Врач из будущего. Мир

Глава 13 Невидимый фронт

Вода с лимоном в стаканах была ещё тёплой, а в воздухе уже висело холодное, незнакомое будущее. Лев поставил свой стакан на стол, услышав, как на лестничной площадке хлопнула дверь — уходили Жданов, Виноградов, Мясников, унося с собой споры о гипертонии и диетах, которые теперь казались невероятно далёкими, почти идиллическими.

Катя собрала папки с протоколами, её движения были чёткими, без суеты. Она не спрашивала «что случилось?». Она слышала его сторону разговора.

— Так что за гость из Москвы? — спросила она, протирая стол.

— Не просто гость. По «урановому вопросу». Встреча обещает быть интересной.

— Значит, пришли не за исполнителем, — сказала Катя, глядя на него. В её глазах не было страха, только быстрая, аналитическая работа. — Им нужен архитектор системы, который понимает масштаб угрозы, о которой они сами, возможно, лишь догадываются. Значит, твоя позиция — единственный в стране эксперт. Не проситель, не подрядчик. Эксперт.

Лев кивнул, её холодный расчёт действовал как укол кофеина. Он сел за стол, достал блокнот. Иван Горьков в панике лихорадочно рылся бы в памяти, пытаясь вспомнить всё об лучевой болезни. Лев Борисов начал с трёх пунктов: штат, автономия, полный доступ к данным. Без этого любая работа превратится в профанацию, в игру в слепую со смертью.

— Алёшу нужно подключить, — сказала Катя, читая его мысли. — У него допуск, фронтовая закалка и он знает, что такое работать под грифом «совершенно секретно». И он тебе верит абсолютно.

— Вызвать его сейчас не получится, — Лев взглянул на часы. — Сейчас ночь на дворе. Но в шесть утра на той станции я должен понимать, кого требую в команду. Лешка — первый в списке.

Он допил воду, ощущая во рту кислоту и лёгкую горечь. Не от лимона, от осознания. Позади была война с видимым врагом, с кровью, гноем, осколками. Впереди — война с врагом, которого нельзя увидеть, пощупать, услышать. И исход её зависел не от храбрости, а от точности прибора, от грамма в анализе крови, от вовремя замеченного отклонения в лейкоцитарной формуле.

Он подошёл к окну. «Ковчег» спал, лишь в редких окнах горел свет — дежурные службы, лаборатории, где шла своя, тихая борьба за жизнь. Он построил эту крепость против одной войны. Теперь ему предстояло возвести в ней новый бастион. Невидимый.

Товарная станция в шесть утра была царством промозглого холода, пара от паровозов и угольной пыли. Лев в шинели и теплой шапке чувствовал себя здесь чужеродно. Не было делегаций, чёрных «ЗиСов». У третьего пакгауза, уступами уходившего в предрассветную мглу, стоял одинокий «ГАЗ-М1», из радиатора которого тоже шёл пар.

Из машины вышел не высокопоставленный московский чиновник, а полковник Артемьев. В длинном гражданском пальто, без знаков различия, но с неизменной выправкой. Его лицо в сером свете зари казалось высеченным из камня.

— Лев Борисович, — кивнул Артемьев, протянув руку. — Пройдёмте.

Он повёл Льва не в здание, а в сторону одинокой, запертой на амбарный замок «будки» — будто бы сторожки для путевых обходчиков. Внутри пахло махоркой, олифой и пылью. На грубом столе — два стакана, жестяной чайник и папка с грифом «ОВ» (Особой важности).

Артемьев сел, жестом пригласил Льва последовать его примеру.

— Задачи ставятся следующие, — его голос был сух, лишён интонаций, как текст секретной директивы. — Обеспечить долгосрочную работоспособность и безопасность здоровья особого контингента специалистов на объекте № 1 и сопряжённых предприятиях. Угрозу вы понимаете. Ресурсы будут предоставлены по первому требованию. Результаты — конкретные, измеримые протоколы и методики — требуются в оперативном порядке.

Лев не стал кивать. Он открыл свой блокнот.

— Ресурсы — это не только деньги и пайки, Алексей Алексеевич. Для решения такой задачи нужна не лаборатория, а институт. Институт радиационной медицины и безопасности в структуре ВНКЦ «Ковчег». С независимым штатом, своим клиническим и исследовательским сектором, отделом дозиметрии и гигиены труда. Без этого мы будем ставить заплатки, а не строить систему защиты.

Артемьев медленно выдохнул, его взгляд стал пристальным, изучающим.

— Интересно. Вы просите не меньше контроля, а больше. Фактически — создаёте у себя структуру, которая будет дублировать, а в чём-то и подменять функции санитарного надзора на этих объектах.

— Я прошу создать инструмент, который будет эти функции выполнять эффективно, — поправил Лев. — Потому что сейчас их, по сути, нет. А цена ошибки — не брак на конвейере, а необратимое поражение организма, тихая эпидемия, которую заметят, когда лечить будет некого и нечем.

Наступила пауза. Артемьев налил в стаканы остывший чай.

— Директором такого института, по понятным причинам, может быть только человек с соответствующим уровнем допуска и опытом работы в условиях секретности. Я внёс кандидатуру. Морозов Алексей Васильевич. Ваш однокурсник, генерал-лейтенант, начальник вашего же управления. Вы согласны?

Лев почувствовал горькое удовлетворение. Они мыслили с ним в одной парадигме. Это облегчало и пугало одновременно.

— Полностью. Он идеальная кандидатура.

— Тогда институт будет создан, — отхлебнул чаю Артемьев. — Приказ за подписью товарища Берии будет подготовлен в течение недели. Теперь о доступе к данным. Он вам будет предоставлен. Но есть одно условие. Не государственное, а скорее личное.

Лев поднял взгляд. Артемьев смотрел на него без обычной стальной отстранённости. В его глазах читалось что-то другое — расчётливый, холодный интерес карьериста, который видит уникальный шанс.

— Вы мне должны, Лев Борисович, — тихо сказал полковник. — За перевод вашего отца, за закрытие тех деликатных моментов с вашими «рационализаторскими» методами в военные годы. Я покрывал вас, потому что видел результат.

Теперь результат нужен мне. Мне нужна не просто отчётность. Мне нужна понятная, блестящая, чистая победа. Та, которую можно будет положить на стол в Лубянском или в Кремлёвском кабинете и сказать: «Вот система, которую мы создали. Она работает. Она спасает ценные кадры Родины». Мне нужно, чтобы эта ваша радиационная медицина стала образцовой, эталонной. Чтобы её ставили в пример. Чтобы моё имя было неразрывно связано с её успехом. Вы создаёте щит для физиков. А я хочу, чтобы этот щит стал моим служебным щитом. Вы понимаете?

Лев понимал. Это был неприкрытый карьеризм, но карьеризм особого, советского толка — не просто «выслужиться», а привязать свою судьбу к реальному, мощному, перспективному делу. Артемьев не просто давил, он предлагал сделку. Не «я тебя покрываю — ты мне служишь», а «я даю тебе все возможности — ты делаешь мне безупречную карьеру». Это было даже честнее.

— Я понимаю, — медленно сказал Лев. — Значит, нам нужен не просто результат. Нужен эталон. Первый в мире комплексный институт подобного профиля. Для этого, Алексей Алексеевич, мне нужен не только доступ к данным по «особому контингенту». Мне нужны все сводки по заболеваемости и травматизму с урановых рудников, обогатительных комбинатов и заводов, которые курируются сейчас. Чтобы понимать масштаб бедствия и начать работать на опережение. Не только для физиков в «шарашках», но и для тысяч рабочих в шахтах, которые об этой угрозе даже не подозревают.

Артемьев замер, его пальцы сжали стакан. Лев видел, как в его голове идёт оценка: риск запроса такой информации против потенциальной грандиозности «проекта». Риск провала против головокружительной высоты успеха.

— Вы… мыслите на несколько шагов вперёд, — наконец произнёс полковник, и в его голосе впервые прозвучало нечто, отдалённо напоминающее уважение. — Этим вы либо подписываете себе приговор, либо создаёте памятник при жизни. Данные будут в течение десяти дней. Но, Лев Борисович… — он отпил чаю, поставил стакан с тихим стуком. — Если этот ваш институт хоть раз, хоть в чём-то крупно облажается… памятника не будет. Будет только приговор. И я буду тем, кто его приведёт в исполнение. Для карьеры иногда полезнее похоронить провальный проект, чем быть его куратором. Мы поняли друг друга?

— Совершенно, — Лев встал. Холод в будке проник уже под шинель. — Мы начинаем работу сегодня. Через десять дней жду данные.

Он вышел на промозглый перрон. Рассвет только-только начинал размывать чёрную крапу ночи над крышами пакгаузов. Он сделал первый шаг в новую войну. И его союзником в ней был холодный, расчётливый чекист-карьерист. Парадоксально. Но в этой новой, невидимой реальности, возможно, только такие союзники и могли быть полезны.

Он шёл обратно к своей машине, припаркованной у вокзала, и думал о том, как будет объяснять Леше, что тот теперь директор института, борющегося с угрозой, которой официально не существует. Потребуется весь его хирургический такт. И, возможно, бутылка коньяку, припасённая на крайний случай.

Кабинет Алексея Морозова в Управлении стратегической реабилитации ещё не обжитый. На столе — стопки бумаг, чертежи «Здравницы», фотография Анны Семёновы. В десять утра здесь было тесно.

Лев сидел на стуле, откровенно уставший после бессонной ночи и встречи с Артемьевым. Напротив — Леша, слушавший его, не перебивая. Справа — Миша Баженов, нервно теребящий карандаш, слева — Крутов, с инженерной невозмутимостью изучавший потолок. В дверях стоял Пшеничнов, микробиолог, привлечённый по рекомендации Льва — его интерес к воздействию излучений на клетку мог быть ключевым.

— … Таким образом, — закончил Лев краткий, сухой отчёт о встрече, — мы создаём Институт радиационной медицины и безопасности. Директор — Алексей Васильевич. Задачи — три основных фронта.

Он перечислил по пальцам:

— Первый. Дозиметрия. Нам нужно научиться измерять невидимое. Без этого мы слепцы. Задача Крутова и Баженова — создать первые рабочие образцы индивидуальных дозиметров. Сейчас, насколько я понимаю, используют в основном фотоплёнку, которая темнеет?

— Да, — кивнул Крутов. — Плёнка в кассете, как в фотоаппарате. Проявил — по степени почернения оценил дозу гамма-излучения. Метод грубый, с запозданием, кассеты вечно теряют или засвечивают. Для ежедневного контроля физиков — непригодно. Нужен прибор, который покажет дозу здесь и сейчас.

— Я читал про ионизационные камеры, — оживился Миша. — Две пластины, напряжение между ними, ионизирующее излучение вызывает ток… По силе тока можно судить…

— Можно, — перебил его Крутов, скептически хмыкнув. — Если ты готов таскать с собой ящик размером с патефон и возиться с калибровкой после каждого толчка. Физикам нужно что-то карманное, простое, как часы.

— А если не ионизационная, а сцинтилляционная? — встрял Лев, рисуя в воздухе схему. — Кристалл, который светится при облучении. Этот свет улавливает фотоумножитель… Сигнал можно усилить, вывести на стрелочный индикатор…

Все замолчали, глядя на него. Идея была элегантна, но…

— Фотоумножитель, Лев Борисович, — с каменным лицом произнёс Крутов, — это лампа размером с поллитровую банку, которая требует высокого стабильного напряжения, боится вибраций и стоит как два моих оклада. Карманный дозиметр на фотоумножителе? Это фантастика.

— Тогда делаем два направления, — решил Леша. Его голос прозвучал твёрдо, без тени сомнений. Он принял решение, как на командном пункте. — Первое, срочное. Усовершенствуем плёночный дозиметр. Миша, твоя задача — разработать максимально простую, дуракоустойчивую кассету. Чтобы её нельзя было засветить по дурости, чтобы плёнку легко менять. Чтобы завтра мы могли начать хоть какие-то замеры. Второе, стратегическое. Крутов, вы берёте сцинтилляционный принцип. Ваша цель — создать лабораторный, стационарный эталонный прибор для точных измерений и калибровки тех самых «дуракоустойчивых» кассет. Срок на первое — две недели. На второе — три месяца.

Миша кивнул с энтузиазмом. Крутов, после паузы, тоже кивнул — ему дали сложную, интересную задачу, а не указали «сделай проще».

— Второй фронт, — продолжил Лев, глядя на Лешу и Пшеничнова. — Клинический протокол. Что мы будем смотреть у этих людей ежедневно, еженедельно, ежемесячно? Пульс и давление — это фон. Нам нужны маркеры поражения. Алексей Васильевич, вы и Алексей Васильевич (он кивнул на Пшеничнова) разрабатываете программу. Обязательный развёрнутый анализ крови с акцентом на лейкоцитарную формулу — количество лимфоцитов, нейтрофилов. Поражение костного мозга идёт волнами, и сдвиг формулы может быть первым звоночком. Осмотр кожных покровов и слизистых — лучевые дерматиты. Контроль функции почек и печени. И — самое главное — жёсткий, тотальный учёт всех жалоб. На слабость, на тошноту, на головную боль. Любая мелочь.

— Мы составим карту наблюдения, — сказал Леша. — Как на фронте карту обстрелов. Чтобы видеть очаг поражения до того, как он станет критическим.

— Третий фронт — мой, — Лев откинулся на спинку стула, чувствуя тяжесть в висках. — Я пишу первичные «Правила радиационной гигиены». Основной принцип прост, как молоток: снизить дозу любыми способами. Время. Меньше находиться в зоне. Расстояние. Дальше от источника. Экранирование. Свинец, бетон, вода. И главный принцип, который должен стать нашей мантрой: ALARA. As Low As Reasonably Achievable. Доза — настолько низко, насколько разумно достижимо. Не «в пределах нормы». Настолько низко, насколько это физически возможно при выполнении работы.

В кабинете повисла тишина. Все пятеро — врач, химик, инженер, микробиолог и генерал — сидели и понимали, что только что заложили фундамент науки, которой в их стране официально не существовало.

— Ну что ж, — хрипло произнёс Леша, первым нарушив молчание. — Приступим. Враги видны. Задачи ясны. Осталось только всё это сделать.

В его голосе не было пафоса. Только усталая решимость человека, который слишком много раз шёл в атаку и знал, что первый шаг — самый тяжёлый.

Через три недели.

Инженерный цех Крутова напоминал пещеру алхимика, скрещённую с оружейной мастерской. В воздухе пахло озоном, канифолью, металлической стружкой и махоркой. В углу дымила паяльная лампа. На верстаке, под яркой лампой без абажура, лежали два принципиально разных предмета.

Первый был прост, даже груб. Алюминиевый пенал размером с пачку «Беломора». Внутри — кассета для узкой фотоплёнки, затвор из свинцового стекла, который сдвигался только при установке на специальную стойку (чтобы избежать засветки), и миниатюрный рычажок-счётчик, фиксирующий факт открытия. «ДКП-1. Дозиметр карманный плёночный, модель первая», — прочёл Лев бирку, сделанную рукой Миши. Примитивно. Но это была работающая примитивность. Таких можно было сделать сотню за неделю.

Второй предмет был другим существом. Деревянный ящик, внутри — массивный, тускло поблёскивающий кристалл йодистого натрия, аккуратно оплетённый проводами, ведущими к лампе-фотоумножителю в свинцовом кожухе. Рядом — блок питания с трансформатором и лампами накаливания, и стрелочный прибор в круглой шкале. «Эталон-1. Сцинтилляционный спектрометр». Громоздкий, требующий сети 220 вольт и двадцати минут на прогрев, но способный не просто зафиксировать «есть излучение», а оценить его энергию.

— Плёночный — для массовки, — пояснил Крутов, вытирая руки о ветошь. Он выглядел уставшим, но довольным, как хирург после удачной операции. — Рабочий пришёл, снял с доски свою кассету, прикрепил к халату. После смены — сдал на проявку. Через час данные. Эталон — для калибровки этих кассет и для точных замеров в «горячих» точках лабораторий. Баженов колдует над составом эмульсии для плёнки, чтобы чувствительность была стабильней.

— Сроки? — спросил Лев, щупая холодный алюминий пенал-дозиметра.

— Первую партию в пятьдесят штук сдаём через неделю. Эталон требует доводки, но принцип работает. Видите? — Крутов ткнул пальцем в сторону окна, за которым виднелась кирпичная стена соседнего корпуса. В углу на столе лежал небольшой образец урановой руды, привезённый, видимо, по спецзаказу Артемьева. Стрелка прибора, даже с такого расстояния, уверенно отклонилась от нуля. — Он видит его сквозь стену. Как рентген. Только без снимка, в реальном времени.

Лев смотрел на отклонённую стрелку. Вот оно. Глаз, способный увидеть невидимое. Первое, самое важное оружие в этой войне было создано. Пусть и в двух, таких разных, формах.