Врач из будущего. Мир

Глава 6 Тихий износ ч. 2

27 января, кабинет Льва, вечер.

Кабинет тонул в сизом мареве табачного дыма и усталости. Лев сидел за столом, откинувшись в кресле, и смотрел на большую грифельную доску, которую притащили сюда по его приказу. На ней, ровным, каллиграфическим почерком Кати и её помощника-статистика, были выведены столбцы цифр. Не много. Всего несколько строк. Но каждая — как удар топором.

Катя стояла рядом, прислонившись к краю стола. В руках у неё была папка с первичными данными. Лицо её было бледным, под глазами — тёмные, синюшные круги. Но глаза горели холодным, почти хирургическим огнём.

— Всего обследовано за пять дней — тысяча пятьсот двадцать семь человек, — её голос был ровным, докладным, но в нём звенела тонкая струна напряжения. — Это 65 % от штата. Остальные — в ночных сменах, в командировках, или… отнекиваются.

— Продолжай, — сказал Лев тихо, не отрывая взгляда от доски.

— Данные по мужчинам старше тридцати лет, выборка семьсот двадцать человек, — Катя подошла к доске, ткнула указкой в первую строку. — Артериальная гипертензия. Давление стабильно выше 140 на 90. Выявлено у двухсот девяноста пяти человек. Это 41 %, Лёва. Сорок один процент.

Цифра повисла в воздухе, тяжёлая, как свинец. Сорок один из каждой сотни. Практически каждый второй.

— Из них, — продолжала Катя, голос чуть дрогнул, — давление выше 160 на 100 — у восьмидесяти. Это уже не просто гипертония. Это гипертоническая болезнь второй стадии. Риск осложнений — высокий.

Лев молчал. Он представлял этих людей. Инженеров, врачей, рабочих, учёных. Тех, кто строил «Ковчег», выживал в войну, тянул на себе титаническую работу. И их сосуды, год за годом, сжатые как пружина стрессом, плохим питанием военных лет, курением, — медленно теряли эластичность. Становились хрупкими, как старый шланг.

— Дальше, — приказал он.

— Изменения на ЭКГ. Признаки гипертрофии миокарда левого желудочка, — Катя перевела указку. — Обнаружены у ста десяти человек. 15 %. Сердце, чтобы протолкнуть кровь через суженные сосуды, работает как перекачанная мышца. Утолщается. А утолщённая мышца хуже кровоснабжается. Порочный круг.

— Повышенный уровень холестерина в крови, — указка постучала по следующей цифре. — 28 %. Двести человек. Жирная пища, быстрые углеводы, отсутствие в рационе нормальных жиров во время войны — печень теперь работает как фабрика по производству холестерина, который оседает на стенках тех самых суженных сосудов.

— Ожирение. Индекс массы тела выше нормы — у 22 %. Триста тридцать человек. Лишний вес — это не эстетика. Это дополнительная нагрузка на сердце, суставы, обмен веществ.

Она опустила указку, обернулась к нему. В её глазах стояло нечто большее, чем профессиональная тревога. Почти ужас.

— Лёва… это же эпидемия. Тихая. Они же не приходят к врачу! У них ничего не болит! Ну, голова, ну, усталость… Они спишут на возраст, на работу, на погоду. А там, внутри… — она сделала резкий жест, будто разламывая невидимый предмет. — Тикает, готовится. Инфаркт или инсульт, внезапно. Среди полного здоровья. Как у того слесаря Геннадия, про которого рассказал.

Лев встал. Подошёл к доске. Он смотрел не на проценты, а на то, что стояло за ними. Лица, имена. Сашка с его «рабочим давлением». Повариха Феня. Десятки, сотни других. Его команда. Его люди. Его огромная, разросшаяся семья.

Внутренний монолог зазвучал в нём, холодный и чёткий, как диктовка протокола: «Инфарктный пояс. Он формируется не где-то в статистических отчётах Минздрава. Он формируется прямо здесь, в стенах крепости, которую мы построили, чтобы защитить людей от одних врагов. А другой враг оказался умнее. Он не идёт в лобовую атаку с пулемётом. Он просачивается внутрь. Меняет маску. Теперь он — в солонке на столе. В пачке „Беломора“ в кармане. В тарелке с дешёвым жиром и макаронами. В вечном цейтноте, в невысказанном стрессе, в убеждении, что „так живут все“. И бьёт не в грудь осколком. Он бьёт в коронарные артерии. В сосуды мозга. Медленно, годами. Неотвратимо. Тихий износ. Самая точная метафора эпохи».

Он повернулся к Кате.

— Реакция на Учёном совете будет предсказуемой. Скажут: «Мы лечим больных, а не занимаемся ерундой». Или: «Где взять ресурсы?»

— Знаю, — Катя кивнула, сжав губы. — Но мы должны попытаться.

— Мы не просто попробуем. Мы сделаем, — Лев вернулся к столу, взял блокнот, начал быстро писать. Его почерк, обычно разборчивый, сейчас был резким, угловатым. — Диктуй резолюцию. Первое: всех выявленных гипертоников и лиц с изменениями на ЭКГ — внести в отдельный журнал учёта. Создать временную терапевтическую группу под твоим началом. Врач, две медсестры. Задача — провести с каждым разъяснительную беседу. Не запугивать. Объяснять на пальцах. Что такое давление, почему оно повышается, чем грозит. Выдать памятки по диете: ограничение соли до 5 граммов в сутки, уменьшение животных жиров, больше овощей. Режим: восьмичасовой сон, по возможности. Отказ от курения… — он запнулся, посмотрел на свою потушенную, но всё ещё лежащую на пепельнице «Беломор». «Гипокрит», — … рекомендация об отказе от курения.

— Они не послушают, — тихо сказала Катя.

— Сначала не послушают. Потом, когда один-два примера будут перед глазами… может, задумаются. Второе: группа риска — те, у кого давление за 160, плюс ожирение, плюс высокий холестерин — берутся на особый учёт. Раз в месяц — контроль давления и консультация. Третье: завтра — выступление на Учёном совете. Готовь графики. Без эмоций. Только цифры и выводы. Мы объявляем «Программу СОСУД» не исследовательским проектом, а приоритетным направлением работы всего «Ковчега». С превентивным уклоном.

Он оторвал листок, протянул ей.

— Это наш новый фронт, Катя. Не такой зрелищный, как операционная. Не такой героический, как спасение раненого под обстрелом. Это война на истощение. С привычками, с традициями, с невежеством. Но если мы её проиграем, всё остальное потеряет смысл. Мы будем лечить последствия, вместо того чтобы устранять причины.

Катя взяла листок, посмотрела на него, потом на него.

— Ты устал, — констатировала она просто.

— Не больше, чем все, — он провёл рукой по лицу. — Андрей спросил, будет ли он директором. Я сказал — будет тем, кем захочет. Но если захочет быть тем, кто отвечает… пусть смотрит на нас. И видит, что мы не сдаёмся. Даже перед такой… тихой, невидимой хренью.

Впервые за весь вечер по её лицу скользнула тень улыбки.

— «Хрень» — это медицинский термин?

— Самый точный из существующих, — Лев потушил свет на столе, оставив гореть только настольную лампу. Лучи падали на грифельную доску, освещая зловещие проценты. — Иди домой. Андрей ждёт. А я… я ещё посижу. Нужно продумать аргументы для завтрашнего совета. Чтобы Юдин не разнёс нас в пух и прах за пять минут.

Катя кивнула, накинула платок. У выхода она обернулась.

— Не задерживайся слишком.

Она вышла. Лев остался один в полумраке кабинета, лицом к лицу с цифрами, которые не лгут. Он закурил новую сигарету, глубоко затянулся, глядя на дым, тающим кольцом уплывающий в тень. «Война с тихим износом начинается с признания, что ты сам — часть проблемы. Первый шаг — самый трудный. Особенно когда нужно сделать его на глазах у всей своей академии наук, каждый член которой уверен, что умнее тебя».

За окном, в ночи, горели окна «Ковчега». Тысячи огней. В каждой точке — жизнь, работа, надежда. И тихий, неумолимый износ, против которого он теперь должен был выставить всю мощь медицины будущего, скроенную по лекалам прошлого.

28 января, день. Операционный блок ВНКЦ.

Воздух в операционной № 2 пахнет иначе, чем в других. Не просто стерильной жестокостью. Здесь витает запах жжёной кости — сладковатый, тошнотворный для непосвящённых, — идущий от электрокоагулятора, и едкая, резкая нотка этилового эфира, который до сих пор, в 1945-м, остаётся основой наркоза. Лев, уже в маске, колпаке и стерильном халате, стоял у стола для инструментов, проверяя разложенные в строгом порядке инструменты. Зажимы Кохера и Пеана, похожие на зубастых птиц. Иглодержатель Гегара. Шёлк на атеровских бобинах. Всё лежало в безупречном порядке, как и всегда, когда оперировал Бакулев.

Сам Александр Николаевич Бакулев, ещё не в перчатках, стоял у рентгеновского снимка, закреплённого на подсвечивающем экране. Рядом с ним — два молодых ординатора, глаза которых были круглы от благоговейного ужаса. Пациентка — девочка шести лет по имени Оля — уже спала на столе под белым простынями, её лицо почти исчезало под маской эфирного наркоза. Анестезиолог, Анна Петровна, женщина с усталым, непроницаемым лицом, монотонно капала эфир на маску, отслеживая пульс на сонной артерии девочки.

— Подходите, Борисов, посмотрите, — не оборачиваясь, сказал Бакулев. Его голос был низким, бархатистым, с лёгкой хрипотцой. — Классическая картина. Видите сосудистый пучок? Утолщён, выбухает.

Лев подошёл. На чёрно-белом снимке, таком контрастном, что он резал глаза, чётко просматривался силуэт сердца и отходящих от него сосудов. И от дуги аорты — нечёткая, лишняя тень, петля, соединяющая аорту с лёгочной артерией.

— Открытый артериальный проток, — констатировал Лев.

— Боталлов проток, — поправил его Бакулев, но без упрёка, скорее как констатацию синонима. — Должен был закрыться в первые недели жизни. Не закрылся. Создаёт постоянный сброс крови из аорты, где давление высокое, в лёгочную артерию, где оно низкое. К чему это приводит, ординаторы?

Один из ординаторов, бледный молодой человек, вздрогнул и начал запинаться:

— К… к переполнению малого круга кровообращения, профессор. Повышению давления в лёгочных сосудах… гипертрофии правых отделов сердца… и в конечном итоге…

— К отставанию в физическом развитии, одышке при малейшей нагрузке, рецидивирующим пневмониям, — резко, но без злобы, оборвал его Бакулев. — И к смерти от сердечной недостаточности или лёгочного кровотечения к двадцати, максимум тридцати годам. Если, конечно, не вмешаться. — Он оторвался от снимка и посмотрел на Льва. — Вы ассистируете?

— Если позволите, Александр Николаевич.

— Позволю. Только не мешайте. И смотрите в оба. Такие случаи — нечастая удача для обучения.

Процесс облачения в стерильное был ритуалом. Медсестра Мария Игнатьевна, женщина с руками скульптора и взглядом бухгалтера, подала Бакулеву прорезиненные перчатки. Он натянул их с характерным, едва слышным шуршанием. Потом — Льву. Перчатки были толстоваты, немного сползали, но стерильны. «Латекс, — снова подумал Лев, поджимая пальцы. — Надо будет с Мишей и Крутовым поговорить. Каучук есть, технологии вроде бы должны быть. Шприцы одноразовые сделали — значит, и перчатки сможем».

— Начинаем, — сказал Бакулев, и его голос приобрёл ту сосредоточенную, отстранённую интонацию, которая отделяет мир операционной от всего остального.

Разрез. Левосторонняя торакотомия по четвёртому межреберью. Лев, как ассистент, отводил рану зеркалами-ретракторами, тупо отслаивал плевру. В операционной стояла тишина, нарушаемая только шипением электрокоагулятора, прижигающего мелкие сосуды, и ровным голосом Бакулева, комментирующего свои действия для ординаторов.

— Видите? Лёгкое отодвинуто. Перикард. И вот он — самый главный нерв, который нельзя задеть ни в коем случае — возвратный гортанный. Проходит тут, дугой обходя проток. Повредишь — голос осипнет навсегда. Теперь — ищем сам проток.

Лев смотрел, затаив дыхание. В глубине раны, среди жёлтой жировой клетчатки и перламутровых тканей плевры, пульсировало нечто. Небольшой, длиной около сантиметра, сосуд. Он соединял мощную, толстостенную дугу аорты с более тонкой лёгочной артерией. И с каждым ударом сердца через этот крошечный мостик из левых, артериальных отделов, в правые, венозные, сбрасывалась порция обогащённой кислородом крови. Бесполезная работа. Убийственная расточительность.

— Зажимы, — тихо сказал Бакулев.

Лев подавал. Сначала — тупоконечный зажим, чтобы аккуратно, миллиметр за миллиметром, выделить проток из окружающих тканей. Потом — изогнутый диссектор. Руки Бакулева работали без суеты, с хирургической, почти бесстрастной грацией. Не было лишних движений. Каждый разрез, каждый шаг были выверены, предопределены анатомией и многолетним опытом.

— Теперь — самое ответственное, — прошептал Бакулев, больше себе, чем другим. Он взял иглодержатель с уже заряженной изогнутой режущей иглой и толстой шёлковой нитью. — Лигатура. Двойная. Сначала — со стороны аорты.

Лев подавал зажим, чтобы подвести нить под проток. Сердцебиение девочки, передававшееся на пульсирующий сосуд, ощущалось кончиками пальцев через инструмент. Один неверный рывок — и стенка протока, тонкая, нежная, порвётся. Начнётся профузное, смертельное кровотечение.

Но рука Бакулева была твёрдой. Нить легла в нужное место. Два оборота, узел. Шёлк скрипнул, затягиваясь.

— Вторую — со стороны лёгочной артерии, — так же методично Бакулев наложил вторую лигатуру в сантиметре от первой.

Теперь проток был перевязан с двух концов, превратившись в изолированный, бесполезный отрезок.

— Ножницы Пота.

Лев протянул изогнутые ножницы. Бакулев взял их, на мгновение замер, убеждаясь, что всё готово. Потом — быстрый, точный щелчок. Проток был пересечён между лигатурами.

В операционной повисла абсолютная тишина. Даже анестезиолог перестала капать эфир на секунду. Все ждали.

Бакулев взял стетоскоп, приложил его прямо к обнажённому сердцу девочки. Его лицо под маской было нечитаемым. Он слушал долго. Потом кивнул медсестре. Та подала другой, уже обычный стетоскоп. Он приложил его к грудной клетке девочки слева, во втором межреберье — туда, где до операции должен был выслушиваться характерный, грубый «машинный» шум.

Тишина.

Шум исчез полностью.

На лице Бакулева, в морщинках у глаз, появилось нечто, отдалённо напоминающее улыбку.

— Готово. Теперь кровь течёт как надо. Из лёгких — в левые отделы, в аорту, к органам. Без дармовой утечки.

Лев выдохнул, только сейчас осознав, что задерживал дыхание. Он смотрел на маленькое, беззащитное тело на столе, на аккуратный разрез, который теперь будут послойно ушивать. Эта девочка только что получила шанс. На нормальную жизнь. На будущее.

«В моей истории, — думал он, наблюдая, как Бакулев начинает ушивать плевру, — первую успешную перевязку открытого артериального протока Бакулев выполнит в 1948 году. Через три года. Сейчас январь 1945-го. Он сделал это на три года раньше. Не потому что я подсказал ему технику. Она была известна, по литературе. Потому что здесь, в „Ковчеге“, создана атмосфера. Есть оборудование, которое позволяет сделать качественный рентген-снимок. Есть уверенность, что если что-то пойдёт не так, рядом — лучшие реаниматологи страны. Есть вера в то, что невозможное — возможно. Мы не украли время у истории. Мы создали условия, в которых время для этих людей… ускорилось. Их болезнь не будет ждать условного 48-го года. Она убила бы их к тому времени. Мы просто… подсуетились».

— Спасибо за ассистирование, Лев Борисович, — голос Бакулева вывел его из раздумий. Профессор снимал перчатки, бросая их в металлический таз. — Вы не мешали. Что редкость для администраторов в халатах.

— Это высшая похвала, Александр Николаевич, — искренне сказал Лев.

— Завтра, если девочка будет стабильна, — продолжил Бакулев, уже обращаясь к ординаторам, — проведём разбор операции. И, Лев Борисович, поговорите с вашим инженером Крутовым. Пусть притащит свою кинокамеру. Сделаем учебную запись. Для истории. И для тех, кто будет после нас.

— Будет сделано, — кивнул Лев.

Он вышел из операционной в предоперационную, где снял халат, колпак, маску. Руки пахли кровью, эфиром, стерильностью. Он вымыл их под струёй горячей воды с мылом, долго и тщательно, наблюдая, как розовая вода утекает в слив. «Триумф. Маленький. Личный. Никаких орденов за него не дадут. Но для этой девочки и её родителей — это всё равно, что выиграть войну».

Когда он вышел в коридор, его взгляд упал на фигуру, стоящую у окна в дальнем конце (в «грязной» зоне). Высокую, в генеральской шинели, но без погон — в «Ковчеге» он их не носил. Леша. Он смотрел не в окно, а куда-то внутрь себя, его лицо было отстранённым, но не мрачным. Он как будто прислушивался к тишине, которая теперь царила в его собственной голове после шума войны.

Леша почувствовал взгляд и обернулся. Их глаза встретились. Никаких улыбок, кивков, приветствий. Просто — контакт. Взгляд Льва говорил: «Я тут, операция прошла хорошо». Взгляд Леши отвечал: «Я знаю. Я тут тоже. Держусь».

Леша слегка, почти незаметно кивнул и пошёл дальше, в сторону своего нового кабинета. Его шаги были уже не такими жёсткими. Они стали чуть более… гражданскими.

Лев смотрел ему вслед. «Преемственность. Мы спасаем детей. Он будет спасать тех, кто этих детей защищал. И так — по кругу. Пока хватает сил. Пока не случится тихий износ в собственных сосудах».

Он вздохнул и направился к себе. Впереди был Учёный совет. И ему нужно было превратить личный триумф в операционной в убедительные аргументы для скептиков, которые не видели врага, потому что он был тихим, невидимым и прятался внутри них самих.