Выжить в битве за Ржев

Глава 1

В момент попадания он не успел почувствовать ничего. Была лишь очень яркая вспышка перед глазами, отчего он ослеп на какое-то время и потерял слух. Но эти неприятные ощущения продлились лишь какое-то мгновение, а потом, как только все вернулось к привычным параметрам восприятия, он обнаружил, что по-прежнему лежит на том же месте, на котором и находился. Только это самое место сохранилось вокруг него лишь в диаметре метров трех. Дальше во все стороны начиналась совершенно незнакомая местность, припорошенная снегом.

Никаких развалин города Бахмут вокруг не виднелось. Вместо них чуть поодаль, в сотне метров, наблюдались иные развалины, среди которых подальше тоже шел бой. Грохотала артиллерия, строчили пулеметы, отчетливо слышались выстрелы винтовок. Но бой шел за развалины не города, а какой-то деревни. Причем, все выглядело архаичным, словно все элементы этих развалин, форму бойцов и их вооружение повынимали из какого-то музея для съемок кино про войну. Но происходящее явно не имело ничего общего с кинофильмом.

Это было сразу понятно по нагромождению трупов рядом на просеке. Самых настоящих трупов, разорванных артиллерийскими снарядами и пулеметными очередями. Некоторые совсем свежие, еще парящие на морозе из развороченных внутренностей. Такую бутафорию не сделать. Он повидал достаточно много подобных сцен смерти там, откуда попал сюда, чтобы сразу же убедиться в том, что вокруг объективная реальность, хоть и ужасная, наполненная смертью. А еще здесь зима и холодно.

Последним веским доказательством переноса в иную реальность стал раненый, который хрипел от боли, хватаясь за перебитую под коленом ногу, пытаясь стянуть ее своим солдатским ремнем, чтобы остановить кровотечение, но у рыжеволосого парня с бледным веснушчатым лицом уже явно не хватало сил от кровопотери. Ловец бросился к нему машинально, даже не задумываясь. Тактическая медицина не была его сильной стороной, но оказывать первую помощь он умел неплохо. Да и аптечка оказалась на месте, как и все его боевое имущество. Главное, его снайперская винтовка конструкции Лобаева со всеми приспособлениями к ней уцелела.

Жгут удалось наложить быстро. Кровотечение остановилось. Да и обезболивающее, которое вколол Ловец пострадавшему, подействовало. Но раненый парнишка, которому он помог, вместо «спасибо» с ужасом уставился на него, пробормотав:

— Кто… вы? Парашютист, что ли? Я видел, как вы после вспышки появились…

Ловец умел быстро соображать и почти мгновенно ориентироваться в любой ситуации. Растеряться ему было несвойственно. Подготовка спецназовца позволяла преодолеть почти любые перипетии. За эти качества, а не только за меткую стрельбу, его и ценили там, откуда он попал сюда. И он сразу сообразил, что вид, конечно, для этой местности у него странноватый. В маскировочном костюме, да еще и с лицом, намазанным глиной, чтобы не выделялось, он больше походил на лешего, чем на обыкновенного человека. К тому же, бронежилет и тактический шлем, надетые под маскировочный камуфляж, придавали лишний объем. Тем не менее, он решил не вдаваться в объяснения своего появления, не опровергая версию испуганного парня.

— Свой я, раз тебе помогаю, а вспышка, которую ты видел, так то маскировка была для моего приземления, — спокойно сказал он обалдевшему парню. И тут же спросил:

— А ты кто такой и как тут оказался?

— Я Сурков Павел, ефрейтор 3-й роты, 2-го батальона. Мы отбили у немцев Можайск и пошли дальше… Ранило меня в ногу, вот и отстал от нашей атаки… — пробормотал рыжий.

— Знаешь, где мы сейчас и какая дата? — задал очередной вопрос Ловец.

Раненый чуть кивнул и ответил:

— Знаю. Сейчас двенадцатое февраля. Мы в урочище вблизи дороги от поселка Уваровка к селу Семеновскому. Нам поставлена задача взять деревню Иваники…

— А год не забыл? — перебил Ловец.

— Так ведь сорок второй, — удивленно пробормотал Сурков.

— Ну, раз год не забыл, то и молодец, — проговорил снайпер, не показав вида, что только что выведал у раненого очень важные сведения.

От полученной информации зависело многое. Ее предстояло использовать, как отправную точку для поиска своего места в этой реальности, куда Ловец угодил после попадания в него вражеского снаряда. Другой на его месте уже растерялся бы, но только не он. Ловец был не из таких. Он умел выкручиваться из самых скользких ситуаций. И он не сомневался, что сумеет найти верную стратегию поведения и в этих необычных обстоятельствах.

Он перечитал слишком много книжек про попаданцев, чтобы не верить в свое «попадание». Да и не было никакого резона не верить в реальность происходящего. Возможно, ему судьба дала второй шанс все исправить в своей жизни? Но, философствовать он не особенно любил, предпочитая действовать. И он начал поиск, решив первым делом найти командира раненого ефрейтора.

Осмотревшись, Ловец быстро оценил обстановку. Впереди атака советской пехоты на окраину деревни захлебнулась. Красноармейцы залегли в сугробах и воронках под сильным пулеметным огнем из двух хорошо укрепленных дзотов на опушке леса. Подступы к ним простреливались насквозь, а артиллерийская поддержка, судя по всему, либо запаздывала, либо была подавлена. Картина про войну с настоящими немцами, знакомая до тошноты по книжкам, фильмам и многочисленным материалам в интернете, теперь разворачивалась перед ним в жуткой, дымной реальности.

«Похоже, тут происходит Ржевско-Вяземская операция, раз недалеко от Можайска и февраль сорок второго. Значит, начинается та самая позиционная мясорубка», — пронеслось в голове снайпера холодной, тяжелой глыбой. Его знания о советских потерях в этой битве подсказывали чудовищные цифры. И он сразу понял, что даже просто выжить в этом аду — уже задача та еще. А пытаться изменить что-то кардинально казалось просто невероятным.

Но сидеть сложа руки — значило погибнуть. Он прикинул своим острым зрением расстояние до ближайшего укрытия — какого-то полуразрушенного сарая на краю леса, куда отползали раненые. Решение созрело мгновенно.

— Павел, слушай внимательно, — голос Ловца был тихим, но в нем звучала сталь, заглушающая свист пуль и грохот разрывов. — Я перетащу тебя к тому сараю. Там, вероятно, санинструктор работает. А мне нужно найти твоего комбата или ротного. Где КП?

— Комбат… — ефрейтор закашлялся. — Его, кажется, в самом начале накрыло… Ротный, лейтенант Громов, должен быть в овраге за разбитой ветряной мельницей, слева… Там наш НП…

Ловец коротко кивнул. Нашел какой-то кусок фанеры, принесенный, видимо, взрывной волной от деревенских построек, положил на него Суркова и потащил к сараю. Пули щелкали по замерзшей земле рядом, разрывы снарядов поднимали в воздух столбы мерзлой земли и сбивали снег с деревьев вместе с ветками. Но все это, к счастью, происходило немного поодаль. Самый интенсивный обстрел приходился на полосу атаки, и непосредственной опасности там, где Ловец эвакуировал раненого, пока не наблюдалось.

Тем не менее, опасность угодить под шальную пулю или осколок, конечно, никуда не делась. Потому каждое движение Ловца было отточенным, экономичным — его тело знало, как двигаться под огнем. Через пару минут он втолкнул раненого за относительно целую стену большого сарая, где девушка-санинструктор в окровавленном ватнике уже накладывала повязку на голову другому бойцу. Она ужаснулась виду вошедшего. И, чтобы не испугать, он сразу предупредил ее:

— Я парашютист.

Но она все еще боялась, глядя на него вытаращенными глазами. Потому он не стал задерживаться.

— Держись, браток, — бросил он Суркову и, не дожидаясь ответа, рванул дальше, к указанному оврагу.

Остатки ветряка с этой точки просматривались хорошо — старая, покосившаяся деревянная башня с оборванными лопастями. Спуск в овраг был крутой, и здесь, под обрывом, действительно кипела жизнь командного пункта: несколько бойцов с катушками полевого телефона, ординарец, пытавшийся разжечь костер из сырых сучьев под самым склоном, и лейтенант с забинтованной головой в потертой шинели, прижавший к уху трубку полевого аппарата. Он кричал в нее, хрипло, почти отчаянно:

— «Дубрава», я «Василек»! Повторяю: дзоты не подавлены! Атака остановлена! Несем серьезные потери! Требую огня на опорные точки семь-ноль и семь-два! Немедленно!

Ответ, судя по лицу ротного, был неутешительным. Он швырнул трубку, сжал виски руками. В этот момент его взгляд упал на Ловца. Удивление, мгновенная настороженность, а затем холодная ярость человека, у которого и так проблем выше крыши.

— Ты кто такой? Откуда здесь? — лейтенант Громов окинул его взглядом с ног до головы, задержавшись на невиданной длиннющей винтовке с необычным оптическим прицелом, на странном камуфляже.

Рука ротного потянулась к кобуре. Вокруг замерли.

— Я свой, прислан на помощь, — коротко и твердо сказал Ловец, сознательно опуская вопрос о звании и части. — Я снайпер, десантировался для помощи вам. Посчитали ваш участок трудным, вот и перебросили. Уже вижу, что у вас проблемы с теми дзотами.

— «Перебросили»? В разгар боя? В таком неуставном маскхалате? — Громов не верил ни единому слову, но его взгляд скользнул к необычной винтовке и остановился на ней.

Молодой, но уже опытный фронтовик сразу увидел перед собой незнакомое, но, судя по внешнему виду, очень грозное оружие. Возможно, новый экспериментальный образец для какого-нибудь ОСНАЗа, еще незнакомый в обычных войсках? Отчаяние и прагматизм боролись в сознании лейтенанта. Но он все-таки не стал отрицать очевидное, пробормотав:

— Да, проблемы есть, товарищ снайпер. Из нашего миномета немцев в дзотах не возьмешь, а полковая артиллерия молчит. Снова штурмовать в лоб означает еще больше людей положить, а результатов опять будет ноль!

— Мне не нужна артиллерия, — Ловец говорил спокойно, деловито. — Мне нужно минут двадцать и ваш приказ не стрелять в мой сектор. Ну и связь дайте для координации.

— Чтобы сделать что? — молодой лейтенант прищурился.

— Чтобы выбить их расчеты. Я беру на себя оба дзота. С этой позиции не выйдет, нужно сместиться левее, в ту березовую рощу. Оттуда будет хороший обзор на амбразуры.

Громов резко рассмеялся, звук его слов был сухим и горьким, когда он произнес:

— В ту рощу? Ты с ума сошел? Там же нейтральная полоса, простреливаемая вдоль и поперек! Ни одна мышь не проскочит.

— Я — не мышь, — парировал Ловец. В его глазах не было хвастовства, только холодный расчет. — И у меня нет выбора. У вас — тоже. Либо я пройду туда и устраню проблему, либо вы будете бессмысленно класть своих людей в пулеметном огне немцев еще несколько часов, пока вам не прикажут отступать. Дайте мне шанс поработать. Ведь вы ничего не теряете.

Ротный долго смотрел на него, оценивая. Грохот боя, стоны раненых, запах крови, пыль и дым — все это висело в воздухе тяжелым грузом. Лейтенант видел в этом странном типе, выдающем себя за парашютиста, присланного на помощь, либо сумасшедшего, либо последнюю соломинку. И он все-таки решил ухватиться за нее.

— Хорошо, — выдохнул ротный. — Сержант Кузнецов! Пойдешь с ним в качестве наблюдателя и связиста.

Потом он добавил, сверля попаданца глазами:

— А ты, — он ткнул пальцем в грудь Ловца, — если подведешь, знай: сам тебя пристрелю. Понятно?

— Понятно, — кивнул Ловец.

Он снял камуфляж, имитирующий не то растительность, не то просто груду тряпья в цвет бетонных развалин. Предназначенный для боев в городских руинах, в феврале в сельской местности он был неуместным. Но, ловко вывернув одеяние наизнанку, он оделся уже в зимний маскхалат, имитирующий снег и прогалины в нем. Проверяя свою винтовку и надевая на нее белый чехол, он сказал:

— Сержант, бери маскхалат и пошли. Ползком за мной за теми кустами, повторяй все движения.

Через пару минут они уже выползали из оврага. Нейтральная полоса перед березовой рощей представляла собой открытое, заснеженное поле, усеянное темными пятнами воронок, телами павших и кровавыми пятнами, застывшими поверх наста. Немецкие пулеметы по-прежнему строчили короткими, методичными очередями, прижимая к земле залегшую советскую пехоту.

Ловец двинулся первым. Не ползком по-пластунски, а низкими, стремительными перебежками от воронки к воронке, используя малейшие складки местности. Его движения были призрачными, экономичными. Он не бежал в обычном смысле, он словно исчезал в одном месте и появлялся в другом. Сержант Кузнецов, крепкий, видавший виды молодой фронтовик, едва поспевал за снайпером, и в глазах сержанта читалось оторопелое уважение. Так они в роте никогда не бегали, потому что так стремительно перемещаться просто не умели.

Им повезло. Немцы, видимо, не ожидали одиночной вылазки на этом участке. Их внимание все еще было приковано к залегшей цепи на острие атаки. Пулеметные очереди прошивали воздух выше. Ловец, добравшись до первой березы на опушке, замер, словно слившись со стволом. Он залег, снял перчатку, подул на пальцы, согревая их, и плавно поднял винтовку, завернутую в белую материю перед выходом. Его взгляд через мощный оптический прицел скользнул по амбразуре дзота. Там в узком пространстве мелькнуло что-то вроде шлема немецкого солдата из пулеметного расчета.

Ловец прикинул расстояние через прицел с дальномерной сеткой — около 600 метров. Ветер слабый, слева. Температура явно ниже минус десяти, воздух плотный. Он сделал микроскопическую поправку. Его дыхание замедлилось, сердцебиение успокоилось. Весь мир сузился до перекрестия прицела и темного прямоугольника амбразуры. Он был не просто снайпером. Он был истинным «музыкантом». А для истинного музыканта первый выстрел — это камертон, задающий тон всей мелодии боя.

Палец плавно коснулся спускового крючка. Раздался щелчок выстрела. Среди постоянного треска винтовок и очередей пулеметов новый звук был почти неразличимым.

В амбразуре левого дзота пулемет замолчал. На секунду воцарилась недоуменная пауза. Из правого дзота словно бы ударили яростнее, пытаясь компенсировать невидимую угрозу. Но Ловец уже сменил позицию, переместившись на несколько метров вглубь рощи.

— Отлично! Эта огневая точка замолчала, — прошептал он сержанту, не отрывая глаза от прицела. — Сейчас начнется суета. Нужно поймать момент и снять того, кто полезет сменять пулеметчика.

Снайпер оказался прав. Через пару минут из-за замершего дзота, из траншеи, осторожно, короткими перебежками, двинулись две фигуры. Ловец позволил им добежать несколько метров. Они скрылись внутри. Прошла минута тягостного ожидания. Сначала один немец выбрался обратно, таща наружу труп пулеметчика. И вот в амбразуре снова мелькнула тень — это новый пулеметчик нацеливал пулемет.

Второй выстрел Ловца ударил в цель так же точно, как первый. Тень пулеметчика в амбразуре рухнула. Началась паника. По опушке рощи, куда теперь было направлено внимание немцев, ударили из минометов. Но Ловец и сержант Кузнецов быстро отползли на заранее намеченную запасную позицию, не попав под град осколков, страшно зашуршавших в ветвях замерзших деревьев.

— Теперь я начну бить по правому, — сказал шепотом Ловец, когда они с сержантом снова переместились.

Он точно выстрелил и добавил:

— Немцы сейчас всполошатся не на шутку и начнут искать меня здесь. Будут давить всем, что достает… А я буду уже вон там.

Он указал на дальний край рощи. Путь туда показался сержанту Кузнецову еще опаснее. Но выбирать не приходилось, и он резво пополз по снегу за сугробами и зимними кустами, лишенными листьев, следом за этим непонятным снайпером, присланным на помощь их роте столь неожиданно. И вовремя, потому что на то место, где они находились до этого, действительно, обрушился шквал огня.

Сам Ловец в это время думал о том, что мясорубка войны, названной потом Великой Отечественной, огромная и безжалостная, продолжала кровавую жатву своим чередом, перемалывая десятки тысяч жизней в окрестностях Ржева. И он, всего лишь один попаданец, оказавшийся на этом клочке заснеженного поля, один единственный «музыкант», настраивал свой убийственный инструмент в очередной раз, чтобы вписать в эту грандиозную симфонию смерти свою собственную смертоносную ноту. У него было с собой всего полсотни патронов, невиданная здесь винтовка со специальными прицелами и дополнительными «приблудами», а также смартфон с закачанной библиотекой по военно-исторической теме и знание, которое тяготило сильнее любого снаряжения. Он точно знал не только то, чем и когда закончится вся эта война, но и то к какой геополитической катастрофе придет в итоге страна, победившая в ней!