Выжить в битве за Ржев

Глава 2

Лейтенант Громов не верил своим глазам. Два дзота, которые так недавно косили его роту, не давая закрепиться в развалинах деревенских домов, замолчали. А из траншей перед деревней немцы били беспорядочно, наугад. Нервы у проклятых фрицев, видать, сдали! Со своего НП, спрятавшегося в руинах старой мельницы, он видел в стереотрубу, как метались серые фигурки, как один за другим падали те, кто пытался вновь и вновь подбежать к амбразурам, чтобы заменить собой пулеметные расчеты, гибнущие один за другим от огня противника, которого немцы не видели, а лишь смутно предполагали, откуда могли лететь смертоносные пули, нацеливая туда все средства огневого поражения, которые имелись у них на этом участке переднего края.

Оценивая точность, Громов недоумевал. Это была не обычная стрельба, а просто какое-то тотальное уничтожение всех, кто пытался вновь и вновь занять место у пулемета. От того, с какой четкой, последовательной и почти предопределенной неизбежностью падали убитыми солдаты из немецких пулеметных расчетов, по спине у лейтенанта пробежал холодок. Один, второй, третий, пятый… И вот уже желающих спешить в дзот к пулеметам не осталось. И Громов наблюдал в свою стереотрубу, как высокий широкоплечий фельдфебель пинками загоняет туда солдат в серой форме. И они, словно испуганные мыши, снова становились за пулеметы на верную гибель от пуль этого непонятного снайпера, свалившегося, как снег на голову, в расположение роты…

«А ведь и вправду от этого типа большая помощь!» — спохватился вдруг ротный.

Он прекрасно понимал, что этот момент необходимо использовать. И медлить нельзя.

— В атаку! Вперед! — закричал Громов, выскакивая из-за мельничных развалин на краю оврага.

Он в эту минуту даже не думал о собственной безопасности, забыв про осторожность. Советский лейтенант понял, что шанс выполнить приказ появился, и упускать его нельзя. И он решился на новую атаку, пока немцы, отвлеченные снайпером, пытались бить по площадям, стараясь поразить невидимого им меткого стрелка, замаскировавшегося в роще на краю нейтральной полосы. Главное, — не дать фрицам опомниться…

Потрепанная потерями, залегшая под пулеметным огнем, рота красноармейцев поднялась и устремилась вперед. И на этот раз ее не остановили вражеские пулеметы. Немцы отстреливались из окопов вяло. Они были ошеломлены тишиной своих главных огневых точек, на которых держалась тщательно просчитанная со всей немецкой педантичностью оборона их опорного пункта возле деревни. А красноармейцы, наоборот, воодушевившись фактом, что вражеские пулеметы заглохли, ринулись в атаку с энтузиазмом, ворвались в немецкие траншеи и взяли деревню Иваники, вернее ее руины, за каких-то двадцать минут.

В пылу боя лейтенант на время забыл про странного снайпера. Вспомнил он о нем уже в наступающих сумерках, в подвале полуразрушенной деревенской школы, где на новом месте разместили КП. Ловец неожиданно вошел и встал перед ним, весь в инее, лицо слишком белое от чего-то, похожего на мел, намазанного на кожу для маскировки в снегу. Длинная необычная винтовка за спиной. Рядом — сержант Кузнецов с ППД в руках и с удивленным выражением лица человека, словно увидевшего чудо, но до сих пор не решающегося поверить в него.

— Как прошло? — коротко спросил Громов, разглядывая карту при свете свечи.

— Нормально. Расчеты пулеметов удалось ликвидировать. Фельдфебель, пытавшийся организовать оборону, тоже устранен. Примерные потери противника от моего огня — девять человек. Расход боеприпасов тоже девять, — голос Ловца был ровным, как линия горизонта, в нем не было ни торжества, ни усталости, лишь сухая констатация фактов.

Воспользовавшись моментом, он и сам внимательно взглянул на карту местности, которая лежала перед лейтенантом. Раненый ефрейтор не соврал. Они, действительно, судя по карте ротного, находились в деревне Иваники, километрах в пятнадцати от села Семеновское, которое лежало впереди за линией обороны немцев, прикрывающей подход к Минскому шоссе. В пяти километрах к западу имелась деревня Васильки. И больше никаких населенных пунктов поблизости. А позади, километрах в двадцати, осталось село Уваровка, примерно посередине между Можайском и Гжатском, который потом переименуют в Гагарин… По карте выходило, что они сейчас находятся юго-восточнее Гжатска, километрах в пятнадцати… И тут Ловца пробрало. Он узнал эту местность. В детстве был здесь один раз на братской могиле вместе с отцом. Именно где-то в этих полях и рощах, в этом самом месте, называвшемся в народе Долина Смерти, а официально — Долина Славы, погиб его дед…

Только вот ни деревни Иваники, ни соседней деревни Васильки в послевоенное время уже не существовало. Настолько жестокие в этих краях шли бои, что все деревенские дома оказались выжженными и разрушенными до основания. Тут находился Васильковский узел Гжатского укрепрайона обороны вермахта, прикрывающего подступы к Ржеву с юга. И немцев не удавалось выбить с этих позиций ни в ходе зимнего наступления под Москвой, ни позже. Аж до весны 1943 года немцы в этом месте удерживали плацдарм! «Вот куда меня занесло! Возможно, что не случайно, раз именно где-то здесь дедушка мой погиб», — подумал попаданец. Но его мысли прервал ротный.

— «Удалось ликвидировать», говоришь… — лейтенант повторил фразу и усмехнулся.

Потом он взглянул прямо в глаза снайперу и продолжил уже без всякой ухмылки: — Так вот просто взял и ликвидировал один девятерых… Откуда ты, снайпер? Как зовут тебя? Из какой ты части? Где твои документы?

— Документы сданы перед опасным заданием. Командование сочло нецелесообразным информировать подчиненных о канале переброски, соблюдая повышенную секретность. И я не имею права разглашать военную тайну. Мой позывной — «Ловец». И это все, что вам следует обо мне знать на данный момент.

— Это что же, твое руководство на самом верху, так получается? — произнес Громов после затянувшейся паузы уже совершенно серьезно.

Ловец коротко кивнул, подумав про себя, что почти не соврал, ведь его группу курировал сам Девятый…

Лейтенант Громов бросил карандаш на карту, пробормотав:

— И что же, мне, значит, придется верить тебе на слово?

— Придется, — сказал снайпер тихо, без эмоций.

И добавил:

— Я — лишь инструмент войны, товарищ лейтенант. Если разрешите, я осмотрю позиции, дам рекомендации по обороне на ночь. Уверен, что неприятель предпримет попытку контратаковать. Но я могу эффективно работать по немцам и ночью. Скорее всего, после полуночи противник подтянет подкрепления и малыми группами попытается просочиться за ночь с левого фланга, где у вас окопы третьего взвода рядом с болотом. Там посты расставлены кое-как.

— Откуда ты знаешь? — спросил ротный.

— Я провел предварительную разведку по дороге сюда со своей позиции, — ответил Ловец.

Громов снова оторвался от карты. Его лицо выражало заинтересованность.

— Какие еще рекомендации? — в голосе ротного сквозило раздражение, накопленное за очередной день созерцания крови, смертей и собственного бессилия что-либо изменить в лучшую сторону, но ему стало интересно, что же порекомендует снайпер.

И Ловец сказал:

— Я постараюсь, чтобы ваша рота, товарищ Громов, не перестала существовать к утру. У вас по списку числится сотня штыков. По факту в строю — сорок один человек, включая вас и меня. Окопы отрыты в мерзлой земле кое-как, на полштыка. Минометный расчет не имеет связи с наблюдателем. Да и вообще, связь у вас отвратительная, по проводам, которые все время рвутся от попаданий осколков и легко перерезаются диверсантами противника. Санитарный пункт расположен всего в двухстах метрах от передовой, на открытом месте. Он не заглубленный и неотапливаемый. В таком раненым остается только умирать. Трофейное вооружение почему-то не используете, хотя взяли те же немецкие пулеметы в дзотах целыми. Это — не оборона. Это — халатность.

В подвале повисла мертвая тишина. Ординарец замер с котелком у кое-как восстановленной и залатанной глиной печки-буржуйки, посеченной до этого осколками. Телефонист перестал крутить ручку аппарата. Все смотрели на лейтенанта. Тот побледнел. Не от страха, а от бешенства. От правды, сказанной вслух. Такой правды, которую знали все, но которую произносить было нельзя. Она обжигала, как плевок в лицо.

— Лучше замолчи, пока я не пристрелил тебя за пораженческую агитацию, — внезапно зло сказал из угла младший политрук Михаил Синявский, который до этого молчал.

Ротный политработник был немного постарше Громова и с усами на тощем лице, а колючий взгляд его карих глаз не сулил ничего хорошего. Но Ловец не смутился.

— Это не агитация. Это реальность, какая есть, — не моргнув, парировал снайпер. — Дайте мне три часа и пять-шесть опытных бойцов. Я постараюсь исправить ситуацию, поставлю растяжки на тропах, организую посты с перекрывающимися секторами обстрела, перенесу санпункт в захваченный немецкий блиндаж. И найду вашего минометного наблюдателя. Он, судя по всему, лежит мертвый возле дорожной развилки. А еще жизненно необходимо немедленно наладить связь с командованием, которую вы потеряли во время боя. Потом я хотел бы поспать пару часов, чтобы ночью выйти на охоту и выбить немецких часовых. У меня имеется «ночник» и «глушак». И я использую их, чтобы вы могли продвинуться на следующий рубеж без потерь под покровом темноты.

Комиссар смотрел на этого пришельца, на его странную снайперскую маскировочную форму, на рюкзак необычной формы и на мощную винтовку, похожую на противотанковое ружье с широким магазином снизу. Этот тип выглядел опаснее любого немца. Он вносил смуту в воинский коллектив. И он знал то, чего не должен был знать. Он даже говорил по-другому, используя какие-то непонятные словечки… Но, при этом, он здорово помог им взять деревню, выбив немецких пулеметчиков. И сейчас он говорил не только о спасении роты, а о развитии успеха. Потому Синявский снова затих, обдумывая ситуацию. Он не имел военного образования, призывался из рабочих, но, как члена партии с положительными характеристиками, его сразу назначили на младшую комиссарскую должность в роту к Громову…

— Кузнецов! — неожиданно рявкнул лейтенант Громов, совладав с эмоциями и вернувшись к здравому смыслу, который явно присутствовал в действиях снайпера. — Пойдешь с Ловцом и дашь ему бойцов из своего отделения.

Но тут опять вмешался Синявский. Он снова уставился на Ловца и строго произнес:

— Учти, если хоть один из этих людей погибнет из-за твоей выдумки, я тебя, парашютист, сам расстреляю. Запишем, как шпиона без документов, если что. Понял?

— Понял, — кивнул Ловец, и в его глазах мелькнуло что-то, что комиссар не смог прочитать. Не страх, не злость. Скорее, холодное сожаление. Как у врача, который видит, что пациент готов отказаться от лечения, потому что не понимает пагубных последствий…

Зимняя ночь выдалась темной, беззвездной, пробирающей до костей морозной сыростью. Ловец, сержант Кузнецов и несколько смертельно уставших бойцов в замызганных зимних маскхалатах, когда-то белых, а теперь больше напоминающих придорожный снег, смешанный с грязью, ползли по краю болота.

— Стой, — шепотом скомандовал Ловец. Все замерли. Он прислушался. Не к звукам, а к тишине. Дальше на кромке болота у самого леса кто-то был. Ловец взглянул в свой прицел ночного видения, примкнутого к винтовке. Одинокий немецкий патруль, заблудившийся или высланный в разведку. Два выстрела через прибор для бесшумной стрельбы оборвали жизни. Обе пули прилетели точно, сразив двоих немцев наповал так, что ни один из них даже не вскрикнул, упав замертво.

— Готово. Продолжаем движение. С этой стороны постов у них больше нет, — сказал Ловец, и в его тихом голосе не было ничего, кроме сосредоточенности.

— Как ты так стрелять научился в темноте? Ты что же, и ночью видишь… — начал Кузнецов.

Но он тут же осекся и замолчал, увидев слабое свечение в окуляре прицела, когда снайпер оторвал от него свой глаз. До сержанта начало доходить, что дело не только в умениях Ловца, но и в той специальной технике, которую использует снайпер.

А он лишь приказал шепотом:

— Отставить разговоры. Продвигаемся дальше.

И Кузнецов поймал себя на мысли, что охотно подчиняется этому малознакомому человеку, который умеет командовать четко, без лишних слов. О том, какое воинское звание у Ловца, он не имел ни малейшего понятия. Но для себя сержант уже сделал вывод, что, судя по боевой грамотности и опытности, Ловец обучен гораздо лучше их лейтенанта Громова, хотя тот и кадровый, окончивший военное училище перед самой войной.

В тот вечер Ловцу удалось сделать многое. Действуя решительно и быстро, он перестроил оборону роты на левом фланге. Он не командовал открыто — он предлагал, показывал, иногда одним точным решением исправлял очередную ошибку ротного. Бойцы, сначала недоверчивые и уставшие, видя холодную, лишенную суеты эффективность этого странного снайпера, начали охотно подчиняться ему. И он это сразу почувствовал.

Он расставил «растяжки» из гранат и кусков проволоки на заснеженных тропинках, по которым могли просочиться вдоль болота разведчики противника. Потом попросил бойцов перенести трофейные пулеметы и организовал сектора обстрела так, чтобы две огневые точки прикрывали друг друга. Затем нашел мерзнущую в сарае девушку-санинструктора по имени Полина и, почти не говоря ни слова, помог вместе с сержантом Кузнецовым и другими бойцами перенести тяжелораненых в относительно целый немецкий блиндаж, где уже теплился огонь в трофейной печурке. Нашел он и тело наблюдателя минометного расчета — молоденького младшего лейтенанта с развороченной грудью, все еще сжимавшего в руках полевой телефон. Связь тоже кое-как восстановили трофейным проводом.

Все это Ловец делал, словно бы, на автомате, а сам в это время думал о другом. Мысли его бились, как птицы в клетке, пытаясь осознать ситуацию, в которой он оказался, чтобы выбрать верную тактику дальнейшего своего поведения: «Дед погиб прямо тут, в этой долине. В марте сорок второго. От роты Громова, возможно, вообще никого не останется к тому времени. Почему я здесь? Может, для того, чтобы спасти своего деда от гибели? Или, может, потому, что это мой такой персональный ад? Не зря же говорили у нас там, что быть воином — жить вечно! Может, это и есть моя жизнь после смерти, и надо пройти то, через что прошел мой дед? Или все-таки тут что-то другое? Допустим, я здесь потому, что обладаю знанием, которое можно использовать для спасения ситуации? Но, многое ли я смогу один? У меня есть винтовка с устройствами, которые в этом времени — словно фантастический лазерный меч у нас там… Но, что я в состоянии изменить? Убить еще несколько десятков немцев? Так это — капля в море. Идти куда-то в верха, чтобы что-то там посоветовать руководству? Так это только в книжках получается… Они тут и сами с усами, слишком умных к стенке ставят и привет… А разбираться будут потом. Если будут… Но, интересный вопрос, если, например, спасти остатки роты Громова, дать им выжить и научить воевать эффективно, создать ядро, из которого вырастить умелых бойцов, то можно ли будет организовать нечто, вроде нашего „оркестра“, в этих условиях? В любом случае, дело предстоит серьезное…»

Его размышления прервал сержант Кузнецов, присевший рядом на корточки у входа в блиндаж, отбитый у немцев, где Ловец наконец решил дать себе короткую передышку.

— Чай, — протянул сержант котелок с мутной горячей жидкостью. — С сахаром. Комиссар мне выдал. Видать, решил задобрить.

Ловец кивнул, принял котелок. Жидкость обожгла губы, но тепло разлилось по усталому телу, и он поблагодарил бойца:

— Спасибо.

— Это тебе спасибо, что выручил нас всех, — тихо сказал Кузнецов.