Выжить в битве за Ржев

Глава 26

Броневик Угрюмова заводил мотор, густой выхлопной дым стелился в морозном воздухе. Майор госбезопасности остановился возле машины, напоследок резко развернувшись к Орлову, стоявшему перед ним навытяжку:

— Запомни раз и навсегда, Костя. Этот человек, — он отрывисто махнул рукой в сторону блиндажа, где был Ловец, — не просто «Ночной глаз». Это капитан из Особого резерва Ставки. ОСНАЗ высшей категории секретности. Он профессиональный диверсант, засланный сюда для выполнения особого задания такого уровня, что тебе о нем даже думать не положено. Потому с этого момента твоя задача — не слежка, а обеспечение. Его безопасность, его снабжение, выполнение его тактических запросов. Если он погибнет по твоей халатности — отвечать будешь как за срыв государственной операции высочайшей важности. Все ясно?

— Так точно! Капитан из ОСНАЗа с особым заданием! Вас понял! — выпалил Орлов, и в его глазах мелькнуло облегчение, смешанное с новым, леденящим страхом. Все вставало на свои места: странное снаряжение, невероятная эффективность, личный интерес Угрюмова. Это оказалась не детективная загадка, это была важная государственная тайна. И теперь он был к ней причастен.

Едва кивнув своему подчиненному, Угрюмов залез внутрь броневика. Водитель включил передачу. И тяжелая машина БА-10, защищенная противоосколочной броней и с цепными гусеницами «Оверолл» на задних ведущих колесах, довольно резво поехала по ухабистой заснеженной проселочной дороге, кое-как расчищенной танками, через деревню Иваники и дальше на восток за ближайший лес.

Орлов, тяжело дыша, развернулся и почти столкнулся нос к носу со Смирновым. Тот стоял в тени елок на пути к блиндажу, куда он тихо отступил, следуя за Орловым и майором ради охраны. Порыв ветра донес до него последние слова Угрюмова, но опытный опер ничего не сказал, лишь поднял бровь, его лицо в предрассветных сумерках было непроницаемым.

Ловец стоял у бруствера, пока гул броневика Угрюмова не растворился в предрассветной тишине, которую вскоре нарушили первые немецкие мины обычного утреннего обстрела. Но даже под этот вой он чувствовал странное облегчение и, одновременно, возбуждение после разговора с майором ГБ. Попаденец радовался, что провернул это! Он не просто соврал и выкрутился, — он закрепился в своей легенде. Он был больше не подозреваемым «неизвестным снайпером», а ценным «капитаном из будущего». Это давало статус, прикрытие, карт-бланш на действия и, главное, гарантию безопасности для деда. Угрюмов теперь сам был заинтересован в сохранении Николая Денисова как «ценного стратегического актива».

Глупая улыбка сама поползла на лицо попаданца, бледное от усталости и грязное от пороха и пыли после недавнего сражения, после которого он еще ни разу не умывался. Когда-то раньше он дослужился до звания старшего лейтенанта, а тут сразу сделался капитаном. Пусть пока и не на бумаге с печатью, а только в легенде, рассказанной Угрюмову, но это меняло все, поскольку майор поверил ему! Он не стал даже намекать на то, чтобы эвакуироваться в безопасный тыл. Напротив, выразил готовность остаться здесь, на передовой. И это, разумеется сильно прибавило правдивости его легенде. Ведь Угрюмов прекрасно понимал, что он сейчас добровольно рискует жизнью. Это был сознательный выбор, и он понимал его риск. Каждая немецкая пуля, каждый осколок могли положить конец всему. Но бронежилет и удача пока защищали, а альтернатива, — постылый военный тыл и кабинеты НКВД, — пугала куда больше.

Там, в этой мрачной тыловой тишине, его бы самого, а не только аппаратуру из будущего, разобрали на винтики. Заставили бы выложить всю библиотеку из смартфона, все его обрывочные знания по истории, технике, экономике. Выжали бы досуха, а потом… Потом он стал бы либо вечным заключенным, «подопытным кроликом» какого-нибудь секретного научного института, сумасшедшим по бумагам, либо просто исчез бы, как аномалия, которую слишком опасно хранить. Система не терпела неуправляемых тайн.

А на фронте он был нужен. Пока он убивал немцев, пока приносил результат, его ценность, как «инструмента», перевешивала ценность, как «источника информации». Потому он и мог позволить себе торговаться. Он придержал главный козырь — архив в смартфоне. Несколько рассказанных Угрюмову вех истории и общих тезисов о причинах краха СССР — это лишь аванс. Настоящий торг, если до него дойдет, будет позже. И вести его нужно аккуратно и дозированно, оставаясь незаменимым вольным стрелком, самостоятельным игроком, а не пешкой на доске. И потому он решил оставаться необходимым для системы специалистом, снайпером-диверсантом, а не подконтрольным ей прирученным «феноменом», посаженным в клетку…

«Драться с немцами проще, — с горькой иронией подумал он, сплевывая слюну. — У противника хоть цели ясные. А там в тылу, даже в самом лучшем случае, если не упекут в психушку, вечно лавируй между системой, ее правилами и ее же агентами, которые и сами могут в свои собственные игры играть за счет моих сведений. Нет, на войне шансов все-таки побольше, хоть и в такой мясорубке, как здесь».

И, самое главное, тут он оставался рядом с дедом, чтобы защищать его! Впрочем, какой он сейчас дед? Скорее, просто хороший парень по имени Коля, которого надо очень беречь и обучать всем премудростям войны и жизни. А вдруг, он и вправду сделается после войны одним из советских руководителей? Тем более, если помочь ему правильными советами и направить в нужном направлении его развитие? Задатки-то у парня есть. Может, будет он еще каким-нибудь новым человеком во власти и станет когда-нибудь генсеком, который спасет Советский Союз от развала?

Ловец глубоко вдохнул, заставляя себя успокоиться. Эйфория прошла, сменившись трезвым, холодным расчетом. Новая легенда уже сработала. Теперь нужно было ее поддерживать. Каждый выстрел, каждая операция должны были подтверждать его ценность. И очень важно — не дать собственному деду заподозрить что-либо!

Когда Ловец ушел к себе, а Орлов и Смирнов вернулись, в блиндаже особиста царило гробовое молчание, нарушаемое лишь далекими разрывами. Орлов, Смирнов и Ветров какое-то время сидели вокруг рации, не глядя друг на друга. Приезд целого майора госбезопасности ночью на передовую — это было событие из разряда чрезвычайных. Такое бывает крайне редко и не забывается быстро.

Орлов чувствовал, как под одеждой холодеет спина. Его карьера, а может, и жизнь, теперь висели на волоске. Угрюмов ясно дал понять: Ловец — это особый порученец. И гибель такого человека будет равносильна провалу всей карьеры Орлова. Но, что еще удивительнее, — майор явно что-то узнал про таинственное поручение Ловца. Нечто такое, что заставило его изменить тон с подозрительного на доброжелательный по отношению к этому Ловцу. И эту самую суть изменений Орлову не доверили. Его начальник просто отодвинул младшего лейтенанта в сторону.

Теперь Орлов сделался не куратором операции «Ночной глаз», а всего лишь обеспечивающим звеном, телохранителем и снабженцем, вынужденным прозябать в окопах на переднем крае и подвергаться ежедневному риску гибели. Это било по самолюбию особиста и вселяло в его сердце глухую тревогу. Орлову оставалось только подчиняться высокому начальству и гадать, что же именно за тайну скрывает Ловец, раз о ней может знать только начальник контрразведки фронта? И в чем суть задания этого капитана ОСНАЗа из Особого резерва Ставки?

Смирнов, опытный опер, курил самокрутку, его внимательные глаза были прищурены. Он наблюдал издали, не решаясь сильно приближаться, но он заметил по фигурам и жестам кое-что, как менялся Угрюмов во время разговора с Ловцом. И оперативник заметил в нем какой-то внезапно вспыхнувший азарт. Как у игрока, поставившего на кон все и увидевшего выигрышную карту. «Эх, капитан, — мысленно усмехнулся Смирнов, — ты даже не представляешь, под крыло какого ворона попал! Ты, брат, не понимаешь пока, что тобой пожертвовать хотят красиво. Ты будешь жив и нужен Угрюмову только до тех, пока точно стреляешь в немецких офицеров. А, если тебя убьют, так Угрюмов даже не вспомнит о тебе. Люди для него — расходный материал».

Ветров, обычно ироничный, сейчас был серьезен. Он ловил взгляды Орлова, видел его перемену настроения и скованность. Приезд большого начальства ночью, — это значило, что этот самый Ловец, — человек очень важный. «Младшему лейтенанту нашего ГБ не понравилось, что его оставили за бортом, — сообразил Ветров. — Значит, наш Ловец — это теперь прямая линия к большим шишкам. И мы, выходит, при нем. Следовательно, либо взлетим, либо сгорим вместе с ним. А немцы, между прочим, уже лупят из своих минометов с утра пораньше». Когда Ветров вышел наружу и по траншеям направился в блиндаж группы Ловца, его практичный ум уже переключился на более насущное: проверку оружия и распределение боеприпасов. Какая разница, кто там этот Ловец, если вражеские пули и осколки не разбираются в званиях?

Через полчаса, когда Ловец, пробежавшись по окрестностям и отметив для себя все последние изменения позиций, вернулся к своему блиндажу, атмосфера в нем изменилась. Ветров, копошившийся у печки, разогревая котелок с кашей, бросил на него быстрый, оценивающий взгляд. Смирнов, чистящий ППШ, кивнул ему с непривычной, почти уставной четкостью. А Николай Денисов, занимавшийся своей «Светкой», вдруг выпрямился и чуть смущенно сказал:

— Доброе утро, товарищ капитан!

Прозвучало это естественно, как простая констатация факта. Но слово «капитан» повисло в воздухе. Не «товарищ Ловец», не «командир». Капитан.

Ловец на мгновение замер. Его мозг пронзила острая игла: «Откуда? Угрюмов сказал только Орлову. Орлов… проболтался? Или…» Его взгляд метнулся к Смирнову. Тот, не отрываясь от чистки затвора, едва заметно пожал плечами, словно говоря: «Так вышло».

Ветров, не выдержав тяжелой паузы, фыркнул:

— Да ладно вам, товарищ капитан. Мы же свои. Орлову майор наказал, чтоб берегли вас, как зеницу ока. Ну, Смирнов рядом был, услыхал. Мне шепнул. А я Коле… — он виновато мотнул головой в сторону Денисова, — а Коле я сказал для того, чтоб он, значит, уважал начальство по всей форме. Он же у нас пацан еще совсем, может, недопонял чего.

Николай покраснел, но не опустил глаза.

— Простите, если не положено было… — начал он.

Ловец отмахнулся. Конечно, получилось неправильно. Эти ребята нарушили конспирацию. Ветров, понятно, — слабое звено, сплетник, каким в органах не место вообще-то. Да и Смирнову следовало держать язык за зубами. Не зря говорят, что болтун — это находка для шпиона. Но все-таки это не провал и не подозрение. Напротив — укрепление его лидерства и легенды. Теперь весь маленький «оркестр» знал новое звание Ловца. Впрочем, они узнали лишь ту правду, которую он и хотел, чтобы они знали: перед ними капитан ОСНАЗа на очень секретном задании. Что ж, так даже лучше: многие вопросы сразу снимаются. Тут все логично и объясняет особую экипировку и покровительство Угрюмова.

— Ничего страшного, — сказал он, и его голос впервые за последние сутки прозвучал абсолютно спокойно, без всякого напряжения. — Да, формально, я — капитан. Но здесь, в окопах, давайте без чинов. Будем, как прежде. Прошу называть меня «товарищ Ловец» или просто «командир». Главное, — чтобы немцы не узнали, кто я на самом деле.

В блиндаже натянутая тишина сменилась легким, почти невесомым облегчением. Тайна, которая на всех давила, вышла наружу и оказалась совсем не страшной, а, наоборот, сплачивающей небольшой воинский коллектив. Они теперь служили не под началом загадочного выскочки, а под командой опытного капитана из Особого резерва Ставки! И это было почетно.

— Значит, так, — Ловец сел на нары возле печки, снимая маскхалат, чтобы вычистить его от налипшей грязи. — Раз уж все в курсе. Задание остается прежним: делать вылазки в тыл противника, наводить панику на фрицев, бить по командному составу, производить диверсии. Только теперь, когда все прояснилось, у нас будет больше поддержки. Орлов обеспечит всем, что нужно. Но и внимания к нам со стороны немцев будет больше. Потому никакой лишней болтовни впредь не допускать! Для всех остальных мы просто «оркестр» и «музыканты»'. Понятно?

— Понятно, товарищ командир, — хором, без тени сомнения, ответили Смирнов и Ветров. Николай Денисов кивнул особенно энергично, в его взгляде горела теперь не просто преданность, а гордость за то, что он служит под началом такого командира.

Ловец почувствовал, как с его плеч сваливается тяжелый груз. Он больше не должен был играть роль таинственного незнакомца перед этими парнями. Они стали просто своими. Его легенда сработала. Она стала их общей правдой. Теперь они были не просто сборищем людей, брошенных в одну траншею, а настоящим, пусть и крошечным, спецподразделением. Новым «оркестром». И осознание этого сплачивало.

Он посмотрел на своего юного деда. Тот поймал его взгляд, но засмущался и быстро отвел глаза, снова склонившись над своей винтовкой, но на его губах играла сдержанная, почти мальчишеская улыбка. Он обрадовался, что стал частью чего-то важного и секретного, что родная страна доверила ему такую ответственную службу. И его опытный командир, «товарищ Ловец», тоже доверял ему. Глядя на Колю, Ловец тоже чуть улыбнулся, подумав: «Идиллия, конечно, хрупкая. Но пока она держится. А дальше — посмотрим».

Снаружи блиндажа снова донесся знакомый, тоскливый вой минометной мины, а потом взрыв где-то совсем недалеко. Война, ненадолго отступившая для неожиданных ночных разговоров и тихого раскрытия тайн, снова напомнила о себе. Но на этот раз Ловец встречал новый день на войне не с прежней гнетущей двойственностью, а с новой, только что обретенной определённостью. У него была теперь четкая роль и надежная команда. И у него появилась цель, ради которой он затеял всю эту грандиозную и очень опасную ложь. Он взглянул на Николая, который уже собрал обратно свою винтовку, а его лицо стало вновь сосредоточенным и взрослым. «Держись, дед, — подумал Ловец, продолжая чистить свой маскхалат. — Теперь мы с тобой по-настоящему в одной упряжке. И вытянем. Обязательно вытянем».

На Чодо новость не произвела видимого впечатления. Когда Ветров зашел проведать его в лазарете и, таращась, оглядываясь по сторонам, сообщил ему шепотом: «Слышь, таежник, наш-то Ловец, оказывается, капитан ОСНАЗа», охотник лишь медленно перевел на него свой прищуренный, словно высматривающий очередного соболя, взгляд.

— Звание — оно в тайге зверю не указ… — произнес он раздумчиво, поглаживая ствол своей трехлинейки. — Медведь-шатун в лесу на погоны не смотрит, задирает любого, кто на пути попадется… А стреляет этот Ловец и правда метко. И чутье у него есть правильное. Чует он опасность, как старый волк. Капитан, говоришь? Разве это важно? — Чодо сплюнул в угол. — Он боец. Настоящий воин. Свирепый воин-шаман. Так я его ощущаю. И у него, видать, своя большая охота. Мы ему подспорье. А он нам — прикрытие. Все по-честному.

Для Чодо вся иерархия мира делилась на простых людей и мелкое зверье, начальство, крупных хищников, воинов и шаманов. Ловец, даже став «капитаном», остался в категории «воин-шаман» — высшая похвала от таежника. Остальное казалось охотнику несущественным. Важно было лишь то, что этот Ловец вел их «на охоту» умело и не бросал своих в беде. А какое у него при этом звание — дело десятое. Чодо снова уставился в посветлевшее зимнее небо. Он вслушивался в настороженную тишину, сменившую утренний обстрел. Немцы что-то затихли, значит, опять замышляют недоброе.