Второгодка. Книга 7. Час гнева

22. Час гнева

«Адвокат» этот, в кавычках, совсем не походил адвоката. Сухой, жилистый, с бегающими глазами, со впалыми щеками. Он казался мелким аферистом, базарным кидалой.

— Разве с Князем можно увидеться? — удивлённо спросил я. — Разве менты это дело не запрещают?

— Не переживай, — со скорбным видом ответил он. — Я всё уже устроил. Собирайся и поехали.

— Интересно, — хмыкнул я. — И о чём же нам говорить с Князем после всего произошедшего?

— О тебе и о нём.

— Серьёзно? — усмехнулся я этой многозначительной банальности. — Самое время.

Скорее всего, очнувшись, Князь понял, во что вляпался, и сейчас запаниковал, надеясь хоть каким-то образом попытаться выкрутиться или облегчить свою судьбу. Как я ему в этом мог помочь, я не представлял. Да и он, думаю, тоже. Но, как говорится в книге жизни, написанной Владимиром Семёновичем:

И он пришёл, трясётся весь,

а там опять далёкий рейс.

Я зла не помню. Я опять его возьму…

— Ладно, — сказал я. — Поехали, съездим. Так и быть. Только я поеду на своей тачке.

Печальный Пьеро сложил брови домиком и кивнул.

Мы вышли из подъезда. Он уселся в старинный раздолбанный Mercedes, а я прошёл к своему Ларгусу. Получилась та ещё процессия. Домчав до областной больницы, мы заехали на территорию. Но вглубь продвигаться не стали и остановились у поликлиники.

— Сюда пойдём, — крикнул Пьеро, выйдя из своей «ласточки».

Сняв куртку и шарф, он бросил их на сиденье, оставшись в не глаженых брюках и несвежем свитере.

— Почему не в отделение? — спросил я.

— Тут лучше, — кивнул он со скорбным видом.

Мы зашли в корпус, где размещалась поликлиника, с чёрного входа. Адвокат настороженно оглянулся пару раз, прошагал по пустому коридору и открыл дверь сестринской своим ключом.

— Давай, надо переодеться, — бросил он. — Не теряй времени. Его мало.

Он торопливо надел белый халат, шапочку, повесил стетоскоп на шею и кинул халат мне.

— Накинь и вон там бахилы возьми.

В сестринской он ориентировался неплохо.

— Зашибись у вас юридические приёмчики, — усмехнулся я. — Вы юриспруденцию где изучали? Прям Плевако, не меньше.

— Варежку прикрой и делай, что говорят.

Я хмыкнул, но промолчал. Становилось уже интересно.

— За мной, — скомандовал этот трагик, выходя из сестринской и запихивая на ходу прихваченный карандаш в нагрудный карман.

Он огляделся по сторонам и быстро пошёл по коридору, распахнул большую двустворчатую дверь и с озабоченным и деловым видом шагнул наружу.

Навстречу попалась девушка в халате. Она чуть нахмурилась, глянув на него, но ничего не сказала. На меня она посмотрела с удивлением, потому что я явно выглядел не как врач, хотя и выходил из служебного помещения.

Я широко улыбнулся и бросился к лестнице вслед за Пьеро, а она ещё какое-то время стояла и смотрела нам вслед.

— Давай-давай, не останавливайся и рот не разевай, — проинструктировал меня адвокат.

— Звать-то вас как, господин Плевако?

— Николай Петрович, — хмуро бросил он.

Мы поднялись, прошли по длинному коридору, полному пациентов и медперсонала, и свернули в многолюдный переход, соединяющий поликлинику с офтальмологическим корпусом. Прошли через офтальмологию насквозь, и, пройдя по следующему переходу, наконец-то, оказались в хирургии.

— Не отставай! — прохрипел Николай Петрович и приложил карточку, вытащив её из брюк, к электронному замку.

Замок мигнул зелёненьким и открыл непрозрачную стеклянную дверь.

— Давай, давай!

Здесь было совершенно безлюдно. Коридор выглядел пустым.

— Давай, давай, давай, — скороговоркой бормотал себе под нос печальный герой.

— Так… — он остановился на перекрёстке, размышляя, куда пойти.

Увидел указатели с номерами палат и повернул направо.

— В интенсивную, — бросил он, — и, дошагав, до палаты номер одиннадцать, остановился.

Коридор был глухим, без окон, с одними дверьми. Никакого персонала не было видно. Вероятно, у медсестёр тут были отдельные комнатушки. В этой части больницы я никогда ещё не бывал. Не доводилось.

— Сюда, — сказал он и опять приложил карточку.

Дверь открылась, и мы вошли в довольно просторную палату, посреди которой стояла каталка. На ней лежал человек под одеялом. Рядом над кроватью была установлена капельница. Трубка тянулась к руке этого измождённого человека. За спинкой кровати виднелись приборы, провода. Стены были выложены кафелем. Никаким уютом и непахло, но было тепло.

Я уставился на человека и даже не сразу узнал его. Он и раньше-то был не особо упитанным, а сейчас вообще превратился в мумию. Кожа на лице стала жёлтой, обвисла, под глазами залегли огромные чёрные круги. Губы пересохли и покрылись струпьями. На тумбе стоял пластиковый стакан с торчащей из него соломинкой.

— Тебя прямо не узнать, Княже, — покачал я головой. — Жив, курилка?

Он какое-то время не отвечал, молча следил за мной взглядом. На своего Николая Петровича Пьеро он даже не взглянул, словно тот крутился здесь с утра до ночи. А вот на меня смотрел пристально. И не сказать, что взгляд был особо добрым.

— Ты как тут, друг ситный? — кивнул я и оглянулся в поисках какого-нибудь стула.

В углу стоял вращающийся круглый табурет белого цвета. Я подкатил его и уселся напротив князя.

— Крас! — разлепил он потрескавшиеся губы. — А ведь во мне твоя пуля.

— Ну, пулю-то из тебя вытащили, — пожал я плечами и глянул с удивлением. — Да вот только с хера ли она моя? Сашко в тебя стрелял.

— Он в тебя стрелял, — тихонько прохрипел Жан. — Пуля тебе предназначалась.

— А мне показалось иначе, — подмигнул я, не желая устраивать дискуссию. — Тебе сейчас об этом не стоит думать. Надо силы копить. Ты видишь, очнулся. Назло всем!

— Назло тебе! — слабым голосом произнёс Князь. — Назло тебе, сска! Иди договаривайся со своими мусорами.

— Чего-чего?.. — нахмурился я.

— Иначе я сообщу, — медленно протягивая слова, слабым голосом произнёс князь, — твоему хозяину, что ты крыса ментовская.

Я глянул на Пьеро. Тот стоял у входа в палату, сложив руки на причинном месте. И сейчас походил на фрица из «Семнадцати мгновений весны». А может, и из другого фильма, например, про доктора Менгеле.

— Во-первых, Жан, — сказал я и покачал головой, — Сашко стрелял конкретно в тебя, я стоял от тебя чуть ли не в десяти метрах. А во-вторых, будь я хоть министром МВД или главой следственного комитета, я бы не смог тебе помочь, да и не захотел бы. Ты же человека похитил. Не просто человека, а Алису. И твой мудак Сашко её подстрелил. И меня щёлкнул. Из-за тебя дурака.

— И чё? — тихо прошептал князь. — Я не знал, и я её не похищал. Это не было похищением. Я не знал!

— Да ты что, не знал? То есть тебе Сашко велел схватить «крашеную девку» и привезти к нему, а ты подумал, что это что? Приглашение на чай? Или просто милая игра, да?

— Похер! — прохрипел Князь. — Это была игра.

— Игра? Вот ты и доигрался, Жан. Разве я тебя не предупреждал, скажи мне? Разве не говорил я тебе прибиться к Мардое, а не к Пустовому. Ты меня послушал? Нет. И чё я теперь должен сказать?

— Похер… — снова прошептал он.

— Да и схера ли! — воскликнул я. — Я тебя с руки кормил, а ты как поступил со мной? Из-за тебя, Иудушка, девушку подстрелили. И ты теперь хочешь, чтобы я пошёл и каких-то ментов за тебя просил? У тебя чё с головой, Князь, твою мать!

— Ты, сука, на меня посмотри! — прохрипел он.

— Твой хозяин в тебя стрелял, не я. Тот, которому ты жопу лизал. И меня ему продал.

— Сука… — жалобно протянул он. — Я тебя заложу.

— Херня! Ты несёшь какой-то бред, в который сам не веришь. И думаешь, что кто-то будет тебя слушать. Тупая фантазия. У меня в ментовке нет никого. Проснись и пой, Князь.

— Дай показания, — проныл он.

— Какие⁈ Типа ты не похищал Алису? Благодари Бога, что она выжила. Иначе я бы тебя сейчас задавил бы. Ну так ты жив. Ну а раз и она жива, то ты уж, наверное, додумался, что она показания-то дала уже. И другие люди дали, и из ваших тоже. Тоже дали. И все против тебя.

— А мне похеру что ты им скажешь, сука, — завыл он, и из глаз его потекли слёзы, — я тебя заложу… Заложу, если ты меня не вытащишь. Помоги мне, Крас! Сука! Во мне твоя пуля! Алиса, не вопрос, мы его закроем, ты понял? Её показания мы обнулим. Дядька всё сделает. Всё!

— А ты не охерел, братан? — воскликнул я. — Как как это ты вопрос закроешь?

— Раз и навсегда, окончательно!

— Дебил, она уже дала показания!

— Я закрою и с тобой вопрос, если ты мне не поможешь. Мне терять нечего. Нечего!

— Помочь тебе? Серьёзно? Как помочь? Например, я знаю несколько точек на теле, ударив по которым можно относительно безболезненно отправить человека в плодородную долину и в край вечной охоты. Так тебе помочь?

Я обернулся. Пьеро у двери не было.

— Где твой грустный адвокат? Где ты его вообще взял?

— Дядька приехал из Армавира.

— И где этот гениальный адвокат, блин?

Князь скривил губы в ухмылке.

— Я же сказал, — прошептал он. — Я решу вопрос.

— Твою мать!

Мне в голову будто раскалённое шило вонзили, я вскочил, опрокинув табуретку, и метнулся к двери. Долбанул по ней так, что дверь распахнулась, отскочив в сторону, и вылетела из палаты.

Навстречу шла медсестра, а с ней явно менты. Ну, следак, опер.

— Куда пошёл такой худой грустный врач⁈ — прокричал я.

Они недоуменно посмотрели друг на друга. А я, не теряя ни мгновения, бросился по коридору туда, куда он мог уйти.

— Эй! — крикнул следак. — Стоять! Ты кто такой? Держи его!

Навстречу мне кинулся мент в форме, отставший от своих. Я увернулся, подсёк его, как щучку, отправив на покрытый линолеумом пол и выскочил в дверь.

Сделав несколько гигантских шагов, будто на мне были сапоги-скороходы, я оказался на площадке и влетел в уже закрывающиеся двери лифта. Медсестра, сопровождающая седовласую старушку, сидящую в кресле-каталке, удивлённо и осуждающе на меня посмотрела. Старушка тоже.

— Скорее, скорее, скорее! — орала мышь, разгоняя барабан внутри меня.

Она проснулась и теперь добавляла нервозности и боли. Лифт медленно остановился, дёрнулся, подождал и только потом нехотя раскрыл свои створки. Я вылетел как пуля, оказавшись в широком коридоре, заполненном людьми и пациентами, врачами, медсёстрами. Все они торопились, шли, катили или катились.

Я кинулся по коридору. Здесь мне всё уже было известно. Там дальше начиналось стационарное отделение, где лежала Алиса.

— Куда, куда, куда, молодой человек⁈ — закричала санитарка с тележкой с медикаментами, когда я толкнул двери и влетел в отделение.

Здесь было посвободнее, но тоже сновали люди, не обращая друг на друга никакого внимания.

— Скорее, скорее, скорее! — стучало у меня в ушах.

— Скорее, скорее, скорее! — выла мышь разгоняя колесо.

Я подскочил к дверям палаты и дёрнул дверь на себя в тот самый момент, когда Пьеро уже практически начал вводить иглу в вену на руке Алисы. Она лежала совершенно спокойно и смотрела на немного странного доктора. Рука, покоившаяся поверх одеяла, на бицепсе была перетянута резиновой манжетой.

— Стоять! — прохрипел я, подцепив стоящий на тумбе небольшой эмалированный лоток со шприцами и с разворота, не прицеливаясь, метнул его в голову адвоката.

Тот отреагировал, выставив левую руку, отбивая удар. Шприцы разлетелись, лоток загремел и заскакал по полу, а я оказался рядом с этим козлом и атаковал. Пьеро отскочил от Алисы и выставил шприц, как кинжал, направив остриё иглы на меня.

Я пнул ему по руке, но он успел отдёрнуть руку. Реакция у него была приличная. Похоже, когда-то был неплохим бойцом. Не раздумывая, я пропнул ему по внешней стороне бедра. Он скривился, но проглотил. Сделал выпад, пытаясь вонзить в меня шприц.

Я блокировал, поймал его руку и хорошенько крутанул, только он был не так прост. Жилистый, юркий, мышцы будто собраны из пучков металлических тросов. Я сложил пальцы щепотью и попытался шарахнуть ему в глаз. Он резко отклонил голову, дёрнулся, пытаясь выкрутиться из моего захвата и пропустил локтем по зубам.

Перекрутившись, как акробат, он ушёл от болевого и попытался высвободить руку со шприцом. Циркач, сука!

Я снова пропнул по бедру. Ещё, ещё, ещё раз! Он захрипел.

— Больно, сука⁈

С моей ногой он сделать ничего не мог. Попытался отбиться коленом. Получил ещё раз, ещё раз, ещё раз по бедру. Пьеро завыл, как раненый зверь и состроил невероятно трагическую рожу.

Он дёрнулся в мою сторону, пытаясь вырваться и вонзить свой сраный шприц, но я резко крутанул, выворачивая и буквально ломая сустав, опуская остриё вниз. Он оказался развёрнутым ко мне боком, сделал неловкий шаг и налетел на свою же иглу, вонзившуюся ему в бедро.

Он заорал, и в тот же миг в палату ворвались следаки с ментом.

— Руки! — закричал мент.

— Всё-всё-всё! Вот преступник. Он напал на девушку, пытался сделать ей смертельную инъекцию. Когда я вошёл, напал на меня, — проговорил я скороговоркой, подняв руки вверх и показывая, что у меня ничего нет. — Сам напоролся на свой шприц.

Пьеро завалился на пол, и на губах его появилась пена, а нога начала конвульсивно дёргаться.

— Руки за спину!

Мент побежал ко мне, защёлкнул у меня за спиной наручники и начал обыскивать.

— Да нету, нету, ничего! Я её одноклассник, вы чё, да тише вы! Этот негодяй хотел, вы видите, он сам на свой шприц напоролся. Он ей хотел внутривенно это ввести.

Алиса смотрела на происходящее в ужасе, и в глазах её стояли слёзы.

— Серёга, — прошептала она, — Серёга, спасибо тебе, спасибо. Иди, иди, обними меня.

— Алис, — засмеялся я. — На мне наручники. Скажи дяде милиционеру, пусть отщёлкнет.

В палату влетел Петя.

— Чё за кипиш? — воскликнул он. — Расстегните этого! Вы чё творите?

Несколько минут выясняли, что произошло, прежде чем с меня наконец-то сняли браслеты.

— Так, всё, выходим, все на выход! Этого я опрошу. Сержант, никого не впускать!

— Алиса, ты главное не бойся, — кивнул я, выходя из палаты. — Это был последний привет от Князя, и от цыган. Больше тебе ничего не угрожает. Будь спокойна.

— Ты откуда взялся-то вообще? — спросил меня Петя.

Я рассказал.

— Охренеть! И вот этот типа адвокат провёл тебя к Забелы?

— Провёл, да… Он, походу, его родственник последний. Хотел что-то умудрить. Думаю, что если бы вы не пришли, он попытался бы его выкрасть из больницы.

— Да хрен бы он его вывез. Из интенсивной терапии просто так не вывезешь человека.

— Ну-ну. И просто так не убьёшь человека на глазах у всех практически. Посреди бела дня.

Романов покачал головой.

— Ну, а что я должен был к нему тут людей что ли приставить? Это вообще не моя работа. Да и людей не наберёшься.

Мы вошли в палату.

— Ну, и чё это за Пьеро? Чё это за адвокат? — спросил я.

— Где он? — испуганно прошептал Жан.

— Он укололся своей иголкой, когда пытался решить вопрос с Алисой… боюсь, что всё…

На глазах у князя навернулись слёзы.

— Я жить хочу, — прохрипел он сквозь зубы. — Я не хочу на зону, сука Крас, всё из-за тебя! Где мой дядька?

— А где он раньше был, когда тебя гнобили? Дядька твой…

Князь разревелся.

— Он приехал только что из Армавира. Специально, чтобы помочь.

— Зашибись, помог, — усмехнулся Пётр. — Ладно, болезный, переезжаешь ты, готовься. В этой больничке я тебя не оставлю.

Князь завыл, выкрикивая проклятия. В том числе и в мой адрес…

Из больницы я ехал с тяжёлым сердцем. Весело мне не было. И хотя Жан оказался законченным мудаком, я ведь знал, что где-то в глубине его сердца, был и нормальный, обычный парень. Мог из него выйти хороший человек? Да почему бы и нет? Мог…

Осознавать, что он погиб, было горько. И… подлая мышь рыла норку в моём сердце, намекая на то, что я, возможно, сделал не всё для того, чтобы спасти Жана Забелы по кличке Князь…

В школу я вошёл во время перемены. Поднялся по лестнице на второй этаж и уткнулся в толпу, стоящую у кабинета Медузы. Стоял шум и гам. Я увидел Глитча.

— Саня, чё за кипиш? — спросил я. — Неужели Медуза увольняется?

— Ага! — заржал он. — Щас! Не дождётесь! Нет, тут веселее.

— Что такое? — нахмурился я и почувствовал под ложечкой занывшую мышь…

— Да Глотова отчебучила.

Сердце оборвалось…

— В смысле⁈

— А вот глянь, — радостно и со смехом показал мне Глитч свой телефон. — Смотри!

Я прочитал заголовок:

«Взрослая!*»

Эксклюзивный проект Арта Артамонова.

Глитч прокрутил страничку, и я увидел фотографию Насти.

Твою мать! Сердце запеклось, стало горячим, пылающим.

Настя стояла практически голая, спиной к зрителю, обхватив себя за плечи. Это то, что я успел заметить, рассматривать сейчас было некогда.

— Где это опубликовано? — резко спросил я.

— Да какой-то типа художник в своём блоге запостил. Вот, видишь? Кирилл. Кирилл Стефаньковский.

В ушах застучали молотки.

— Ну-ка! — бросил я, отодвигая Глитча в сторону и врезаясь в толпу.

Я пробрался через людей, как раз в момент, когда дверь кабинета директрисы открылась, и из неё вышли Настя и Медуза.

— Что вы здесь столпились⁈ — сердито, недовольно и зло воскликнула директриса. — Ну-ка, марш по классам! Что вы здесь делаете? Налетели клубничку посмаковать? Я вам сейчас посмакую! Я вам так посмакую! В школе ЧП! Трагедия, можно сказать. Мне уже из министерства звонили, а им только бы похохотать, позубоскалить. Над кем смеётесь? Над собой смеётесь! Вы все такие же, как один! Испорченные, порочные и бесстыдные! Марш отсюда, а ты, Глотова, иди-ка лучше домой и подумай над своим поведением, а я с твоими родителями разберусь, что нам теперь делать и как выкарабкиваться из этой ситуации. Вероятно, школе придётся с тобой расстаться!

Медуза вернулась в кабинет, хорошенько хлопнув дверью в знак того, что недовольна и горит праведным гневом. И оставила Настю один на один с добрыми, сочувствующими и всегда спешащими на помощь товарищами по учёбе. Сука! И они, естественно, тут же поспешили проявить свои лучшие чувства — жестокость, бессердечие, глумливость и злорадство.

— Ничё так попец у тебя, Глотова!

— А сиськи-то у неё вообще никакие!

— Не, я бы вдул!

— Настюха, а ты чё вечером делаешь? Мне родаки фотик подарили. Приходи, я тебя пофотаю!

А Настя стояла, опустив голову, и не могла пройти через эту скалящуюся, отвратительную, глумливую толпу. По щекам её текли слёзы.

— А ну-ка, братцы! — воскликнул я, выходя в центр. — Отошли-ка все от неё! Быстренько! Быстренько, я сказал!

Для лучшего понимания отвесил оплеуху её больно смешливому однокласснику с новым фотоаппаратом. Он резко изменил настроение и отскочил в сторону.

— Ну чё!!!

— Отошли, я сказал, — прорычал я, как лев. — Настя, иди сюда.

Она не двинулась. Я сам подошёл к ней и приобнял за плечи одной рукой, прижал к себе. Все затихли, ожидая продолжения шоу.

— Хочу сказать, я посмотрел фотографии, — громко, глядя не на Настю, а на толпу, провозгласил я. — Это очень смелая, отважная и красивая фотосессия. Настоящее искусство. Полагаю, никому из вас, зубоскалов, стоящих здесь, такая дерзость и изысканность не по плечу.

Я обвёл затихших шакалят тяжёлым взглядом.

— Так вот, вы, смехуны, послушайте очень внимательно и передайте тем, кто не слышал. Если кто-то из вас хотя бы косо взглянет на Анастасию или, не приведи Господь, отвесит в её адрес какую-то неуместную остроту или придумает хохмочку, или перепостит хоть одну из этих фоточек, он будет иметь дело со мной. И я не посмотрю, мальчик это или девочка, большой или маленький. Я сделаю ему бесконечно больно. Физически и морально.

Я говорил и выглядел внешне совершенно спокойно. Но изнутри меня разрывал жгучий гнев. Ревущая ярость. Девятый вал, твою мать!

Я делал большие паузы, чтобы не выпустить из себя этот смертельный огонь. Разрушительный, испепеляющий и недобрый пламень. Я негодовал. Я был вне себя.

— Вы в своей жизни ничего не сделали и не добились сами, но с радостью придаёте поруганию всё яркое, смелое и непонятное. Заткнитесь и не злите меня. Я говорю совершенно серьёзно.

— Это и есть ваш альфач что ли? — услышал я позади себя пренебрежительный возглас. — Эй, слышь, ты чё раскукарекался, пернатый? Мы уж сами разберёмся, смеяться нам или плакать. Уж точно не тебе решать. Если тёлка фоткается голой, значит, хочет, чтоб ей вдули. А если хочет, желающие всегда найдутся.

По толпе прокатились смешки и шепотки. Я обернулся. Толпа снова расступилась и вперёд вышел довольно крупный пацанчик. Он был крепкий, накачанный. И был одет тысяч на триста. И это, похоже, придавало ему уверенности. Он стоял передо мной и нагло ухмылялся. А позади него ухмылялись Рожков и Шалаев.

Я оставил Настю, повернулся и сделал шаг навстречу этому шкафу. К этому презрительному, ухмыляющемуся шкафу. Я встал спокойно, выпрямился, опустил руки и посмотрел на него. Он был на полголовы выше, мощнее, сильнее и наглее. Раньше я его у нас в школе никогда не видел.

Я чуть прищурился и кивнул. Повисла полная тишина.

— В час праведного гнева… — негромко произнёс я и позволил бушующему во мне огню полыхнуть в зрачках.

Мышь перестала двигаться, сжалась и замерла.

— … совершу великое мщение, — чуть возвысил я голос, — наказаниями яростными над теми, кто замыслит отравить и повредить чадам моим. И узнаешь ты имя Господа твоего, когда мщение Его падёт на тебя.

Так сказал один чернокожий «пастырь» с огромным пистолетом в руке. Давно сказал, аж в девяносто четвёртом, а я вот запомнил…

Конец книги 7

Книга 8 здесь https://author.today/work/547178