Выжить в битве за Ржев

Глава 21

Ловец снова поднял винтовку, вставил очередную обойму. Немцы отходили, но их отступление не казалось бегством. Отход был организованным, под прикрытием дымовой завесы. Потрепанные боем вражеские пехотные роты отползали за холм напротив, чтобы наскоро зализать раны и вернуться.

— Коля! — позвал Ловец. Николай мгновенно поднял голову. — Дуй на левый фланг. Отслеживай сектор слева от сгоревшего немецкого танка и до перелеска. Там, где проход в минном поле. Как только дым рассеется, оттуда, скорее всего, будут выдвигаться немецкие снайперы или наблюдатели.

— Есть! — четко ответил рядовой Денисов и пошел, пригнувшись, вдоль траншеи на новую позицию.

Орлов наблюдал за этой сценой. Между этим загадочным, смертельно опасным снайпером из ниоткуда и молодым красноармейцем была какая-то невидимая, но прочная связь. Они явно не просто командир и подчиненный. Что-то гораздо большее связывало этих двоих. И это «большее» было, пожалуй, единственным проблеском обычной человеческой эмоции со стороны Ловца, которую особист заметил в этом аду из стали, огня и смерти. Вот только, какая именно между ними связь, особист пока понять не мог, но, он старался все выяснить.

На какое-то время наступило хрупкое затишье. Снова начинал падать мелкий, колючий снег. И серая зимняя пелена опять затягивала холодное небо. А снежинки, крутящиеся под ветром, быстро припорашивали трупы на поле боя. Война ненадолго затаила дыхание, готовясь к следующему раунду своего кровавого матча.

Выслушав донесения Смирнова и Ветрова, Орлов поспешил к рации, которую после боя уже доставили радисты из деревни Иваники на новую позицию, выполнив указание своего начальника из Особого отдела, чтобы радиосвязь всегда находилась рядом с ним. Рацию включили и настроили на новом месте. И Орлов послал очередную шифровку Угрюмову: «Довожу до вашего сведения, что высота 87,4 удержана с помощью танков и самолетов, присланных вами. „Ночной глаз“ на месте и продолжает громить оккупантов. В бою за высоту он уничтожил не менее 15 немецких военнослужащих, — в том числе 7 унтер-офицеров и 6 пулеметчиков; точными выстрелами из противотанкового ружья остановил два танка попаданиями в механиков-водителей. Рядовой Денисов тоже проявил себя в бою хорошо. Застрелил трех унтер-офицеров противника и перестрелял вражеский танковый экипаж, покидающий подбитую машину. Продолжаю наблюдение. Жду дальнейших распоряжений. Прошу вас прислать дополнительную помощь. Положение остается критическим. После боя не осталось целых артиллерийских орудий и почти отсутствует боезапас».

Когда наступила короткая передышка, Ловец, измазанный кровью и грязью, прислонился к брустверу, пытаясь перевести дух. Николай сидел рядом, скорчившись, все еще сжимая свою винтовку.

— Я видел, как вы убивали немца ножом, — тихо сказал он, не глядя на Ловца. — Я бы так не смог.

— Нет, ты тоже смог бы, — просто ответил Ловец. — Иначе он убил бы тебя в такой ситуации. Это война, Коля. Не спорт. Не футбол. Здесь нет правил, кроме одного: убить того, кто пришел убить тебя. Убить, чтобы выжить.

Юноша молча кивнул. В его глазах что-то изменилось. Взгляд сделался серьезнее, строже. Казалось, остатки детской наивности и юношеской романтичности испарялись, уступая место тяжелому, взрослому пониманию реальности. Сегодня он увидел войну не через прицел, а вблизи, со всей ее самой неприглядной, жестокой стороной окопной рукопашной схватки. И это было, пожалуй, самым важным уроком, который Ловец смог ему дать в этот трудный день.

Вечером, после скудного ужина, когда Ветров ушел в караул, а Смирнов вышел куда-то вместе с Орловым, они с дедом снова остались вдвоем в их блиндаже, который все-таки уцелел, хотя крыша из бревен, засыпанная землей, осела по краям. Наступила неловкая пауза. И Николай снова не смог сдержать вопросов, внимательно рассматривая «приблуды» Ловца, которые тот извлек из ящика и начал чистить при тусклом свете свечи.

— Я такого никогда не видел… — Николай осторожно кивнул на тепловизор в руках снайпера.

Потом, все внимательно рассмотрев, продолжил:

— Товарищ Ловец, вы, вроде бы, сказали, что техника наша, советская, а эти иностранные надписи на вашем приборе тогда откуда?

Ловец, протирая оптику своего ночного прицела, замедлил движения пальцев, проговорив:

— Это секретный экспериментальный образец, замаскированный под изделие, доставленное по ленд-лизу. Испытывается в боевых условиях. О нем враги узнать не должны.

Николай загорелся интересом.

— Я даже не знал, что наша наука уже сейчас создает такое! Значит, после войны мы опередим весь мир в техническом прогрессе… — Он не договорил, но в его глазах вспыхнула та самая вера в светлое технологическое будущее, которое, по его мнению, энтузиаста строительства коммунизма, должно было обязательно наступить после победы.

Ловец почувствовал острый укол стыда. Он лгал этому юноше, своему деду, который верил в то, что эта техническая «приблуда» — достижение его Родины, которой Коля так гордился…

— Не загадывай, — буркнул он. — Сначала войну выиграть надо. А для этого — выжить. Ты видел, какой жестокий сегодня был бой? Так и завтра будет не легче. И послезавтра — тоже. Несколько лет понадобится, чтобы победить проклятых немцев.

Но Николай, разгоряченный своим энтузиазмом, не унимался. Разговор невольно скатился к общим темам.

— Вы знаете, у нас в части политрук перед отправкой сюда говорил мне, — начал он, и в его голосе зазвучали знакомые Ловцу по старым кинохроникам интонации искренней убежденности, — что каждый снайпер — это не просто солдат. Это идейный борец. Каждый убитый фриц — это не просто враг, это удар по фашистской чуме, которая посмела посягнуть на нашу социалистическую Родину. Мы очищаем землю для новой жизни ради построения коммунизма во всем мире!

Ловец молчал, глядя на пламя свечи. Он помнил эти слова на полустертой от времени табличке. Что-то подобное было выгравировано на стеле над братской могилой, где, как он думал, лежал его дед. Наверное, тот самый политрук, выживший и похоронивший своих боевых товарищей, писал тот памятный текст…

— А вы как считаете, товарищ Ловец? — спросил Николай, и в его вопросе не было подвоха, а было лишь желание найти в нем единомышленника, разделяющего идеалы самого Николая.

Ловец поднял на него глаза. Парню едва исполнилось девятнадцать лет. Щеки, обветренные морозом, но еще сохранившие юношескую мягкость. Светлые волосы, коротко стриженные, торчали из-под шапки-ушанки, сдвинутой набок. Глаза — ясные, серо-голубые, с тем прямым, открытым взглядом, который бывает у людей, не успевших увидеть еще в своей жизни слишком много грязи. Он сидел прямо, спина — словно струна, на гимнастерке под распахнутой телогрейкой — значки «Ворошиловский стрелок» и комсомольский. Он выглядел именно так, как на той довоенной фотографии, где красовался со значком ОСАВИАХИМа. Только в глазах была не спортивная удаль, а сосредоточенная, взрослая серьезность, отшлифованная несколькими неделями тяжелых боев под Ржевом.

И попаданец видел в этом пареньке не просто родственника. Он видел перед собой человека этой самой эпохи военных лет Великой Отечественной — жесткой, страшной, но бесконечно далекой от цинизма и разочарований конца XX и начала XXI века. Как ему ответить? Сказать, что коммунизм так и не построят? Что победит капитализм? Что страна, за которую он готов умереть, распадется через полвека с небольшим после победы над Германией, доставшейся через огромные потери и с невероятным напряжением всех сил народа? Что страна надорвалась в этой войне, потеряв на фронтах огромное количество самых храбрых и активных пассионариев и растеряв потенциал для дальнейшего развития в сторону строительства того самого коммунизма? Или даже прямо сказать, что идеалы, в которые дед сейчас так фанатично верит, будут преданы, осмеяны и растоптаны уже следующим поколением?

— Я считаю, что твой политрук был прав в главном, — наконец с трудом выдавил из себя Ловец. — Мы защищаем свою землю и своих людей. От тех, кто пришел с мечом. От оккупантов защищаемся. Что же касается остального… — он неопределенно махнул рукой, — все остальное будет потом. После победы. Сначала — задача выжить, убивая врагов. И помочь выжить другим. Вот и вся правда жизни сейчас на передовой.

Ответ получился уклончивым, но Николай, похоже, принял его за согласие, слегка приправленное фронтовым скепсисом бывалого бойца. Он кивнул.

— Правильно. Сначала надо победить Германию. А потом будем строить новую жизнь. Обязательно построим. Я, знаете, до войны на стадионе «Динамо» играл. Мечтал стать инженером-строителем и новые стадионы строить, чтобы дети и внуки могли развивать в себе спортивные качества и укреплять твердость духа… — он засмущался, словно поймав себя на излишней сентиментальности. — Ну, это я о следующих поколениях, потому что у меня самого уже есть маленький сын. И я хочу сделать его жизнь лучше… После войны.

«Чтобы внуки наши… Знал бы он, куда мы, следующие поколения, пришли…» — эхом отозвалось в мозгу у Ловца. Он резко встал и сказал:

— Вот после войны и будет видно.

Он посмотрел на Николая. Ему хотелось как-то подбодрить деда.

— А ты молодец! — хрипло сказал Ловец, чуть улыбнувшись. — Точная работа. Немцев положил четко.

Денисов кивнул, но в его глазах не было радости. Была тяжелая усталость и то самое понимание, которое приходит к меткому стрелку после первых убийств, совершенных не на полигоне понарошку стрельбой по ростовым мишеням, а в реальности войны, где от точности попаданий зависит собственная жизнь и жизни боевых товарищей. Коля взрослел на глазах, внутренне сжимаясь и каменея сердцем. Именно так и рождались те самые «окопные волки», о которых потом будут писать в мемуарах. Николай слегка смутился, но глаза у него загорелись гордостью, когда проговорил:

— Стараюсь, товарищ командир. Каждый убитый фашист — это шаг к победе, к освобождению Родины от коричневой чумы. Мы должны очистить нашу землю, чтобы наши дети и внуки жили при коммунизме, в мире и счастье.

Он произнес это без пафоса, как очевидную, непреложную истину. Как таблицу умножения. И в этой простой, железной вере было что-то, от чего у Ловца, видавшего в своем времени и крушение идеалов, и циничный передел мира, и подлость предательства, сжалось сердце. Как ему объяснить этому юноше, что победа будет, но мир и счастье окажутся сложнее, что идеал потускнеет, что страна, которую он защищает, пройдет через такие испытания, о которых он и не мог подумать?

— Да, — хрипло сказал Ловец. — Дети и внуки… Это очень важно.

Ловец сглотнул комок в горле. Он сегодня в бою защищал не просто высоту от атак немцев. Он защищал этого юношу, своего деда, от превращения в безликую единицу в страшной статистике ржевских потерь. Он вклинился в ход истории, чтобы сберечь в ней одну-единственную нить — нить жизни Николая Денисова. И ради этого он был готов стать частью всей этой мясорубки, принимать ее бесчеловечные правила, убивать снова и снова.

— Сейчас давай-ка, ложись спать, пока немцы не стреляют, — проговорил Ловец и вышел, оставив Николая немного озадаченным.

Выйдя наружу из полуразрушенного блиндажа, в котором с трудом удалось снова затопить печку, попаданец глубоко и судорожно вдохнул ледяной воздух. В его груди бушевало какое-то тяжелое и незнакомое чувство — смесь дикой, щемящей нежности к своему юному родственнику, острого стыда за свои вынужденные умолчания и леденящего страха снова потерять деда. Причем, Ловец опасался не только за жизнь Коли, но и за его душу. Как рассказать ему правду? И нужно ли? Не будет ли такая правда для него страшнее вражеской пули? Не украдет ли она у него ту самую силу, что держит его сейчас в этом аду — веру в то, что его «коммунизм» не пустые слова, а нечто реальное, что когда-то после войны обязательно будет построено на самом деле?

Ловец посмотрел на темное небо, где уже погасли последние отблески заката. Он пытался гнать от себя все эти мысли, но они не уходили, вновь и вновь раскачиваясь в мозгу, словно маятник. Все это сильно отдавало каким-то пустым философствованием. А философствовать Ловец не любил. Он, бывший солдат другой битвы, перенесенный в самое пекло этой, теперь знал ее страшную цену не по учебникам. Он знал ее цену в глазах своего деда, в котором с каждым боем угасала юношеская вера в лучшее и зажигался холодный, стальной огонь солдата-фронтовика. И Ловец клялся себе, что этот огонь не погаснет в марте 1942-го, что он проведет деда через этот ад, через все эти «ржевские деревеньки, которые брали, брали, да так и не смогли взять». Он даст ему дожить до того дня, когда над Рейхстагом взовьется знамя, а пока нужно просто выживать и убивать врагов.

И, одновременно, Ловец понимал, что он, «музыкант» из будущего, мастер меткой смерти, оказался беспомощен перед простым и ясным мировоззрением своего деда. Он мог научить его стрелять еще лучше, маскироваться гораздо тщательнее, устраивать хитрющие ловушки для немцев, грамотно биться в рукопашной, выживать почти в любых ситуациях. Мог даже отдать ему свой тепловизор. Но он не мог, не решался прикоснуться к тому, что составляло самую суть этого юноши — к его наивной вере в светлое будущее СССР, в то самое пресловутое построение коммунизма.

Все эти рассуждения проносились в голове у Ловца, когда он пробирался по системе траншей к обратному скату высоты, возле которого расположился лазарет. Он пошел туда, чтобы проведать Чодо, раненого в левую ногу во время их неудачного выхода за «языком». Ему нужен был в «оркестр» этот таежный охотник, который обладал таким острым зрением и умел чувствовать ветер. И попаданцу было очень досадно, что Чодо не повезло на первом же совместном боевом выходе. Как он там в лазарете пересидел атаки немцев? Когда сможет вернуться в строй? Эти вопросы вышли на первый план, как только Ловец приблизился к лазаретному блиндажу.

Вот только Чодо искать не пришлось. С туго перевязанной ногой он уже сидел снаружи на ящике, раскуривая самокрутку. Его трехлинейка с оптическим прицелом тоже никуда не делась, стояла с ним рядом, прислоненная к земляной стенке окопа. «Значит, все с ним не так уж и плохо!» — обрадовался снайпер, сразу окликнув таежника:

— А ты уже и оклемался, как я погляжу?