. В коридорах института стояла гробовая тишина — ни голосов, ни стука шагов.

— Что теперь будет? — тихо спросил Сашка, первый нарушив молчание.

— Будет то, что должно быть, — устало ответил Жданов. — Интриги, борьба, возможно, чистки. Науке опять придётся доказывать, что она не роскошь, а необходимость.

В этот момент резко зазвонил телефон прямой связи — не обычный аппарат, а тот, что вмонтирован в стол. Лев поднял трубку.

Голос Артемьева был ровным, без тени эмоций, словно он докладывал о ходе уборочной кампании: — Всё по плану. Готовь материалы для нового куратора. Мы начинаем.

Щелчок в трубке. Лев медленно положил её на рычаги. Он посмотрел на Катю, на Сашку, на Жданова.

— Всё по плану, — повторил он чужие слова. — Работаем дальше.

В этой фразе был весь смысл их существования. Войны, эпидемии, смена вождей — всё проходило. А «Ковчег» должен был работать. Спасать, изобретать, строить. Потому что в этом была его суть и его защита.

Торжественное заседание в актовом зале «Здравницы» в апреле 1961 года было посвящено запуску первой очереди телемедицинской сети «Пульс», охватывающей двенадцать районов Куйбышевской области. На стене висела большая карта с лампочками, которые должны были загораться по мере подключения райцентров.

На трибуне — Лев, Олег Иванов (в новом костюме, но с всё теми же нечёсаными волосами) и Андрей, как представитель клинической группы. В президиуме, среди местных партийных бонз и учёных, сидел неожиданный гость: член Президиума ЦК КПСС, генерал-полковник Алексей Алексеевич Артемьев.

Он выступал коротко, деловито, без привычных для таких мероприятий пафосных риторических вопросов к залу.

— … Проект «Пульс» — это не научная фантастика. Это практический ответ на вызовы времени, — говорил Артемьев, и его голос, усиленный динамиками, звучал властно и уверенно. — Это значит, что житель отдалённого села получит квалифицированную консультацию лучших специалистов страны, не покидая своей участковой больницы. Это значит спасённые жизни, сохранённое здоровье, укреплённая экономика. Всесоюзный научно-клинический центр «Здравница» вновь подтверждает свой статус маяка научно-технического прогресса, флагмана, который определяет будущее советской медицины.

После торжественной части, в кабинете Льва, Артемьев был уже другим. Он расстегнул китель генеральского мундира, сел, принял из рук Кати стакан чая.

— Проект по оспе — наш международный козырь, — сказал он без преамбул. — Отчёты из Женевы восторженные. Американцы вынуждены считаться. «Пульс» — козырь внутренний. Мне нужны ещё такие проекты, Лев. Не для галочки в отчёте ЦК. Для фундамента. Чтобы через пять лет никто не мог пошатнуть наше с тобой положение. Понятно? Чтобы у каждого члена Президиума был родственник, спасённый благодаря системе из «Ковчега». Это лучшая броня.

— Понятно, — кивнул Лев. — Мы уже работаем над автоматизацией клинического анализа крови. И над математической моделью для прогнозирования вспышек гриппа на основе данных с метеостанций и миграционных потоков.

— Хорошо, — перебил Артемьев, но не грубо, а чтобы обозначить приоритет. — Докладывай мне напрямую. Через выделенный канал. И… — он сделал паузу, впервые за весь разговор выглядев немного неуверенно, — спасибо. За тот наш разговор в марте. Он дался мне нелегко. Но ты был прав. Прагматизм сейчас важнее идеологической трескотни.

В его взгляде была не благодарность подчинённого начальнику, а оценка стратега стратегом. Они стали союзниками в самой высокой и опасной игре.

Поздний апрельский вечер был тёплым, с запахом талого снега. Лев и Катя стояли на балконе своей квартиры, опираясь на холодные перила. Внизу, в сквере «Здравницы», горели фонари, подсвечивая первые клейкие листочки на деревьях.

— Артемьев теперь у руля нашей… — сказала Катя. — Страшно?

Лев обнял её за плечи, притянул к себе.

— Меньше, чем если бы им стал какой-нибудь ретивый партийный выдвиженец Хрущёва. Артемьев — прагматик до мозга костей. Он знает, что «Ковчег» — это его личный актив, его козырь в борьбе за влияние, его слава в истории. Он будет защищать. Но и спрос будет жёстче. Точно по плану, без сантиментов.

Он смотрел на бесчисленные огни их города-госпиталя, города-лаборатории, города-мечты. Одна эпоха безвозвратно канула в прошлое. Они похоронили не просто человека — они похоронили целый мир, со своими страхами, героями и чудовищами. Убили оспу в пробирке. Убили последние сомнения в правильности своего пути на том самом съезде. И вот теперь — проводили Вождя.

Осталось самое сложное — жить. Строить, растить детей, ставить новые эксперименты, спорить с консерваторами, выбивать финансирование, обучать студентов — в этой новой, неизвестной, стремительной эпохе, которую они сами же и помогали создавать.

Но ритм был задан. Где-то в Индии советско-американская группа вакцинировала ребёнка, навсегда защищая его от уродующих шрамов. В каком-то райцентре Куйбышевской области телетайп выстукивал заключение для пациента с больным сердцем. А в Москве новый куратор, прагматик и союзник, планировал, как превратить их общее дело в непоколебимый фундамент будущего.

«Пульс» бился. Неровно, с помехами, с перебоями. Но он бился. А значит, они были живы. И их дело — тоже.

Лев обнял Катю крепче. Она прижалась к нему, и в этой тишине, под холодными апрельскими звёздами, не было нужды в словах. Они просто стояли, хранители своего ковчега, глядя в наступающую ночь и в начинающееся завтра.