Врач из будущего. Мир

Глава 22 Плоды и тени ч. 3

Кремлёвский кабинет оказался не тем тёмным, затянутым табачным дымом помещением, которое Лев помнил по довоенным визитам, а светлым, высоким залом с большими окнами, выходящими на Москву-реку. Стол был длинным, полированным, вокруг него — кожаные кресла. Не Георгиевский зал с позолотой, но и не казённая комната для рядовых докладчиков. Это был кабинет для рабочих встреч высшего уровня.

Лев, в парадной генеральской форме с золотыми погонами и двумя звёздами Героя на груди, чувствовал лёгкую сухость во рту. Не от страха — страха перед начальством он уже лет десять как не испытывал. Скорее, от осознания абсурдности ситуации: бывший врач из 2018 года, затерявшийся в теле студента 1932-го, сейчас будет отчитываться о профилактике кариеса и инфарктов перед людьми, чьи имена в его мире были увековечены в учебниках истории, чаще всего — как символы тоталитарного террора.

За столом сидели: Сталин, Маленков, Берия, Хрущёв, Ворошилов. И ещё двое, которых Лев не сразу узнал — министр здравоохранения Третьяков и председатель Госплана Сабуров. Сталин, вопреки ожиданиям, выглядел не старым и больным, а сосредоточенным, даже бодрым. Он сидел прямо, в кителе без погон, изредка потягивая трубку, и его знаменитые усы не были седыми — лишь с проседью. Взгляд из-под густых бровей был внимательным, тяжёлым, но без той паранойи, которую описывали историки.

«Значит, гипертония под контролем, — автоматически диагностировал Лев, глядя на цвет лица, отсутствие отёков на веках, спокойные движения. — Или просто иная ветка реальности. Здесь он не умирает в марте пятьдесят третьего. Здесь он… живёт. И продолжает править».

Доклад он строил по классической схеме «Ковчега»: проблема — метод — результат — экономический эффект. Говорил чётко, без лишних эмоций, опираясь на цифры, которые выводил мелом на переносной доске.

— Таким образом, за семь лет наблюдения в группе из двадцати двух тысяч человек, отобранных по критериям высокого кардиориска, нам удалось снизить общую смертность на двадцать три процента, смертность непосредственно от инфаркта миокарда — на тридцать пять процентов. Основные вмешательства: коррекция диеты с уменьшением насыщенных жиров и соли, контроль артериального давления с применением папаверина и резерпина, профилактический приём ацетилсалициловой кислоты в малых дозах. Экономический эффект, даже по самым консервативным подсчётам…

Маленков, полный, с мягким, почти бесцветным лицом, перебил вежливо, но настойчиво:

— Товарищ Борисов, эти проценты — они где зафиксированы? В вашем «Ковчеге»?

— В «Ковчеге» и на двух контрольных площадках в Москве и Ленинграде, — кивнул Лев. — Методология одинаковая. Данные верифицированы независимыми экспертами из Первого меда и Военно-медицинской академии.

— И вы предлагаете распространить эту методологию на всю страну? — спросил Сабуров, щурясь через очки.

— Не сразу. Начать с промышленных регионов — Донбасс, Урал, Кузбасс. Где концентрация факторов риска максимальна: мужчины старше сорока, тяжёлый физический труд, особенности питания. Внедрение поэтапное: обучение терапевтов, создание кабинетов профилактики на крупных предприятиях, снабжение базовыми препаратами. Ориентировочные затраты на первый год — семь миллионов рублей. Ожидаемая экономия за счёт снижения потерь рабочего времени и выплат по инвалидности — не менее двадцати миллионов.

Сталин молча слушал, изредка покручивая в пальцах недокуренную трубку. Когда Лев перешёл к фторированию воды, вождь наклонился к Маленкову, что-то тихо спросил. Маленков ответил односложно.

— Фторирование, — наконец проговорил Сталин своим характерным, тихим голосом с грузинским акцентом. — Это чтобы зубы не болели?

— Чтобы снизить заболеваемость кариесом у детей на шестьдесят-семьдесят процентов, товарищ Сталин, — поправил Лев. — Кариес — это не просто боль. Это очаг хронической инфекции, который может влиять на состояние сердца, почек, суставов. И это колоссальные экономические потери — стоматологическое лечение, удаление зубов, протезирование.

— Зубы… — Сталин задумался, и в его глазах на мгновение мелькнуло что-то почти человеческое. — У меня в молодости зубы болели часто. Плохо. Очень плохо. — Он помолчал, затем махнул рукой. — Продолжайте.

Когда доклад был закончен, наступила пауза. Берия, сидевший справа от Сталина, первым нарушил молчание:

— Товарищ Борисов, а как насчёт отдалённых последствий? Фтор — элемент химически активный. Не скажется ли его постоянное присутствие в воде на других функциях организма? Щитовидная железа, например.

Вопрос был профессиональным, без подтекста. Берия явно вник в тему.

— Концентрация, которую мы применяем — 0,8 миллиграмма на литр — является физиологической, товарищ Берия, — ответил Лев. — Она соответствует содержанию фтора в природных водах многих регионов СССР, где население традиционно имеет здоровые зубы. Порог токсичности в десятки раз выше. Что касается щитовидной железы — фтор не является её регулятором. На функцию щитовидной влияет йод. И следующий наш проект как раз касается йодирования соли для профилактики эндемического зоба.

Берия кивнул, делая пометку в блокноте.

Сталин откашлялся. Все взгляды обратились к нему.

— Правильно, — сказал он просто. — Здоровый рабочий и солдат — основа мощи государства. Больной человек — это потеря для производства, нагрузка для бюджета, слабость для обороны. Ваш «Ковчег» работает на эту основу. Укрепляет её. — Он сделал паузу, посмотрел прямо на Льва. — Вы когда-то говорили, что медицина должна быть не «скорой помощью», а «инженерной службой», предотвращающей аварии. Я запомнил. Продолжайте в том же духе. Обеспечьте ресурсами. — Это последнее было сказано уже Маленкову и Сабурову.

Те кивнули. Маленков быстро записал что-то.

Заседание закончилось. Когда Лев собирал свои бумаги, к нему подошёл Берия. Лаврентий Павлович выглядел усталым, на его щеках были заметны глубокие морщины, но глаза по-прежнему оценивали, сканировали.

— Ваш институт превратился из проблемного ребёнка в стратегический актив, Борисов, — тихо сказал он. — Так держать. Только помните — чем выше дерево, тем больше на него ветров. Не расслабляйтесь.

— Я помню, товарищ Берия.

На выходе из здания его ждала знакомая «Победа» Громова. Иван Петрович, теперь генерал-полковник, с несколькими новыми орденами на кителе, открыл заднюю дверцу.

— Ну что, пронесло? — спросил он, когда машина тронулась.

— Кажется, больше чем пронесло. Обещали ресурсы. Похвалили.

Громов фыркнул:

— Похвала от них — как благословение палача. Ну да ладно. Главное — не подвели. — Он помолчал, глядя на улицы Москвы, которые уже начинали менять свой облик: не только сталинские высотки, но и новые, более современные здания. — Ты посмотри вокруг, Лев. Войны нет десять лет. Заводы новые строят — не только танковые. «Гроза» по улицам ездит — видел? Красивая машина. Вон, смотри, две штуки на перекрёстке стоят.

Лев посмотрел. Действительно, две длинные, стремительные машины серебристого цвета стояли у светофора. Дизайн был узнаваем — тот самый, с чертежа Сашки.

— А в Корее, — продолжал Громов, понизив голос, — конфликт наши миротворцы из новой Лиги Наций — де-факто под нашим началом — заморозили, к столу переговоров усадили. Не дали американцам развязать большую войну. Социализм в Европе крепнет — не силой, а примером. Жизнь… пошла по иному руслу. Не тому, что планировали некоторые.

Машина ехала по набережной. Лев смотрел в окно на Москву-реку, на золотые купола, на новостройки. В его голове крутилась одна мысль: «Иное русло? Это новый океан». Иван Горьков не знал этих берегов. В его мире Сталин умер в марте 1953-го от инсульта. Берия был расстрелян в том же году. Хрущёв начал оттепель, потом был Брежнев, застой, перестройка, крах СССР. А здесь… здесь они были все живы. Здесь СССР не просто выжил, а набирал силу, становясь технологическим, а не только военным гигантом. Здесь «Ковчег» был не аномалией, а флагманом. Здесь учёные, которые в его мире давно умерли или были репрессированы, работали в светлых лабораториях. Здесь его собственный сын мечтал стать биофизиком, а не диссидентом или алкоголиком.

Головокружение от успеха. Тошнотворное, сладкое. Они выиграли. Изменили ход истории. Но какая цена? И главное — что дальше? Когда ты достиг вершины, единственное направление движения — вниз. Или в сторону, в неизвестность.

— Иван Петрович, — тихо спросил Лев. — А вам не кажется, что всё это… слишком хорошо? Слишком гладко?

Громов долго молчал, курил, глядя в лобовое стекло.

— Кажется, — наконец сказал он. — Но знаешь, что я думаю? Мир всегда был сложнее, чем нам его рисовали. Может, были возможности для другого пути. Может, мы их просто… реализовали. А теперь главное — не облажаться. Не скатиться в самодовольство. Потому что система, она как болото — затягивает медленно, но верно. Ты уже не борец, Лёва. Ты — столп. И на столбы всегда больше всего давления.

Осенний парк «Здравницы» был пуст. Жёлтые листья кленов и берёз мягким ковром лежали на дорожках. Фонари зажигались рано, отбрасывая длинные тени. Лев и Алексей Алексеевич Артемьев — теперь уже генерал-лейтенант, начальник особого отдела по науке и перспективным разработкам — шли неспешно, без охраны. Между ними было странное, выстраданное за годы доверие. Они больше не были надзирателем и поднадзорным. Они стали коллегами, вынужденными союзниками, а может, даже чем-то вроде друзей, если такое слово применимо к людям их положения.

Артемьев закурил, предложил Льву. Тот отказался — бросил год назад, после того как осознал себя «гипокритом», проповедующим здоровый образ жизни с папиросой в зубах.

— Мир стал… скучнее, Борисов, — сказал Артемьев, выпуская струйку дыма в прохладный воздух. — Враги не высовываются. Диверсантов ловить не надо — последнего в пятьдесят первом взяли, помнишь, того, что пытался к чертежам «Волны» подобраться? Теперь конкуренция — технологическая, экономическая. Скука смертная.

— А мне кажется, это и есть нормальная жизнь, — ответил Лев, глядя на огни в окнах корпусов. — Когда главная проблема — не как выжить, а как улучшить.

— Улучшить, — Артемьев усмехнулся. — Твоё «стороннее предприятие» — я до сих пор восхищаюсь этим ходом. Гениально просто. Патенты не оформляете, авторские права не защищаете. Просто даёте идеи в промышленность, как семена в землю. И они прорастают. Страна богатеет, а твои руки чисты. Никаких обвинений в «наживе» или «создании личной империи». Но ты понимаешь, что теперь ты — система? Та самая, с которой ты всю жизнь, по сути, боролся? «Ковчег» — уже не институт, а гигант. Флагман. Министерство в миниатюре. За тобой будут тянуться, тебе будут завидовать, тебя будут бояться. Новые Марковы появятся. Только тоньше, умнее. Они не будут открыто нападать — будут подкапываться. Искать слабые места. Твою усталость. Ошибки твоих подчинённых. Твоё… человеческое.

Лев молчал. Он шёл, и под ногами мягко шуршали листья. Артемьев был прав. «Ковчег» вырос из банды энтузиастов в огромный, сложный организм. С двумя тысячами сотрудников. С бюджетом, сравнимым с бюджетом небольшой области. С влиянием, которое простиралось далеко за пределы медицины. Он, Лев Борисов, был уже не диссидентом от науки, а её официальным лицом. Его свобода действий, купленная годами борьбы и тысячами спасённых жизней, теперь оборачивалась другой стороной — ответственностью за всю эту махину. За каждую научную статью, вышедшую из этих стен. За каждый прибор, запущенный в серию. За каждого человека, который здесь работал или лечился.

— Я это осознаю, — наконец сказал он. — Но что делать? Остановиться? Разрушить то, что построил?

— Нет, — Артемьев бросил окурок, растёр его каблуком. — Останавливаться нельзя. Остановка — смерть. Надо просто… принять новые правила. Ты больше не боец на баррикадах. Ты — комендант крепости. И твоя задача — не штурмовать, а укреплять стены, следить за провизией, гасить внутренние конфликты и быть готовым к долгой осаде. Потому что осада будет. Обязательно будет.

Они дошли до смотровой площадки на холме. Отсюда открывался вид на всю «Здравницу» — не просто на главный корпус, а на целый городок: клиники, жилые дома, школу, спортивный комплекс, теплицы. Огни горели в сотнях окон. Где-то там, в корпусе «СОСУД», наверное, ещё работал Мясников, анализируя данные новых испытаний. В Институте грудной хирургии, наверное, дежурил Бакулев. В детском корпусе спали больные дети, за которыми следили через мониторы системы «Няня», созданной Крутовым.

Лев смотрел на этот огненный узор и чувствовал не гордость, а тяжесть. Тяжесть ответственности. Каждый огонёк — чья-то жизнь, связанная с ним. Его дом. Его крепость. Его тюрьма и его свобода одновременно.

— Ты знаешь, — тихо сказал Артемьев, — я иногда думаю: а что было бы, если бы тебя не было? История пошла бы по-другому. Может, хуже. Может, лучше. Но точно — по-другому. Ты изменил мир, Лев. Теперь живи с этим.

Они повернули назад. У подножия холма их уже ждала машина Артемьева. Прощаясь, генерал пожал Леву руку крепко, по-мужски.

— Держись, комендант. И помни — я хоть и стал твоим почти другом, но если система прикажет, я выполню приказ. Такова наша доля. Не обижайся заранее.

— Не обижусь, — честно ответил Лев. — У каждого своя роль.

Он пошёл домой пешком, один. Осенний ветер нёс с Волги запах воды, дыма и чего-то бесконечно знакомого, родного. Квартира была тихой. Катя уже спала, прикорнув в кресле у кроватки Софии — так она делала всё чаще, с тех пор как не стало Марьи Петровны, как будто боялась отпустить дочь даже во сне. Андрей сидел на балконе, что-то чертил в тетради при свете настольной лампы, которую вынес из комнаты.

Лев подошёл. На листе бумаги под мальчишеской, ещё неуверенной рукой были изображены схемы двигателя — не простого, а с маркировкой «Гроза-2» и пометками: «турбонаддув», «инжекторная подача».

— Это что? — спросил Лев, садясь рядом.

— Доработка, — не отрываясь от чертежа, сказал Андрей. — Дядя Сашка дал техописание. Я думаю, если здесь изменить форму впускного коллектора, можно поднять КПД на три-четыре процента. И шумность снизится.

Лев смотрел на сына. Высокий, худой, с уже пробивающимися усиками, с глазами, горящими интересом к механизмам. Не только к медицине. К технике. И в этом была своя правда — следующее поколение выбирало свой путь. Оно не обязано было продолжать дело отцов. Оно должно было найти своё.

— Хорошо, — сказал он просто. — Покажешь Крутову. Он поймёт.

Он оставил Андрея на балконе и зашёл в спальню. Разбудил Катю лёгким прикосновением к плечу.

— Иди в кровать. Простынешь тут.

Она кивнула, сонно потянулась, пошла умываться. Лев подошёл к карте мира, висевшей в кабинете. Она была незнакома. Границы, союзы, баланс сил — всё было иным, чем в его старых учебниках. Не было НАТО в таком виде. Не было разделённой Германии — была единая, нейтральная, под контролем международной комиссии. Япония оставалась демилитаризованной, но быстро развивалась. Китай… Китай шёл своим путём, но без разрыва с СССР. Мир, который он боялся, ненавидел, пытался изменить… стал другим. И он, Лев Борисов, был одним из архитекторов этих изменений.

Катя вернулась, встала рядом.

— О чём думаешь?

— О том, что мы выиграли, — тихо сказал он. — И теперь не знаю, что делать с этой победой.

— Жить, — так же тихо ответила она. — Просто жить. И растить детей. И делать своё дело. Как всегда.

Она была права. Как всегда. Миссия «спасти и изменить» была завершена. Начиналась миссия «сохранить». Самая сложная. Потому что враг теперь был невидим — рутина, усталость, бюрократическое болото, затягивающее даже самые смелые проекты. И они должны были бороться с этим. Каждый день. Без героики, без громких побед. Просто работать. Пока хватит сил.

Он обнял Катю, прижал к себе. За окном горели огни «Здравницы».

Иван Горьков боялся этого мира. Лев Борисов построил в нём дом. И теперь должен был защищать его — уже не от внешних врагов, а от внутреннего распада, от усталости, от страха перед будущим, которое они сами создали.

Он взглянул на карту ещё раз. Незнакомый мир. Чужой в собственном будущем.

И это было его величайшей победой. И главным испытанием.