Врач из будущего. Мир

Глава 28 Орбита и земля

Кабинет тонул в сизых сумерках февральского вечера 1963 года. Лев Борисов отложил последнюю папку с планами расширения клинической базы «Пульса», потянулся, услышав хруст позвонков — знакомый, назойливый спутник последних лет. За окном, заснеженная и иллюминованная тысячами огней, лежала «Здравница» — их город-мечта, город-итог. Он позволил себе минуту просто смотреть, гася в себе голос вечного администратора, составляющего мысленный список недоделок.

Резкий, трескучий звонок аппарата ВЧ-связи врезался в тишину, как нож. Лев вздрогнул — не от страха, от внезапного переключения. Этот звонок никогда не предвещал рутины.

— Борисов, — поднял трубку.

— Лев, это Артемьев. — Голос в трубке был ровным, без эмоциональной окраски, что было хуже любой тревоги. Алексей Алексеевич отбросил все формальности. — Слушай задачу. И забудь всё, что планировал на ближайший год.

Лев инстинктивно взял карандаш, пододвинул чистый лист.

— Слушаю.

— «Звёздный городок». Их медики — герои, но они за деревьями леса не видят. Гонят программу: Луна, долговременные станции, возможно, Марс в перспективе. А с медициной — всё ещё на уровне хорошей санитарной части. Мониторят пульс, давление, тренируют вестибулярку. Нашей стране нужна не просто космическая медицина. Нужна космическая биоинженерия. Системы жизнеобеспечения замкнутого цикла. Диагностика в условиях невесомости и радиации. Протоколы хирургических вмешательств на орбите. Средства против атрофии мышц и вымывания кальция. — Артемьев сделал паузу, дав словам осесть. — Короче, им нужны не врачи. Им нужны инженеры человеческого тела для среды, которая убивает за секунды. И нужны они вчера. Срок — на создание рабочего прототипа отдела и первых образцов аппаратуры — полтора года. Максимум.

Мысли метались, натыкаясь на стену нехватки всего: профильных специалистов, базовых исследований, даже понимания, с какого бока подступиться.

— Алексей Алексеевич, это колоссальный объём. У нас нет…

— Всё есть, — холодно перебил Артемьев. — Есть «Ковчег». Есть люди, которые из опилок делали дрожжи, а из подвала — операционную. Найди их. Собери. Это приоритет государственной важности номер один. Все ресурсы — твои. Все двери открыты. Но результат должен быть. И он должен перевернуть представление о возможном. Как когда-то твой пенициллин или «Пульс». Понял?

— Понял, — ответил Лев, уже чувствуя на плечах новый, невероятный груз. — Буду докладывать.

— Не докладывай. Делай. — в трубке щёлкнуло.

Лев опустил трубку. Взгляд упал на семейную фотографию: он, Катя, молодой ещё Андрей, маленькая София. «Инженеры человеческого тела». Строили «Здравницу» для земли. Теперь нужно строить «ковчег» для космоса. В десять раз меньше и в сто раз сложнее. Он набрал внутренний номер.

— Катя, зайди, пожалуйста.

Через несколько минут она вошла, сняв белый халат, в руках — чашка остывшего чая. Взглянула на его лицо, на исписанный каракулями лист.

— Москва? — спросила она просто.

— Хуже. Космос, — хрипло усмехнулся Лев и коротко изложил суть.

Катя слушала, не перебивая, её лицо стало сосредоточенным, аналитическим.

— Значит, позовём Крутова, Баженова и скажем: «Нужно сделать невозможное», — заключила она, когда он закончил.

— Они только этого и ждут. У Крутова уже лет пять чертежи какого-то мини-ЭКГ пылятся. А Миша с ума сходит от задачи синтезировать кислород из… чего угодно. Кого на руководство?

— Лешу, — без колебаний сказал Лев. — Его Управление стратегических угроз — это и есть про выживание в экстремальных средах. Радиация, психология изоляции, стресс. Он мыслит категориями угроз и защиты. Ему и карты в руки.

Он набрал номер Леши. Тот ответил сразу, голос был бодрым, деловым — работа над реабилитацией ветеранов атомного проекта и ликвидаторов аварий его поглощала целиком.

— Алексей, брось всё. Новая задача, сверхприоритет. Зайди ко мне срочно. И позови Крутова с Баженовым.

— Что случилось? — насторожился Леша.

— Освоение космоса случилось, — сказал Лев. — И у него нет нормальной медицины. Будем делать.

Пока собиралась «тяжёлая артиллерия», Лев позвонил Андрею, попросив его тоже подойти. Сын, уже признанный специалист по медицинской кибернетике и клинической физиологии, был нужен как связующее звено между теорией и практикой, между земной клиникой и внеземными условиями. Через сорок минут в кабинете собрались все: Лев, Катя, Андрей, Леша, Николай Андреевич Крутов — седовласый, сутулый главный инженер с вечно воспалёнными от пайки глазами, и Михаил Анатольевич Баженов, химик-гений, чье молодое лицо в пятьдесят с лишним обманывала только тех, кто не видел его пронзительного, всё вычисляющего взгляда.

Лев без преамбул озвучил задачу Артемьева. В комнате повисло молчание, но не от растерянности — от интенсивной мыслительной работы. Первым заговорил Крутов, потирая крупные, в окалинах пальцы.

— Миниатюризация… Мониторинг в реальном времени… Передача данных… Помехи… — бормотал он, глядя в пустоту.

— ЭКГ-«сигарета»… это решаемо. Аппарат УЗИ размером с книжку… сложнее, но можно. Главная проблема — энергопотребление и теплоотвод. В скафандре конвекции нет. Перегреется — и всё.

— Замкнутый цикл, — тут же включился Баженов. — Вода, воздух, отходы. Нужны катализаторы, мембраны, биофильтры на основе водорослей или бактериальных культур. Искусственная гравитация — это к физикам. А вот фармакокинетика в невесомости… Как поведёт себя тот же антибиотик? Распределение, метаболизм, выведение… Это тёмный лес. Нужны эксперименты. Хотя бы на параболических полётах.

— Психология, — добавил Леша. Его лицо, прорезанное новыми морщинами, но спокойное, потерявшее войсковую жесткость, стало сосредоточенным. — Длительная изоляция в ограниченном объёме. Сенсорный голод. Конфликты в малой группе под сверхнапряжением. Это не лечится таблетками. Нужны протоколы психологической поддержки, отбор, тренинги. И средства экстренной седации, если что… Человек в панике в металлической банке на орбите — это катастрофа.

Андрей, слушавший, молча делал пометки в блокноте.

— Клиническая физиология, — сказал он наконец. — Наземные модели гипоксии, перегрузок, декомпрессии у нас есть. А что происходит с микроциркуляцией в условиях невесомости? Как меняется гемодинамика? Почему отекает лицо и атрофируются мышцы ног? Без понимания основ — всё лечение симптоматическое.

Лев наблюдал за ними, и тяжёлый камень в груди начал понемногу рассыпаться. Они не спрашивали «зачем?» или «возможно ли?». Они уже решали «как?». Он видел, как в глазах Крутова загорелся азарт технической задачи, как мозг Баженова лихорадочно просчитывал химические цепочки, как Леша мысленно выстраивал систему защиты человеческой психики, а Андрей искал точки приложения для своих моделей. Катя молча наливала всем чай, её взгляд скользил по лицам, оценивая ресурс каждого.

— Значит, решаем, — тихо, но твёрдо сказал Лев. — Алексей, ты — начальник нового Отдела космической медицины и биоинженерии. Общая концепция, связь с «Звёздным», психология, протоколы безопасности. Николай Андреевич — вся аппаратная часть, миниатюризация, энергетика, связь. Михаил Анатольевич — замкнутый цикл, новые материалы, фармакология. Андрей — клиническая физиология, моделирование, стыковка с диагностикой. Катя координирует ресурсы и бьёт по хвостам в Москве, если что. Я — общее руководство и решение вопросов с Артемьевым. В понедельник — первое рабочее совещание. Объект — закрытый корпус «Омега-2». Всем понятно?

Кивки, короткие «понятно», «ясно». Никакого пафоса. Профессиональная мобилизация. Они расходились, уже погружённые в свои мысли. Лев поймал взгляд Кати.

— Удивительно, — сказала она. — Опять, как в тридцать втором. Та же команда. Только задачи… подорожали.

— Не подорожали, — поправил Лев, глядя в тёмное окно, где уже зажигались первые звёзды. — Мы сами доросли. До космоса.

Июнь 1963 года встречал «Здравницу» буйством зелени и цветов. Но в закрытом монтажно-испытательном комплексе корпуса «Омега-2» царил стерильный, прохладный климат усилий и ожидания. За четыре месяца была проделана работа, которую в обычных условиях не осилили бы и за два года. Лев, обходя подготовленные к показу стенды, ловил себя на смешанном чувстве гордости и тревоги. Сегодня в «Ковчег» должен был приехать главный «заказчик» их космической медицины — первый человек, побывавший за пределами Земли. Юрий Алексеевич Гагарин.

Волновались все. Крутов, обычно невозмутимый, пятый раз проверял соединения на своём детище — портативном кардиомониторе «Пульс-КМ», действительно умещавшемся в ладони. Баженов нервно теребил пробирку с полупрозрачным гелем — прототипом сорбента для регенерации воздуха. Андрей отлаживал программный алгоритм на экране осциллографа, пытаясь добиться идеальной кривой дыхания. Даже Леша, прошедший фронт и кризис, поправлял галстук под открытым воротником рубашки.

— Все расслабьтесь, — сказал Лев, хотя самому хотелось закурить. — Мы не на партсобрании. Показываем работу. Гагарин — не начальник, он лётчик-испытатель. Ему важно, чтобы техника работала и не мешала делать дело.

Ровно в одиннадцать на территорию въехала вереница тёмно-синих «Волг-Спутник». Из первой вышел сам Гагарин — в лётной форме, с той самой ослепительной, открытой улыбкой, которая обошла весь мир. С ним были ещё несколько космонавтов первого отряда, врачи из «Звёздного» и несколько человек в штатском — явно из комитета госбезопасности. Лев вышел навстречу.

— Юрий Алексеевич, добро пожаловать в «Ковчег».

— Очень рад, Лев Борисович! — Гагарин крепко пожал руку, его взгляд сразу же, с профессиональным интересом скользнул по зданиям, по людям в белых халатах у входа. — Много слышал. Наконец-то вживую посмотрю на флагман Советской медицины.

Лев повёл группу внутрь, стараясь говорить спокойно, по делу, заглушая внутренний трепет. Вот он, живой символ. Человек, который видел Землю со стороны. И он приехал к нам. К нашей работе.

Показ начали с аппаратуры. Крутов, слегка запинаясь от волнения, но быстро набирая уверенность, демонстрировал «Пульс-КМ».

— Вес — двести грамм. Два отведения, но алгоритм позволяет выявлять семь типов аритмий. Автономная работа — восемнадцать часов. Данные можно передавать по радиоканалу или накапливать в памяти.

Гагарин взял прибор, покрутил в руках, приложил датчики к своей груди. На маленьком экранчике забегала зелёная кривая.

— Удобно, — оценил он. — А провода? В невесомости они путаются жутко. Обмотаешься, как кокон.

— Следующая версия — беспроводная, — тут же отозвался Крутов, оживляясь. — На ультразвуковом принципе локации. Испытываем.

— Вот это дело! — Гагарин одобрительно хлопнул инженера по плечу, и тот расплылся в смущённой улыбке.

Дальше показывали портативный газоанализатор, макет системы замкнутого водоснабжения с баженовскими мембранами, прототип «пневмобота» — надувного костюма, создающего переменное давление для имитации нагрузки на мышцы и сосуды в невесомости. Гагарин задавал короткие, точные вопросы, часто с юмором.

— А этот «бот» не раздуется как пузырь и не унесёт меня в открытый космос? — поинтересовался он, разглядывая устройство.

— Система клапанов и датчиков давления исключает это, — серьёзно ответил Баженов, а потом, поймав шутливый тон, добавил: — Но для страховки привяжем верёвкой.

Кульминацией стала демонстрация в учебной операционной, стилизованной под интерьер космического корабля: теснота, минимум свободного пространства. Андрей и двое молодых хирургов показывали манипуляции с миниатюрным лапароскопическим комплексом, закреплённым на специальном штативе.

— Предположим, аппендицит на орбите, — пояснял Андрей, его голос звучал чётко, без тени волнения. — Классический доступ невозможен. Аппарат позволяет через один прокол ввести камеру и инструменты. Управление — джойстиками, изображение — на монитор. Мы отрабатываем методику на животных в условиях кратковременной невесомости на самолёте-лаборатории.

Гагарин внимательно смотрел, как на экране манипуляторы аккуратно сшивали искусственный «аппендикс» на тренажёре.

— А если… тряска? Вибрация? — спросил он.

— Стабилизирующая гироскопическая платформа, — ответил Крутов. — Плюс система компенсации дрожания рук оператора. Тоже в разработке.

Когда демонстрация закончилась, Гагарин вышел из тесной «капсулы», потирая шею. Он подошёл к Льву, улыбка стала серьёзнее, задумчивее.

— Лев Борисович, я теперь кое-что понимаю, — сказал он тихо, так, чтобы слышали только они двое. — «Звёздный» — это наш стартовый стол. Место, откуда мы уходим в неизвестность. А ваш «Ковчег»… вы — главный штаб земной заботы о нас, звездоплавателях. Наша крепкая, умная страховка. Тот самый надёжный тыл, без которого любой полёт — авантюра. Спасибо. Искреннее, человеческое спасибо вам и вашим людям.

Он снова пожал Льву руку, и в его рукопожатии была сила, уверенность и какая-то особая, космическая благодарность. Лев только кивнул, не находя слов. Комок в горле мешал говорить. Мы обеспечили им тыл. Не только ракетный, но и человеческий. Инженерный. Медицинский. Это и есть настоящая мощь. Не в одном только железе, а в том, чтобы сохранить жизнь и здоровье тех, кто это железо ведёт к звёздам.

Проводив гостей, Лев вернулся в свой кабинет, опустошённый и счастливый. Усталость навалилась сразу, как только закрылась дверь. Он собирался было прилечь на диван, но тут зазвонил телефон. Вздохнув, поднял трубку.

— Лев, это Капица. И Ландау тут со мной. — Голос академика звучал взволнованно, даже возбуждённо. — Можно к вам? Есть идея. Сумасшедшая. Но она требует вашей медицинской экспертизы. Сейчас.

Лев посмотрел на потолок. Отдых отменялся.

— Иду к вам сам, — сказал он и, взяв папку с космическими проектами, вышел. Сначала космос, теперь, видимо, квантовая физика. Жизнь не даёт скучать.

Лаборатория Пётра Леонидовича Капицы в корпусе фундаментальных исследований «Здравницы» больше напоминала мастерскую гениального слесаря, чем кабинет нобелевского лауреата. Повсюду стояли, лежали и висели странные агрегаты из меди, стали и стекла, пахло озоном, машинным маслом и холодом. В центре, за столом, уставленном приборами, сидели двое: сам Капица, энергичный, с острым взглядом из-под густых бровей, и Лев Давидович Ландау, худой, с усталым, но невероятно живым лицом. На большой грифельной доске были начертаны какие-то формулы и схематичный рисунок, похожий на бублик с проводами.

— Лев Борисович, садитесь, — Капица махнул рукой, не вставая. — Простите за вторжение, но идея не даёт покоя. Помните, лет… пятнадцать назад, на одном из первых учёных советов, вы говорили о теоретической возможности получать изображение внутренних органов без рентгена, используя не ионизирующее излучение, а… что-то вроде магнитного резонанса?

Лев сел, с трудом переключаясь с космической темы. В памяти всплыли смутные обрывки: да, в самом начале, когда «Ковчег» ещё только становился на ноги, он, Иван Горьков, боясь выдать себя, но движимый необходимостью, набрасывал Жданову и первым сотрудникам контуры будущего: МРТ, УЗИ, томографию… Это было больше как мечта, как вектор.

— Смутно помню, — осторожно сказал он. — Что-то о поведении ядер водорода в магнитном поле…

— Именно! — оживился Капица и подскочил к доске. — Ядерный магнитный резонанс! Эффект известен. Если поместить объект — например, часть тела — в мощное постоянное магнитное поле, ядра атомов водорода, которых много в воде и жирах, выстроятся, как солдатики. Потом — короткий импульс радиочастотного поля. Они «возбуждятся», а потом, возвращаясь в исходное состояние, будут излучать слабый радиосигнал. Этот сигнал уникален для разных тканей! Его можно уловить, измерить и… построить изображение. Послойное! Без единого рентгена!

Он рисовал на доске, объяснял на пальцах, его глаза горели. Лев слушал, и внутри него медленно поднималось волнение, знакомое, давно забытое — волнение первооткрывателя, которому показали путь к кладу.

— Мягкие ткани, — прошептал он. — Мозг, печень, связки, хрящи… Всё, что рентген слеп или видит плохо. Опухоль на ранней стадии. Инсульт в первые часы…

— В теории — да! — подтвердил Капица. — Но на практике… — Он развёл руками и посмотрел на Ландау.

Тот, молчавший до сих пор, тяжело вздохнул и заговорил своим характерным, немного монотонным голосом, словно читая лекцию о недостатках.

— Проблема в мощности и однородности поля, Лев Борисович. Чтобы получить хоть какое-то разумное разрешение, нужно поле минимум в 0.3 Тесла. А лучше — 0.5. Это огромный магнит. Его нужно охлаждать, стабилизировать. Шум будет чудовищный. И сканирование… Сейчас, с нашей аппаратурой, на получение одного среза уйдёт минут пятнадцать. А для изображения головы нужно, скажем, двадцать срезов. Это пять часов. Попробуйте полежать пять часов не двигаясь, даже если голова зафиксирована. А если пациент ребёнок? Или в бреду? Технически это пока… игрушка для физиков. Красивая, но бесполезная.

— Первый телевизор Зворыкина тоже был размером со шкаф и показывал три светящиеся строки, — тихо, но твёрдо сказал Лев. Он встал, подошёл к доске, смотря на схему. Внутри всё пело. Это оно. Окно в живую ткань. Диагностическая мечта. — Вы дайте нам этот «плохой фотоаппарат», Пётр Леонидович, Лев Давидович. Дайте хоть 0.1 Тесла. И пять часов на сканирование. Мы найдём, куда его направить. Не для массовой диагностики сразу. Для науки. Для нейрохирургии. Чтобы Крамер мог перед операцией увидеть опухоль не на рентгене черепа, а в самом мозгу. Чтобы оценить последствия инсульта не гадательно, а точно. Это же прорыв!

Капица и Ландау переглянулись.

— Вы серьёзно? — спросил Ландау. — Это будут гигантские затраты. И почти гарантированно — годы работы без видимого клинического результата.

— Мы в «Ковчеге» уже много лет работаем без гарантий, — усмехнулся Лев. — И потратили не одну тонну золота на идеи, которые тоже казались безумием. Создавайте рабочую группу. «МРТ-0.3». Я даю добро. Все ресурсы, которые могу оторвать от космоса, — ваши. И привлекайте Зедгенидзе с Рейнбергом из рентгенологии. Им это тоже близко.

Он вышел из лаборатории на залитую солнцем улицу, голова гудела. Космос, МРТ… Параллельно, он знал, в рентгеновском отделе уже шла работа над другим его старым «намёком» — спиральным компьютерным томографом (СКТ). Там технологический барьер был ниже: усилия рентгеновской трубки, детекторов и вычислительной мощности. Это даст быстрый практический результат для костей, лёгких, полых органов. А МРТ… это долгая, дорогая, но невероятная ставка на будущее.

Возвращаясь в свой корпус, он почувствовал вдруг острую, изматывающую усталость. Не физическую — ментальную. Постоянное напряжение, необходимость держать в голове десятки проектов, быть стратегом, администратором, учёным, дипломатом… Ему было уже за пятьдесят. Тело начинало напоминать об этом не только хрустом в спине.

В кабинете его ждала Катя. Взглянув на него, она нахмурилась.

— Всё. Хватит, — сказала она не терпящим возражений тоном. — Ты сейчас свалишься. Уезжаешь на три дня. С Сашкой, Андреем и Наташей. На рыбалку. Или просто в лес. Без телефонов, без бумаг. Я всё улажу с Артемьевым.

Лев хотел возразить, но сил не было. Он просто кивнул.

— Хорошо, — сдался он. — Только не на три дня. На два. В субботу и воскресенье.

— Договорились, — Катя подошла, поправила ему воротник. — А то скоро тебя самого придётся в томограф закладывать, чтобы понять, как ты ещё держишься.