Выживала

Глава 18. На речке

Спуститься к реке было не так-то просто: берег обрывистый, крутой, глинистый, с обвалами, с ласточкиными гнёздами и осиными норами. Выживала посмотрел на жужжащих насекомых и невольно пожал плечами. Боязно. С его тщедушным тельцем пара укусов могли значительно осложнить жизнь...

Однако, отец тоже был не лыком шит: пройдя по берегу метров 20 ниже по течению, нашёл место, где половодье стало подмывать его, и обрыв уступами рушился вниз, на крупный галечник, лежащий у самой воды.

— Давай спустимся здесь, — предложил отец.

Конечно, самым лучшим способом спуститься к реке было бы вернуться к мосту и попробовать спуститься у бетонной береговой опоры, у которой наверняка была тропинка к воде. Однако отец отверг такой вариант.

— Там очень круто спускаться, здесь лучше! — непреклонно заявил он, и Выживала не стал спорить.

С трудом спустившись к воде, подошли к ней и огляделись. Около берега рыбачить было невозможно: на дне змеились водоросли. С такой короткой удочкой, как у отца, нечего было даже и делать. Всё же он не унывал и решил проверить как пойдёт дело: собрал одну удочку, насадил червя и забросил на расстояние метров пять, однако в тот же миг поплавок потонул, зацепившись за водоросли, а может, за камень.

— Там мелко, — заявил отец. — Тут только взабродку можно. Ладно, делать нечего. Сиди, Семён, на берегу, смотри как рыбачить надо.

Выживала с интересом посмотрел на отца, думая, как же он будет рыбачить взаброд. С собой у него не было ни нагрудной сумки, в которую обычно рыбаки, ловящие стоя в воде, кладут наживку, ни пояса с цепочкой, на которой крепится садок. Однако батя быстро выкрутился из положения. Сначала разделся до трусов, потом начал собирать снасти.

В рюкзаке у него похоже, специально для таких случаев, лежала небольшая сумка защитного цвета из-под противогаза. Он надел сумку на шею, отрегулировав ремень так, чтобы она свисала до уровня груди.Сюда можно положить банку с червями.

К садку была привязана гибкая медная проволока, свитая в косичку, длиной примерно 2 метра, для того, чтобы можно было ставить садок на небольшом расстоянии от берега. Батя обмотал проволоку вокруг талии и завязал в узел на ручке. Теперь садок надёжно висел у него впереди, на уровне пояса.

— Ну всё, Семён, пошёл я! — заявил батя. — Попробую, может, хоть на уху наловлю.

Осторожно ступая босыми ногами по крупным камням, отец подошёл к воде и начал заходить в неё. Медленно и шумно загребая быстрое течение, отошёл примерно на шесть-семь метров от берега и остановился. Глубина там была ему по пояс. Поёрзал по дну, как будто устаканиваясь на постоянном месте, достал червяка из банки, насадил, отрегулировал глубину и пустил насадку от себя вниз по течению. Поплавок попал в противоток из завихрений воды, которые создавало тело отца, на миг остановился и не спеша, переворачиваясь и становясь заново вертикально, поплыл вниз.

Этот способ рыбалки Выживала знал прекрасно, назывался он разными людьми по-разному: «в заброд», «в мутёжку», «на муть». Принцип был простой: зайти в реку с умеренным течением, с песчано-галечным дном, мутить ногами воду, переворачивая камни с песком, и рыбачить. Рыба видит в прозрачной воде струю мути и идёт на неё в надежде поживиться и одновременно клюёт на наживку.

Подходила она на муть не просто так: в этой струе был корм. Под камнями в реке чего только не водилось из живности: и речныечерви, и ручейники, и бекарасы. Считались они наживкой более качественной, чем дождевой червь, и на месте бати Выживала лучше выкинул бы нынешнюю полудохлую наживку и наловил у берега ручейников и бекарасов. Ловили их просто: вытаскивали из воды камни и на обратной стороне собирали всё, что движется, либо сидит в домиках из песка. Времени это занимало мизер, зато эффект был очень мощный. Рыба как безумная кидалась на деликатес.

Ловили взаброд в основном сорную рыбёшку: пескарей, плотву, ельца, сорогу, окуней, иногда, где вода не слишком быстрая, попадались даже караси и краснопёрка. Однако в сибирских таёжных реках взаброд не брезговал попадаться и хариус, причём, если зайти в воду по пояс, терял он совсем страх и подходил практически к ногам, полностью опровергая легенды рыбаков, что рыба эта осторожная и пугливая.

— Есть! Первый пошёл! — крикнул отец, вытаскивая из воды пёструю толстую извивающуюся рыбу. — Пескаря поймал!

Батя снял рыбу с крючка и положил в садок. Тут же насадил на крючок нового червя, пустил в воду и буквально тут же, через минуту поймал ещё одного пескаря, уже поменьше.

Потом, поймав ещё двух пескарей, отец вытащил хорошую сорожку, потом ещё одну, потом снова двух пескарей и крупную плотву, которую с трудом вытащил из воды.

— Смотри, Семён, чего я поймал! Чебак, грамм 300, не меньше!— гордо сказал отец.

В руке у него извивалась серебристая рыба с красными плавниками и большими глазами, размером со среднего размера селедку. Плотва, которую здесь по-сибирски называли чебаком.

Потом клевать перестало, похоже, вся местная рыба наелась и отошла от струи мути. Отцу пришлось смещаться глубже в реку, там глубина уже была сантиметров на 10 побольше и вода иногда захлёстывала его сумку от противогаза, в которой лежали черви. Да и в целом, рыбачилось некомфортно. Стоял он уже на струе с трудом, течение ощутимо давило, и даже бурлило, обтекая тело. Зато и рыба здесь была покрупнее. Едва отец успел пустить муть по течению, а потом положить поплавок на воду, как его резко дёрнуло в сторону и под воду. Батя подсёк и не смог вытащить рыбу с первого раза.

— Ух ты, ни фига себе! — удивился отец и потащил рыбу к себе.

Однако вытащить не удалось и со второго раза: рыба пошла в глубину, в сторону русла. Батя, превозмогая её сопротивление, всё же подвёл рыбу к себе. До самого последнего момента рыба оставалась в воде, не желая выходить на воздух. И только когда очутилась у тела отца, он сумел её поднять вверх. Это был окунь! Минимум, граммов 500 весом! Батя держал в руке, над ладонью возвышалась крупная голова, с другой стороны ладони свисал ярко-красный мощный извивающийся хвост.

— Смотри, Семён! Горбач пошёл! — крикнул батя, сделал попытку положить окуня в садок, однако промазал. Сейчас садок находился глубоко под водой, и сильная рыба каким-то чудом сумела вывернуться из руки и, как молния, по поверхности реки стрельнуть в сторону фарватера.

Досады отца не было конца, трёхэтажные маты огласили округу. Однако делать было нечего, бывает и такое. Наловить мелочи, а самую крупную упустить — это по-нашему!

Больше такой крупный окунь, к досаде отца, не попадался — эти окуни, по рыбацкому прозвищу, горбачи, уже были хищниками, питались мелкой рыбой, и на червя клевали крайне редко, этот попался каким-то чудом. Зато ловились окуни поменьше, граммов по 100, которых батя поймал штук пять. Потом и они перестали клевать, пришлось снова менять дислокацию. В это время появился рыжий.

— Ну что, Гринька? Как ловится? — спросил рыжий, стоявший на обрыве и водивший крупным носом из стороны в сторону: чего-то высматривал.

— Нормально ловится! — крикнул батя. — Штук 15–20 уже поймал: пескарь, чебак, окунь. Спускайся, порыбачим, что пустым-то идти?

— Нет, я ради этой мелочи мочиться не хочу! — крикнул рыжий, только что на озере складывавший «карасей-пятаков» в садок. — Да и здоровья у меня нет в воде стоять. Ладно, удачи вам. Я домой пошёл, на электричку. Ты понял? Вернёшься тем же путём, что мы пришли. Сядешь на электричку до города. Сейчас время 14 часов. Я поеду на той, что в 15:30 идёт, а вы постарайтесь тогда уже на ту, что 17:10. К тому времени уж поди нарыбачитесь.

— Иди! — махнул рукой отец. — Доберёмся сами, не в тайге.

Рыжий махнул рукой на прощание и пошёл по обрыву в сторону моста. Честно говоря, Выживала с большим удовольствием последовал бы за ним. Ему надоело уже сидеть на берегу под палящим солнцем, в жаркий июльский полдень, изнывать от жары и заниматься всякой хренью. Хорошо, что на голове была фуражка, иначе давно бы уже башку напекло. И ведь никуда не спрятаться: на каменном берегу реки ни деревца, ни кустика.

Потом батя сместился метров на 10 ниже по течению, там стала глубина чутка поменьше. И неожиданно он поймал крупного хариуса.

— Ух ты! — крикнул батя, подсекая рыбу. — Не идёт!

Рыба бешено сопротивлялась в глубине, в чём ей помогало быстрое течение, давившее сверху: не так-то просто было вытащить против него. Однако батя вытащил и по воде подвёл к себе.

— Хариус попался! Граммов 400! — крикнул батя, показывая Выживале крупную тёмно-серебристую рыбу с красными плавниками, бешено извивающуюся у него в руке.

Хариуса батя уже положил в садок с максимальной осторожностью, чтобы и он не уплыл так же, как окунь. Потом поймал ещё одного хариуса, однако размером уже меньше, чем первый, потом 3-го и 4-го. И каждый пойманный хариус был по размеру мельче, чем предыдущий. Выживала про такое слыхал, но сам не сталкивался: рыба ловилась по старшинству. На струе самой первой стояла и кормилась самая большая, за ней, ниже по течению, поменьше, и так далее, по ранжиру, вплоть до самой мелкой.

После того как батя поймал последнего хариуса, клёв как обрезало. Постояв 10 минут, батя сменил дислокацию, однако не клевало и там. Покидав удочку немного ещё, батя решил, что хватит, пора и закругляться. Осторожно выйдя из воды, он поднял садок с извивающейся в нём рыбой. По подсчётам Выживалы, поймал он примерно полтора килограмма, и это было вполне нормально, учитывая то, что пришли они сюда уже в полдень. Во всяком случае, рыба в этой реке водилась. Если прийти пораньше, утром, естественно, поймать можно было намного больше, да и рыба могла быть покрупнее. А уж если на блесну... Судя по всему, крупные окуни тут стояли. Могло попасться и что покрупнее: язь или стерлядь с тайменем, если их тут конечно, ещё не вывели.

— Всё! Закругляться будем! — решительно махнул рукой батя. — Надо на электричку собираться, ту, что в 17:10 идёт.

Выживале было любопытно, куда же отец будет класть рыбу: ни пластиковых мешков, ни пластиковых пакетов за всё время, что он здесь жил, так и не видел. Здесь не было таких привычных в 21 веке вещей, таких, как хотя бы долбаный пластиковый мешок, куда можно было положить, например, свежевыловленную рыбу, сочащуюся водой и слизью, без риска промочить рюкзак и снасти. Куда её? В какую-то авоську, в газету? Так протечёт всё равно.

А ещё тут не было таких элементарных вещей, как пластиковая бутылка, в которую можно было набрать ту же самую питьевую воду. Воду можно было брать с собой либо в стеклянных бутылках из-под водки «Столичной» с закручивающейся пробкой, что было сильно неудобно, так как бутылка могла легко разбиться, упав на камни, либо в таких вот алюминиевых фляжках, что была у отца.

Однако у бати всё было схвачено! Для переноски пойманной рыбы у него была самодельная сумка, сшитая из клеёнки, похожая на конверт, в котором лежали семейные фотографии. Клеёнка была того же цвета, и, похоже, шили её в одно и то же время. Голь на выдумки хитра! Так и познаётся советский человек, выкручиваясь во всём.

Батя положил рыбу из садка в сумку, нарвал туда крапивы для того, чтобы она не испортилась в жаре по пути домой. Сумку положил в рюкзак, потом сполоснул садок от слизи и чешуи, помыл коробку, где лежали червяки, выбросив последних в реку. Потом собрал удочку, сунул её в чехол. Допил с Выживалой остатки чая и воды, оделся, обулся, покурил на дорожку и, закинув рюкзак на спину, взял удочки и махнул рукой Выживале, призывая следовать за собой.

— А мою удочку куда? — недоуменно спросил Выживала.

— Оставь здесь! Прислони вон там, у обрыва, — усмехнулся батя. — Вдруг, кому-то понадобится. Это закон тайги, сына: всё, что не нужно и отягощает в походе, оставь добрым людям. Может, кого-то выручишь и даже жизнь спасёшь. У меня эти наборы юного рыбака ещё есть. Если захочешь еще раз на рыбалку идти, в чём я далеко не уверен.

Выживала и сам не знал, хочет он или нет. Таскаться в виде обузы он не хотел, а толку от него не было, так же как и от его рыбалки. Однако единственная причина, почему он пошёл сюда, это возможность сбежать из той затхлой хибары, в которую волей судьбы он оказался заброшенным.

— Я пойду! — уверенно сказал Выживала. — Кстати, я спросил у того мужика, почему мы живём в такой конченой хибаре.

— Что-что? Что ты сказал? — отец чуть не выронил удочки. — Это кто тебя научил такому? Ты что меня позоришь!

— А ты сам не видишь, где ты живёшь? — уверенно сказал Выживала. — Посмотри по телевизору, как люди живут. Всё у них есть: ванная, унитаз, всё в доме, в центре города. Захотел — помылся, захотел — в туалет сходил. Ты что, не хочешь так жить? У тебя же ребёнок есть — я!

Отец был настолько обескуражен словами сына, что на время даже потерял дар речи. Естественно, если пятилетний пацан начинает рассуждать о таких вещах, это становится очень удивительно. Впрочем, именно в этом возрасте дети начинают познавать мир, и именно таких вопросов от них можно ожидать.

— Я не хочу так жить, — помолчав, наконец признался отец, когда они уже подошли к мосту. — Я стою в очереди на квартиру. Но, говорят, она почти не двигается. В первую очередь дают ветеранам войны, передовикам производства, многодетным, инвалидам с иждивенцами. Наш барак тоже служебный, тоже от железки получили, когда из Кутурчина приехали. Говорят, квартира двухкомнатная, живут четверо, потерпишь пока. Мать получила его, и тоже стоит в очереди на расширение, но и у них там никак пока. Так что вот так, Семёна, получается...

— А тот рыжий мужик сказал, что передовикам производства тоже дают, — сказал Выживала. — Батя, тебе трудно быть передовиком производства?

— Эх, Семён Семёнович, ничего ты не понимаешь, — вздохнул отец. — Чтобы стать передовиком производства, нужно делать кое-что такое, что мне не нравится.

Однако что надо делать такое, что ему не нравится, батя говорить не стал, махнув рукой.

...Путь до станции занял примерно час. Всё это время тащились сначала по мосту через реку, потом по железной дороге до перрона, на который выходили, когда приехали сюда. Только расположились там, мужики-путейцы, проходившие рядом, сказали, что на этом перроне останавливаются только поезда, выходящие из города, а те, что идут в город, останавливаются на другом пути, в середине станции, и пройти к тому перрону можно только по мосту. Пришлось ещё и подниматься на мост...

Когда подошли на остановку, батя купил в кассе два билета, и сел отдохнуть: ноги уже горели огнём, а кое у кого и плечи с руками. Отец, похоже, с непривычки сгорел на солнце, пока в одних труселях рыбачил в забродку.

Времени до электрички было ещё порядочно, около 40 минут, поэтому сидели на скамейке под навесом, смотрели на проезжающие железнодорожные составы, на работу железнодорожной станции. Проходили вагоны, стучали колёса по стыкам, гудели и свистели локомотивы. Потом, когда до электрички осталось уже 20 минут, бате захотелось чего-то перекусить, пошли в заводскую столовую, батя купил по стакану кефира и по булочке себе и Выживале. Потом, по-быстрому съев это, отправились опять на перрон, а там и электричка подошла.

Так как станция была рабочая, то народу отсюда отъезжало очень много, как раз кончилась дневная смена у железнодорожников. Вдобавок электричка была уже полная дачников, которые везли в город плоды своих трудов: ягоду в вёдрах и бидонах, огурцы, молодой картофель и всего по мелочи. Нечего даже и говорить, что поезд был переполнен, опять кое-как втиснулись в него и остановились в тамбуре, примерно так же, как ехали сюда. Хорошо, что сейчас электричка не стояла и не ждала времени отправления, а поехала сразу же, и уже через 10 минут пришла в город.

Вокзал встретил их толпами людей, снующих туда-сюда. Резко навалилась усталость. Уже сколько времени они тащились с этого озера, а ещё предстояло идти домой, впрочем, идти было относительно недолго. Правда, нужно было опять подняться на мост, ведущий в их родную краянку.

Выживала поднимался по мосту и чувствовал, что силы у него уже совсем не осталось, ещё немного — и свалится на асфальт. Однако шёл, не жаловался, понимал, что деваться некуда, нужно идти. Если сесть на корточки в толпе людей, долго не просидит: кто-нибудь собьёт. Да и что это за отдых...

В вопросе долга и ответственности Выживала был на голову выше любого пятилетнего шкета: он понимал, что, по сути дела, кроме его самого, никто ему не поможет. У отца, с рюкзаком и удочками, не было возможности нести его на руках или стоять ждать, пока он будет сидеть в толпе проходящих людей. Поэтому сопел, но шёл...

Зато когда доползли до дома и Выживала зашёл в квартиру, почувствовал несказанную радость и наслаждение, которые приходили к нему только тогда, когда он заканчивал самые сложные, самые смертельно опасные маршруты. Тогда он давал себе расслабон, разрешая оторваться от спортивного режима, наплевать на всё и сначала на неделю уйти в отдых и отъедание, а потом потратить ещё неделю на самые классные и причудливые тусовки, которые только бывают в Москве.

А потом... Через неделю пресыщенной жизни внутри него начинал шевелиться червячок, и проклёвывались мысли о том, что пора бы разработать новый маршрут. Интересно, сработает ли это сейчас...