Выжить в битве за Ржев

Глава 19

Атака захлебнулась. Немцы, не выдержав яростной контратаки и понеся тяжелые потери у самого бруствера, начали откатываться назад, прикрываясь пулеметным огнем с флангов и утаскивая с собой своих раненых. Оставшийся на ходу танк, за рычаги которого вместо убитого Ловцом мехвода уже сел другой танкист, увидев, что пехота отходит, дал задний ход, начав пятиться обратно к ложбине между пригорков и дальше к лесу.

Пулеметы красноармейцев стреляли по отступающим вяло. Несколько пулеметов разбило снарядами в ходе боя, а оставшиеся в живых пулеметчики возле уцелевших «Максимов» экономили патроны в лентах. Минометы почему-то не били. Наверное, мины к ним тоже закончились. Единственная оставшаяся «сорокапятка» тоже молчала. Лишь некоторые бойцы все еще пребывали в азарте боя, расстреливая последние патроны в отступающих. Впрочем, немцы огрызались так же вяло. Похоже, они тоже израсходовали боезапас, приготовленный для атаки. Вскоре наступило временное, зыбкое затишье, нарушаемое только стонами раненых и треском редких выстрелов.

Николай стоял в нескольких шагах, прислонившись к брустверу. Шинель на нем была порвана, на щеке — ссадина. Опираясь рукой на колено, он тяжело дышал, весь был в грязи и крови. К счастью, кровь на нем оказалась чужой. Он поднял голову и посмотрел на Ловца. И в его взгляде уже читалось не просто уважение подчиненного к командиру. Там было нечто более сложное. Удивление. Признание права на лидерство. И много вопросов. Например, ему не давало покоя, как этот непонятный человек в необычном лохматом маскхалате, с его странным оружием и загадочным прошлым, о котором он не желал рассказывать, может драться врукопашную с такой жестокостью и животной эффективностью хищника? И как ему удается так удивительно проворно двигаться, не делая, при этом, ни единого лишнего движения?

Ловец медленно вытер окровавленный клинок ножа о шинель убитого немца. Он разглядывал омерзительный труп с разбрызганными мозгами, которому пули из ППШ снесли полчерепа. Это оказался фельдфебель, возглавивший налет на окоп. Тот самый, который схватился за пистолет, но не успел применить его в рукопашной. Недолго думая, снайпер решил, что покойнику короткоствол уже ни к чему. Деловито разрезав ножом ремень, Ловец забрал себе кобуру с «Люгером». Рядом с убитым валялся еще и карабин «Mauser 98k» с примкнутым штыком, но его Ловец брать не стал. Он всегда думал, что массовые штыковые атаки были нехарактерны для этой войны. Но, оказывается, они здесь все-таки бывали. Поэтому ситуация застала Ловца немного врасплох… Он оторвался от разглядывания мертвеца и встретился глазами со взглядом деда.

— Ты… цел? — хрипло спросил попаданец.

— Цел, товарищ Ловец, — так же хрипло ответил Николай. — Спасибо. И… спасибо товарищу Ветрову.

Ветров же, перезаряжая в этот момент диск магазина, лишь кивнул, его обычная хитроватая ироничная ухмылка отсутствовала. Подошел и Смирнов. Он тоже выглядел уставшим и был серьезен, даже насуплен, когда проговорил:

— Похоже, только первая волна. Знаю я немцев. Это у них лишь разведка боем. Они сегодня еще попрут.

— Скорее всего, — мрачно согласился Ловец, оглядывая поле боя перед траншеей, усеянное телами немцев и красноармейцев в примерной пропорции один к одному. — Они упорные твари, обязательно попробуют снова. Проверяйте раненых, может, помочь еще можно кому-то? Живых тащите в лазарет на обратном скате холма. Собирайте трофеи: патроны, гранаты, оружие, годное для боя. Быстро, пока затишье.

Николай кивнул и уже без тени сомнения бросился выполнять приказ командира группы. Испытание огнем и сталью в бою он выдержал неплохо. И Ловец, глядя на его уверенные движения, понял, что разговоры с молодым дедом отныне будет вести легче. Они станут говорить на одном языке с ним. На языке не идеологических догм, а взаимной поддержки и выручки. На языке крови, пролитой плечом к плечу. На языке безмолвного доверия боевого братства, рожденного в совместном противостоянии врагам.

Он все еще не решил, что сказать деду о том, кто он сам такой. И стоит ли говорить? Но теперь Ловец точно знал, что может положиться на Николая в любом сражении. А в условиях ржевской мясорубки это было важнее любых слов. И, возможно, тем единственным бессловесным языком ощущения постоянной опасности военных будней, на котором они, люди из разных эпох, могли понять друг друга прямо сейчас даже тогда, когда молчали. Ведь оба четко понимали, что им вместе предстоит выстоять в этом рукотворном аду войны…

Пока его подчиненные разошлись выполнять указания и пополнять боекомплект, попаданец, привесив кобуру с трофейным пистолетом на ремень, кинулся в полуразрушенный блиндаж спасать свои уникальные приборы из будущего из-под завала. Впрочем, их лишь засыпало землей. И потому, очистив от грязи в первом приближении, попаданец просто сложил их пока в пустой снарядный ящик, задвинув под нары в непострадавшем углу. Он понимал, что до наступления ночи ему не понадобится даже тепловизор. Зимний день на этот раз выдался ясным, видимость была отличной, и штатного оптического прицела «Светки» вполне хватало для того, чтобы расстреливать унтеров противника издалека. Потому, спрятав пока свои «приблуды» в частично осыпавшемся блиндаже, Ловец проверил «Люгер», взятый у мертвого фельдфебеля. Затем прихватил оставшиеся запасные патроны к «Светке» и пошел обратно.

Но относительная тишина, в которой Ловец предавался своим размышлениям об отношениях с собственным молодым дедом, была обманчивой. Она длилась не более получаса. Потом в воздухе снова послышался воющий, пронзительный звук, заканчивающийся разрывом где-то позади. Немцы опять начали минометный обстрел советских позиций с перелетов. Но вскоре вражеские минометчики скорректировали прицел. А следом за минометами ударили и вражеские гаубицы. Немецкие артиллеристы будто бы мстили за подорванный недавно Ловцом склад с боезапасом к их батарее. «Быстро же им снова подвезли снаряды! Впрочем, не удивительно, раз под немцами Минское шоссе. По нему и доставляют оперативно», — подумал Ловец.

— Второй раз за день артобстрел! — крикнул Смирнов, пригибаясь у оплывшего от взрывов входа в блиндаж.

Вместе с ним вернулись Ветров и дед, Ловец сразу крикнул им команду:

— Ложись, черти, не то убьет!

Эта артподготовка была еще страшнее прошлой. Снаряды немецких гаубиц словно рвали промерзлую землю изнутри. Систему траншей, блиндажи, пулеметные точки на холме — все это немцы старались накрыть шквалом огня и металла, исторгнутого из орудий и минометов. Казалось, ничто живое не может уцелеть в таком аду. Но, они снова уцелели все четверо.

Ловец прижимался к сырой земляной стене, чувствуя, как каждый новый взрыв отдается болью в его голове, контуженной уже не один раз еще до переноса во времени на эту войну. Ему вспоминался Бахмут, где все гремело еще не так, а сутками напролет, потому что обе стороны использовали приборы ночного видения и дроны… Здесь, конечно, все было по-другому, но не менее убийственно.

Он видел, как Николай, прижав ладони к ушам, закрыв глаза, что-то беззвучно шептал. Молитву? Какую-нибудь комсомольскую клятву? Слова, обращенные к маме или к любимой девушке? В этот момент Коля снова показался Ловцу не ворошиловским стрелком, не советским героическим снайпером, а просто испуганным мальчишкой, попавшим в самое пекло войны.

И вдруг — внезапная тишина. Вернее, не тишина, а оглушительная, звенящая пауза в этой страшной симфонии смерти и хаоса. Артналет прекратился так же внезапно, как и начался. В ушах у Ловца все еще стоял пронзительный свист, но сквозь него уже пробивались обычные звуки. Опять слышался издалека низкий, раскатистый рокот моторов.

— Опять танки! — первым осознал Смирнов, выскакивая из укрытия и хватая свой ППШ, бесполезный, конечно, против брони.

Ловец встряхнул головой, отряхивая землю. Он легонько толкнул Николая ладонью в спину.

— В окоп, Коля! К бою!

Они выскочили из полуразрушенного блиндажа. Картина, открывшаяся им, была словно вырвана из кошмара. Траншеи местами окончательно засыпало. Повсюду вперемешку с окровавленным снегом торчали обломки дерева и лежали трупы. Дым и пыль висели в воздухе, скрывая подступы к высоте. Но сквозь эту пелену уже поодаль, на противоположной стороне этой долины смерти, виднелись серые фигуры. И опять их было много, но теперь немецкая пехота шла в атаку цепями правее, пытаясь обойти высоту, отрезав ее от деревни Иваники. И эту атаку поддерживали три танка — некрасивых и угловатых « Pz.III», чьи наводчики стреляли с коротких остановок, тщательно выцеливая огневые точки красноармейцев, окопавшихся на правом фланге высоты и на окраине полуразрушенной деревни. А еще танкисты последнего танка ставили за собой дымовую завесу, надеясь скрыть перемещение пехотинцев.

— Усилить оборону на правом фланге! Пулеметы, огонь! — орал лейтенант Громов сиплым от напряжения голосом.

Ловец заметил, как фигура ротного мелькала в траншее на передке. Он честно выполнял свой долг, пытался организовать хоть какое-то сопротивление. Но рота была ошеломлена предыдущей атакой и обескровлена новым артиллерийским налетом. Со стороны правого фланга прозвучали лишь несколько винтовочных выстрелов. Но потом все-таки застрочил сначала один, а потом и второй пулемет. Немцы, не сбавляя темпа, отвечали шквальным огнем. Пули со свистом хлестали по брустверу, заставляя бойцов прижиматься ко дну траншеи.

— Давайте туда! Смирнов и Ветров, берите противотанковое ружье. А ты, Коля, со мной! — крикнул Ловец своим «музыкантам-ученикам».

И все трое последовали за ним. А сам «маэстро» залег, распределив сектора стрельбы. Рядом примостился Николай, его лицо было землистым, но руки твердо держали винтовку.

— Целься в немцев, — скомандовал Ловец, не глядя на него. — Офицеров, унтеров и пулеметчиков выбивай в первую очередь. Танки не трогай, не трать патроны, у нас для них есть противотанковое ружье.

Он сам прильнул к прицелу «Светки». Его мир сузился до перекрестья прицельной сетки и серых шинелей, вырастающих из дымовой завесы в каких-то трех сотнях метров. Первый выстрел. Один из немецких пулеметчиков, тащивший пулемет со своим напарником, кувыркнулся назад. Второй выстрел — и упал уже второй номер. Третий — и фельдфебель, размахивавший впереди пехотной цепи пистолетом, схватился за горло и опрокинулся навзничь. Ловец работал спокойно, методично, как робот. Почти каждый его выстрел отнимал жизнь одного из оккупантов, сберегая жизнь Николая и жизни оставшихся в живых бойцов роты.

Но немцы упорно лезли вперед, используя танки, как подвижные щиты. Один из «панцеров» подошел совсем близко к проволочным заграждениям и остановился, разворачивая башню. Снаряд с оглушительным свистом ударил в пулеметное гнездо слева. Раздался взрыв, и станковый пулемет «Максим» вместе с расчетом взлетел на воздух. Немецкая пехота, воспользовавшись моментом, ринулась вперед, захватывая пространство между склоном холма и деревней Иваники. Несмотря на потери, немецкие солдаты пробивались туда, чтобы отрезать высотку с остатками роты Громова от остатков батальона, окопавшегося в деревне.

Деревня Иваники, или то, что от нее осталось, пылала. Черный, чадящий дым от догорающих после недавнего артналета горящих хат, стелился по улицам едкими серыми струями, заставляя красноармейцев кашлять. Искры, тлеющие угли и горячий пепел, оставшиеся от многих строений, были полезны лишь с той точки зрения, что немного согревали морозный воздух и самих бойцов. Дым заволакивал все вокруг, нависая сверху и закрывая тусклое февральское солнце. Но бойцы на позициях в наскоро обустроенных траншеях, пробитых в мерзлой земле, не смотрели по сторонам. Все их внимание сосредоточилось на отражении немецкой атаки. Батальон, присланный в Иваники с боевой задачей развития успеха вокруг высоты, взятой ротой Громова, теперь оказался в глухой обороне.

Треск пулеметных очередей, свист пуль над головами, разрывы минометных мин и даже танковых снарядов — все это после утренней бомбежки и двух артобстрелов представлялось защитникам деревни уже чем-то несущественным и не слишком опасным в сравнении с тем, что произошло до этого, когда батальон сделался мишенью для вражеских бомбардировщиков и тяжелых орудий. Ведь они, в отличие от остатков роты Громова, засевшей на высоте в добротных траншеях, отбитых у немцев, находились почти что на открытом месте. Сколько-нибудь годную систему полевых укреплений они просто не успели сделать, как немцы накинулись на них, не давая прийти на помощь к бойцам Громова, чтобы развить успех на направлении.

Положение в батальоне складывалось критическое. Несколько десятков красноармейцев были убиты, еще больше получили ранения. Половина командного состава погибла. Управление терялось на глазах. И младшему лейтенанту государственной безопасности Орлову пришлось срочно взять командование на себя, чтобы попытаться хоть как-то выправить положение.

Он стоял на наблюдательном пункте, размещенном в развалинах амбара на краю деревеньки, внимательно разглядывая в бинокль происходящее. Все было предельно ясно. Немцы пытались вклиниться, чтобы окружить высоту, отрезать ее от подкрепления, а затем добить там остатки роты Громова. Орлов понимал, что положение сложилось отчаянное и, если не принять меры немедленно, то фрицы осуществят свой замысел. И тогда… Нет! Надо держаться во что бы то ни стало! Нельзя допустить, чтобы враги высоту взяли, иначе «Ночной глаз» или погибнет, или попадет в руки к немцам вместе со всеми своими уникальными приборами!

При мысли про «Ночного глаза» в лице Орлова мелькнуло что-то вроде страха. Ведь он сам инициировал приказ группе Ловца не отойти в тыл, а закрепиться на той высоте, понимая ее тактическую важность! Теперь же эта высота на глазах становилась беспомощным островком в море нового немецкого наступления, и судьба тех, кто на ней находился, включая его агентов Смирнова и Ветрова, висела на волоске так же, как и его собственная. «Надо продержаться, выполнить приказ… — подумал Орлов, глядя на карту. — Но, чтобы удержать эту высоту, нужно хоть что-то иметь в резерве. Вот только, резервы не успевают, а промедление сейчас подобно смерти!» Решение созрело в голове у Орлова мгновенно. И он понял для себя, что бессмысленно пассивно ждать, когда немцы завершат свой удар, и высота окажется отрезанной. Надо действовать активно, атаковать, а не медлить! Он вызвал старшего лейтенанта Ершова, исполняющего обязанности начштаба после гибели остальных батальонных командиров, сказав ему:

— Собери всех, кого можешь, в штурмовую группу. Мы попробуем прорваться к высоте на ее деблокаду. Нанесем удар в основание немецкого клина, который давит на высоту Громова, пытаясь отрезать ее от нас. Там до сих пор остатки роты отчаянно сопротивляются, и наш решительный удар может переломить ситуацию. Попробуем пробиться к своим…

Сам он в этот момент подумал: «Или же… мы просто умрем там вместе с ними, как крысы в ловушке».

Ершов смерил его долгим взглядом. Это казалось безумием. Шансов для прорыва к высоте почти не оставалось, но и спорить с особистом, внезапно заменившим собой погибшего комбата, Ершов тоже не собирался.

— Немцы уже между нами и высотой, — заметил он, указывая на карту.

— Да. Но там перелесок и овражек. Если быстро ударить по краю болота, то шанс прорваться есть. Немцы не успеют закрепиться, — сказал Орлов.

— Хорошо, — хрипло согласился Ершов, поправляя ушанку с красной звездой.

— Командуй сбор! Только скажи людям, что не для отхода. Для удара.

Ершов поспешил к мерзлым окопам, а Орлов, прихватив свой ППШ, пошел следом. Его миссия наблюдения за Ловцом внезапно обрела новый, страшный смысл. Теперь ему нужно было не изучать загадочного снайпера, а попытаться спасти его, чтобы сохранить для командования эту невероятную загадку. Или, на худой конец, не дать ему и его уникальным приборам, откуда бы они ни были, попасть в руки немцев. Операция «Ночной глаз» вступала в новую фазу.