Выслеживая Вьет-конг Личные воспоминания участника программы «Феникс»

VIII

Еще больше революционного правосудия

Никогда не следует спорить с результатами, поэтому я вернулся из Бьенхоа с убеждением, что эксперимент Тима Миллера в Чангбанге подсказал способ нападения на организацию Вьетконга в уезде Дыкхоа. Охота на подпольщиков в их бункерах, как мы делали в общине Танми, была эффективной, просто это был не тот способ, которым можно было бы победить организацию, в подавляющем большинстве состоявшую из легализованных повстанческих кадров. Именно эти внешне добропорядочные граждане были глазами и ушами тайных деревенских революционных комитетов. Если бы такую легендированную структуру удалось вскрыть и свернуть, то без их поддержки твердолобые обитатели бункеров оказались бы беспомощными. Кроме того, в условиях, когда с военной точки зрения противник становился сильнее, было крайне важно нейтрализовать коммунистический аппарат Дыкхоа, поскольку значительная часть агентов Вьетконга была кадровыми военными разведчиками и военными пропагандистами. В краткосрочной перспективе именно эти люди были наиболее опасны для нас, поскольку именно они вербовали предателей в наших отрядах ополчения и передавали врагу подробные схемы обороны наших опорных пунктов.

Полковник Бартлетт преследовал полковника Тханя напоминаниями о том, как серьезно нашим подразделениям угрожают легализовавшиеся кадровые агенты коммунистов. Он также старался убедить руководителя провинции в политической опасности, исходящей от теневого правительства. В случае прекращения огня эти функционеры, несомненно, всплывут на поверхность и попытаются бросить вызов правительству и поставить под сомнение его легитимность. Если бы это произошло, коммунисты вполне могли бы выиграть за счет чистого организационного превосходства то, что им не удалось выиграть на поле боя. Суть игры, убеждал полковник Бартлетт полковника Тханя, заключалась в том, чтобы уничтожить эту тайную организацию, пока на коммунистов все еще открыт сезон охоты. Пока идут мирные переговоры в Париже, неизвестно, сколько времени у нас осталось до того, как наши военные руки будут связаны.

Полковник Тхань быстро оценил всю серьезность ситуации. Убежденный полковником Бартлеттом, что время не на нашей стороне, он начал предпринимать шаги по войне с легализованным аппаратом повстанцев. Одним из первых было установление более тесных связей между полковником Тханем и центром допросов полковника Шиня. Подчиненные последнего начали составлять первоклассные протоколы допросов, поскольку чтобы добиться сотрудничества офицеры стали больше полагаться на психологию и меньше на силу. Тхань стал все больше и больше полагаться на этот актив в Бьенхоа, а сам полковник Шинь стал регулярно посещать Баочай для организации взаимодействия. Со временем между этими двумя людьми установились тесные личные и рабочие отношения. «Связь в Бьенхоа», начатая Тимом Миллером, превратилась в продуктивное партнерство.

С поддержкой полковника Тханя и при определенной удаче, мы чувствовали, что сможем очистить Дыкхоа от повстанцев к концу лета. Неслучайно на это же время было запланировано окончание моей длительной служебной командировки. Если мы сможем добиться таких же успехов в борьбе с подпольным аппаратом Дыкхоа, каких Тим добился в Чангбанге, я смогу вернуться домой с чувством выполненного долга. Ключом к успеху был полковник Тхань. Нигде во Вьетнаме старая пословица «Что не проверяет начальник, то не делается» не была так верна, как в Хаунгиа. Если полковник Тхань проявлял личный интерес к чему-то, это делалось. Если нет, то наиболее вероятными результатами были апатия и бездействие. Если полковник Тхань поддержит наши усилия, в провинции Хаунгиа вполне могла бы появиться действующая программа «Феникс».

Но события сложились так, что мы не смогли начать запланированную атаку на вьетконговскую организацию уезда Дыкхоа. Как всегда, проблема заключалась в отказе противника сотрудничать. Пока я занимался с Тимом Миллером в Бьенхоа и планировал наступление на теневое правительство Дыкхоа, северовьетнамцы в Ханое завершали разработку планов собственного наступления. Нам предстояло получить урок от Народной армии генерала Зиапа о важности революционного насилия — в его ханойском варианте.

*****

Свой военный козырь коммунисты разыграли 30-го марта 1972 года, когда тринадцать северовьетнамских дивизий начали так называемое «Пасхальное наступление». Под открытое вторжение армии Ханоя попало три из четырех военных округов Южного Вьетнама. Практически в одночасье южновьетнамцы и их оставшиеся американские советники оказались втянуты в новый вид войны. Получившие широкую огласку танковые атаки на провинцию Куангчи на севере страны и город Анлок к северу от Сайгона сопровождались несколькими другими мощными наступлениями, одно из которых было предпринято с камбоджийского «клюва попугая» в провинцию Хаунгиа.

Масштаб и ожесточенность этого наступления наглядно продемонстрировали, что коммунисты уже более чем оправились от военных неудач наступления Тет 1968 года и рейдов в камбоджийские убежища в 1970 году. Как мне сообщили мои источники в Хаунгиа, в Ханое пришли к выводу, что продолжающийся вывод американских войск свидетельствует о недостатке решимости Вашингтона. Таким образом, пасхальные атаки были отчасти рассчитаны на то, чтобы поставить администрацию Никсона в предвыборный год в неудобное положение, дискредитировав вьетнамизацию. В январе 1972 года, когда северовьетнамские войска готовились к нападению, президент Никсон объявил о предстоящем выводе еще 70 тыс. военнослужащих, в результате чего во Вьетнаме должно было остаться только 65 тыс. американцев из 543 тыс. человек экспедиционных сил, находившихся там на момент его избрания в 1968 году. Отчаянные атаки ханойских войск, в которых на карту было поставлено все, являлись попыткой Северного Вьетнама получить рычаги влияния на застопорившихся мирных переговорах в Париже и одновременно оказать крайне необходимую поддержку своим товарищам из осажденного теневого правительства Южного Вьетнама, чье бедственное положение в провинции Хаунгиа настолько явно характеризовались дезертирством таких людей, как Хай Тюа, Фить и Хай Тьет.

Атаки коммунистов на первых порах были успешными, поскольку тактическая внезапность принесла первые плоды. Столица провинции Куангчи пала, северовьетнамские войска окружили город Анлок. Но когда шок от первых атак прошел, ответные действия южновьетнамцев и американцев показали, что руководство Ханоя недооценило боевой дух молодой южновьетнамской армии, а также решимость президента Никсона противостоять военному запугиванию. На земле армии Сайгона вели ожесточенные бои за возвращение утраченных территорий. В воздухе южновьетнамские и американские самолеты безжалостно бомбили скопления северовьетнамских захватчиков. Двадцатого мая президент Никсон должен был посетить Москву, но, тем не менее, он приказал американским бомбардировщикам, включая B-52, бомбить Север. Американский флот впервые за долгую войну заминировал гавани и внутренние водные пути Северного Вьетнама. Эти дорогостоящие боевые действия сильно ослабили силы Ханоя на Юге, а возобновившиеся воздушные атаки на Севере привели к тому, что война стала достоянием жителей Ханоя и Хайфона. Пасхальный натиск вскоре зашел в кровавый тупик, а затем стал медленно, но неумолимо переходить уже в наступление на коммунистов. Первое за всю войну общевойсковое наступление Ханоя было рассчитано на применение огневой мощи, которую американские и южновьетнамские войска так часто не могли эффективно использовать в ходе войны. Решительная оборона южновьетнамцами Анлока, казалось, свидетельствовала о том, что вьетнамизация прошла успешнее, чем кто-либо смел надеяться.

В провинции Хаунгиа люди 43-й группы советников и наши вьетнамские союзники стали объектом наступления северовьетнамской дивизии в общем направлении на Сайгон — атаки, которая привела к нескольким неделям ожесточенных боев. Боев, ставших не более чем эпизодом в истории войны, однако для их участников они стали периодом беспрецедентного насилия и опасности в провинции, для которой звуки боя были не чужды.

*****

Начиная с 30 марта, мы стали получать сообщения о широкомасштабных атаках северовьетнамцев по всей стране. Особенно зловещими были сводки, сообщавшие о наступлении танковых частей коммунистов на самую северную провинцию Южного Вьетнама Куангчи. Сообщалось, что там северовьетнамские войска разгромили недавно сформированную и не имеющую боевого опыта 3-ю дивизию. Со своих позиций в демилитаризованной зоне, ханойские войска наносили удары по южновьетнамским объектам из 130-миллиметровых орудий советского производства[30], обладавших большой дальностью стрельбы. Южновьетнамцы были бессильны нанести ответный удар, поскольку артиллерия северовьетнамцев располагалась далеко за пределами досягаемости их американских 105- и 155-миллиметровых гаубиц. Радио Ханоя быстро проинформировало о тяжелом положении южновьетнамцев, которых превосходили количественно и качественно. По утверждениям Ханоя, наступление, получившее название Нгуен Хюэ, позволило «освободить значительную часть Юга» и стало «предвестником смерти» сайгонского режима[31].

По мере того как разворачивались события следующей недели, казалось, что наши худшие опасения сбываются. Ханой решил идти напролом и направил в бой свою обновленную и заново оснащенную регулярную армию. Обладая уникальным преимуществом — возможностью сосредоточить свои силы там, где южновьетнамцы были слишком растянуты, — северовьетнамцы добились первых впечатляющих успехов.

Эти первые победы северовьетнамцев разрушительным образом сказались на моральном состоянии южновьетнамцев в Баочае. По мере поступления плохих новостей офицеры и солдаты штаба осаждали меня вопросами о возможной реакции американцев на вторжение северовьетнамцев. «Что будет делать президент Никсон, дайви?» — на этот вопрос я давал уклончивые ответы, наверное, раз по десять на дню в течение первой недели наступления Нгуен Хюэ.

К середине апреля Ханой ввел в наступление тринадцать дивизий. Северовьетнамские части захватили бóльшую часть провинции Куангчи на севере страны, а три полнокровные дивизии наступали на провинцию Биньлонг, расположенную в нескольких часах езды к северу от Сайгона. Северовьетнамцы окружили столицу провинции город Анлок и предприняли несколько танковых атак на город. Это был тактический и логистический триумф — коммунисты впервые применили бронетехнику на юге. В Анлоке советские зенитные ракеты SA-7 с тепловым наведением, выпускаемые пехотинцами НВА[32], в одночасье изменили правила применения вертолетов. Появление вражеских танков в непосредственной близости от Сайгона вызвало вспышку «танковой лихорадки» среди южновьетнамских войск повсюду, в том числе и в Хаунгиа (танковая лихорадка — это очень заразная болезнь, которая поражает рядового пехотинца на любом участке операции, где впервые появляется вражеская бронетехника. Ее основной симптом — склонность слышать, видеть и обонять танки повсюду, даже там, где их нет).

Западные журналисты быстро назвали атаки северовьетнамцев «Пасхальным наступлением» и предположили, что целью Ханоя является создание так называемого «третьего Вьетнама». Этот термин был придуман для обозначения стремления коммунистов контролировать значительную часть территории и населения Южного Вьетнама для использования в качестве козыря на переговорах. Достижение этой цели позволило бы Ханою утверждать, что «Временное революционное правительство» Вьетконга является легитимным (поскольку контролирует не только обширные территории, населенные лишь небольшими общинами).

Независимо от целей, северовьетнамское наступление вызывало у нас в Хаунгиа серьезную тревогу. Помимо того, что новые атаки повлияли на моральный дух наших коллег, они усилили предположения о том, что северовьетнамские подразделения, которые, как известно, базируются по ту сторону границы от провинции, могут выступить против наших ополченцев. Усугубляло ситуацию и то, что крайняя американская группа РЛС наземного наблюдения, созданная в Дыкхюэ, только что была свернута в рамках последнего заявления президента о выводе войск. Если бы северовьетнамцы хлынули из Камбоджи, нас бы об этом никто не предупредил.

До наступления в Куангчи и Анлок никто не задумывался о том, что наши ополченцы могут столкнуться с танками противника. Теперь же, когда в бой вступили сотни коммунистических танков, нам пришлось смириться с тем, что правила войны с небольшими подразделениями в провинции могут быть быстро нарушены. Одно дело, когда легковооруженные отряды ополчения полковника Тханя противостоят батальонам главных сил Вьетконга, — которые на самом деле были всего лишь легкой пехотой численностью с роту — и другое дело, когда роты и батальоны наших региональных сил столкнутся с полками и дивизиями северовьетнамцев, которые в начале войны хорошо показали себя в боях с американской армией. Силы вторжения Ханоя численностью в тринадцать дивизий прижали к земле почти все дивизии регулярной армии Южного Вьетнама, за исключением трех, отвечавших за охрану богатого рисом района дельты Меконга. Если бы северовьетнамцы нанесли удар по провинциям Хаунгиа и Тэйнинь — западным подступам к Сайгону, то им противостояла бы только одна регулярная дивизия, 25-я, и наши ополченцы. Поскольку 25-я дивизия была одной из наиболее слабых правительственных соединений и дислоцировалась в основном в провинции Тэйнинь, полковники Бартлетт и Тхань понимали, что оборона провинции Хаунгиа ляжет на плечи местных ребят из нашего ополчения.

Несмотря на то, что меня как офицера разведки больше интересовала обстановка у противника, чем состояние дружественных сил, я, тем не менее, имел свои представления о боевых возможностях наших ополченцев. При грамотном руководстве эти войска были настолько агрессивны и эффективны, насколько мог пожелать любой командир. Поэтому то, что полковник Тхань провел в 1971 году замену боевых командиров, пока, по словам полковника Бартлетта, «восемь самых боевых офицеров» не стали командовать восемью батальонами и группами региональных сил в Хаунгиа, я относил к числу наших сильных сторон. Я также считал большим плюсом для нашей стороны динамичное и агрессивное руководство самого полковника Тханя. О том, как он уходил от смерти, ходили легенды, и суеверные солдаты считали его неуязвимым для смерти и ранений. Однажды, весной 1971 года, Тхань беседовал с двумя американскими офицерами во время операции по зачистке территории в районе Чангбанг. Когда в нескольких метрах от них разорвалась граната B-40, оба американца погибли, но Тхань, на котором, в отличие от американцев, не было бронежилета, не получил ни единой царапины. Весть об этом случае быстро распространилась среди солдат и укрепила их веру в неуязвимость Тханя. Даже если допустить преувеличения, свойственные легенде, нам все равно действительно повезло, что у нас был такой командир, как полковник Тхань.

К концу апреля наступление Ханоя превзошло по масштабам и ожесточенности знаменитое Тетское наступление 1968 года, и не проявляло никаких признаков затухания. Северовьетнамские части нанесли удар в северной провинции Тэйнинь, нашем ближайшем соседе, и это убедило нас в том, что наша очередь — это лишь вопрос времени. Полковник Бартлетт с неохотой согласился с тем, что нам придется отложить планы нападения на вьетконговскую организацию в уезде Дыкхоа в пользу более срочных дел. После этого мои утренние доклады полковнику были посвящены отслеживанию нескольких северовьетнамских полков, которые, как мы знали, находились где-то в Камбодже и, как мы опасались, вскоре будут направлены против сил нашего ополчения.

Для американцев и вьетнамцев в Хаунгиа это был тяжелый период. Мы беспомощно наблюдали за ходом продвижения северовьетнамских войск и делали все возможное, чтобы подготовиться к возможному наступлению со стороны Камбоджи. Мы знали, что по ту сторону границы идет наращивание сил противника, но у нас не было возможности раскрыть тайну намерений Ханоя в отношении нашей провинции. Полковник Бартлетт полагал, что, поскольку основная часть регулярной армии Южного Вьетнама уже развернута по всей стране, Ханою было бы глупо не нанести удар по Сайгону с запада — через провинцию Хаунгиа. Но единственной информацией, которой мы располагали, была несколько устаревшая информация Хай Тьета о том, что Баочай будет атакован. Кроме того, мы даже не знали, какие северовьетнамские части находятся в Камбодже. В тот период мы с полковником Бартлеттом провели много вечеров в его комнате, обсуждая друг с другом будущее Хаунгиа. В очередной раз нам потребовалась разведывательная информация, которая помогла бы прояснить ситуацию, но на этот раз не было никакого Хай Тьета, который мог бы нас выручить.

*****

В час ночи 13-го апреля два громких взрыва сотрясли стены моей комнаты. Еще полусонный, я услышал, как один из наших вьетнамских охранников что-то нечленораздельно прокричал. Затем здание потряс еще один взрыв, причем уже ближе, чем первый — Баочай подвергся минометному обстрелу. Схватив свое снаряжение и М-16, я бросился к лестнице, ведущей на наши укрепленные позиции на крыше. К этому времени по всему периметру города вспыхнула стрельба из стрелкового оружия, и стало понятно, что последнее предсказание Хай Тьета сбывается. Присев за мешками с песком на своей позиции на крыше, я увидел, что мы находимся в хорошем положении, — наша вилла находилась в центре города, в двухстах метрах от периметра, где, судя по звукам выстрелов, и шли бои. Наш двор был окружен освещенным восьмифутовым забором с колючей проволокой, который с крыши прикрывали два пулемета и наши М-16.

Оказавшись в безопасности, я отражал первую атаку противника на Баочай со времен наступления Тет. Несколько мин угодили в лагерь 43-й группы, расположенный через дорогу, ранив двух капитанов. На крыше стояли две радиостанции: одна — для наблюдения за вьетнамской радиосетью, другая — для связи с группой советников. По радиосвязи мы узнали, что Баочай подвергается атаке подрывников как минимум четырех вражеских подразделений, а наш периметр пока прорван только в одном месте — в районе расположения роты ополченцев в четырехстах метрах к северу от нас.

Как и атака в Дыкхюэ, эта закончилась быстро. Уже через тридцать минут основная перестрелка прекратилась, и я поспешил в штаб провинции, немного опасаясь, что меня может подстрелить нервный часовой. Среди руководства провинции пахло победой. Полковник Тхань отдавал приказы артиллерийскому офицеру, чтобы тот сделал еще несколько залпов осветительными снарядами к востоку от Баочая, где по открытым рисовым полям отходил отряд вражеских подрывников. Сотрудники Тханя улыбались, и я услышал, как один из офицеров что-то говорит о вражеском подразделении, которое было уничтожено в расположении местного подразделения национальной полиции, расположенного на соседней улице.

И снова полковнику Тханю несказанно повезло. Где-то около 00.45 ночи он проснулся, мучимый тревожным предчувствием, что что-то должно произойти. Не в силах уснуть, полковник поднял по тревоге все подразделения, участвовавшие в охране периметра Баочая. В течение десяти минут военнослужащие всех подразделений, кроме 773-й роты региональных сил, заняли свои позиции — по какой-то причине военнослужащие роты не получили уведомления. Через несколько минут сержант в расположении национальной полиции выпустил сигнальную ракету — обычная мера предосторожности — и в ее ярком свете потрясенные полицейские увидели буквально в двух метрах от амбразур своих бункеров отделение из десяти подрывников, лежавших у колючей проволоки по периметру. Атака вражеских войск была назначена на час ночи, и они ожидали начала минометного обстрела, который должен был их прикрыть. Командир отделения противника, находившийся в тени одного из бункеров, сразу же засунул пистолет через амбразуру бункера и произвел один выстрел. Изумленные защитники убили его мгновенно. Затем в дело вступил пулемет, установленный на вышке, который расстрелял беспомощных саперов, пытавшихся вылезти из колючей проволоки. Восемь северовьетнамцев за проволочным забором погибли в считанные минуты, став жертвами предчувствия полковника Тханя.

В центре «Тиеу Хой», расположенном на соседней улице, взвод вооруженной пропагандистской группы Зета отразил нападение еще одного взвода подрывников. Вражескому подразделению не удалось подобраться к цели на расстояние броска ручной гранаты. Утром от них остались только брошенные подрывные заряды и несколько кровавых следов.

По другую сторону улицы не повезло 773-й роте. Один из дозорных был убит пулей в голову, а нападавшие под прикрытием короткого минометного огневого налета успели проникнуть на территорию лагеря. К счастью для правительственных солдат, несколько ранцевых подрывных зарядов, брошенных захватчиками, не сработали, и ущерб оказался минимальным. Вражеский отряд отошел так же быстро, как и появился, и, судя по всему, остался невредим.

Ночь для коммунистов оказалась не очень удачной. На другом конце города с трудностями столкнулся еще один отряд подрывников. Этому отряду, видимо, было приказано атаковать расположение полиции с другого направления, однако в темноте командир отряда, видимо, перепутал и принял за полицейский участок общественное здание, расположенное к южнее. Вражеские солдаты пронеслись по пустому комплексу, забросав своими ранцевыми зарядами окна пустующих офисов и с триумфом подняли на флагштоке красно-сине-золотой вьетконговский флаг. Освободив один грейдер и два самосвала, один из подрывников в качестве последнего акта героизма бросил свой последний заряд в парикмахерскую на противоположной стороне улицы. Оправдав тем самым свою атаку, удачливые северовьетнамцы бежали по рисовым полям, на шаг опережая войска полковника Тханя. Если бы они не ошиблись, то были бы убиты у проволочного забора полицейского лагеря, как и их менее удачливые товарищи.

По всему городу ходили разные версии о том, что полковник Тхань был предупрежден о готовящемся нападении во сне, а восемь погибших северовьетнамцев стали жертвами таинственных способностей начальника провинции. Утром на центральном рынке собралась толпа любопытных, чтобы поглазеть на тела погибших. Погибшие подрывники были молодыми людьми лет восемнадцати-девятнадцати, одетыми только в шорты и с пистолетными ремнями. Их босые тела были зачернены для маскировки углем и грязью и чудовищно побиты пулеметным огнем. Мы тщательно обыскали их в поисках опознавательных знаков, но безрезультатно. Подрывники, заботящиеся о безопасности, не оставили даже фамилии на обратной стороне пистолетного ремня, которую можно было бы сверить с имевшимися у нас в досье списками захваченных подразделений.

*****

Когда это случилось, я находился в Бьенхоа, сидя в кабинете полковника Шиня и пытаясь уговорить его разрешить мне допросить северовьетнамского лейтенанта, захваченного в плен в провинции Тэйнинь. Зазвонил телефон, и как только Шинь начал разговаривать, я понял, что произошло нечто ужасное.

— Что?! — недоверчиво воскликнул полковник. — Кого?

Наступила короткая пауза, во время которой лицо офицера побледнело. Быстрый взгляд на меня, а затем — плохие новости.

— Ваш полковник Тхань мертв, дайви! Он попал в засаду сегодня утром в Дыкхоа!

Глубоко потрясенный Шинь положил трубку. Прикусив губу, он сообщил мне, что полковник Тхань подорвался на мине на дороге № 9 к югу от Дыкхоа этим же утром. На мине! На протяжении нескольких месяцев ни в Дыкхоа, ни в Дыкхюэ не было происшествий, связанных с минированием. Никакими другими подробностями, в том числе и информацией о полковнике Бартлетте, полковник Шинь не располагал. Иногда — хотя и не часто — они ездили вдвоем на одном джипе. Полковник Шинь ничем не мог помочь, он был настолько потрясен трагической новостью, что даже не стал выяснять у звонившего все подробности произошедшего. Из короткого разговора он запомнил только то, что полковник Тхань погиб. Шинь зарылся лицом в свои руки и повторял снова и снова:

— Я столько раз говорил ему, столько раз говорил, чтобы он не ездил так часто на своем джипе.

На обратном пути в Баочай я ненадолго заехал в штаб корпуса, где дежурный офицер подтвердил мне, что полковник Бартлетт не пострадал — он ехал за Тханем на своей машине. Во время поездки назад в Хаунгиа я знал, что мне будет трудно встретиться с полковником Бартлеттом. Мы оба были слишком вовлечены в ситуацию и слишком любили Тханя, чтобы легко принять эту трагедию.

Все произошло так, как и следовало ожидать. Полковник Тхань просто слишком часто ранним утром отправлялся на миссии милосердия. Накануне вечером вьетконговцы захватили сторожевой пост в южной части уезда Дыкхоа. В очередной раз благодаря предателю в отряде коммунисты вошли на пост без единого выстрела. Не успели сонные правительственные войска отреагировать, как нападавшие захватили командный пункт подразделения, и бой был практически закончен. Некоторые из наших ошеломленных солдат успели перелезть через собственный проволочный забор и сбежать. Несколько человек были убиты во сне, другие попали в плен, не оказав сопротивления. Командир роты был убит в самом начале на командном пункте, его подчиненные сдались в плен. Перед отходом вьетконговцы казнили этого офицера вместе с его женой. При отходе вражеские войска забрали с собой пленных, большое количество оружия и другой добычи. За тридцать минут коммунисты нанесли войскам полковника Тханя самое тяжелое поражение за последние пятнадцать месяцев.

Узнав об этой неприятности, Тхань планировал с первыми лучами Солнца отправиться на этот пост прямо на автомобиле. И его подчиненные, и полковник Бартлетт пытались убедить его подождать несколько часов до прибытия дежурного вертолета из провинции, но Тхань и слышать ничего не хотел. Он хотел быть на месте с первыми лучами Солнца, чтобы собрать оставшихся в живых бойцов разбитого подразделения. Для этого нужно было ехать на джипе. Начальнику уезда Дыкхоа было приказано прочесать дорогу, ведущую к злополучной заставе, и с первыми лучами Солнца полковник Тхань выехал из Баочая на юг, за ним последовал полковник Бартлетт.

Небольшая колонна прошла через город Дыкхоа и направилась на запад по дороге № 9. Приближаясь к посту, оба джипа проехали мимо обнадеживающего вида ополченцев Дыкхоа, которые несли охрану по обеим сторонам грунтовой дороги. Прибыв на место, полковник Тхань сделал все возможное для спасения ситуации. Несколько слов поддержки, указание Военной службе безопасности опросить оставшихся в живых, чтобы установить личность предателя, и приказ о немедленном прибытии на сторожевой пост нового подразделения. На самом деле ничего существенного он сделать не мог, кроме как продемонстрировать своим присутствием, что ему небезразлично, что произошло. Сделав это, Тхань сел в свой джип, чтобы ехать обратно в Баочай.

На небольшом расстоянии от дороги два вьетконговца терпеливо ждали приближения джипа полковника Тханя. С их позиций, расположенных в ста метрах от дороги, аккуратно уложенный электрический провод вел к пятигаллонному молочному бидону, начиненному взрывчаткой и закопанному под дорогой. Убийцы Тханя подорвали свой заряд как раз в тот момент, когда джип подъехал к точке прицеливания. Мина взорвалась с грохотом, который был слышен до самого Дыкхоа. Ужаснувшийся полковник Бартлетт, ехавший следом на своем джипе, вовремя поднял голову и увидел, как джип полковника Тханя под действием взрывной волны подбросило на три метра вверх. Все было кончено в одно мгновение. К тому времени, когда полковник Бартлетт подошел к разбитому джипу, он уже ничем не мог помочь Тханю. Искореженный джип лежал на боку рядом с дымящейся воронкой, а полковник погиб мгновенно от сильнейшего сотрясения, вызванного взрывом. Из пяти человек, находившихся в джипе, выжил только водитель Тханя, да и тот был тяжело ранен.

Я плохо помню день или два, последовавшие за смертью полковника. Его гибель потрясла меня сильнее, чем любое другое событие за время моей службы в Хаунгиа. Даже убийство Фитя, ответственность за которое я возлагал на себя, не потрясло меня так, как гибель полковника Тханя. Я с ужасом ждал похоронной процессии и знал, что не смогу сохранить самообладание, когда буду стоять перед госпожой Тхань на панихиде. Я все время думал о его десяти детях и о том, что он был известен как первый начальник провинции Хаунгиа со скромным достатком.

На похороны мы с полковником Бартлеттом надели форму цвета хаки. Процессия должна была начаться у резиденции Тханя, пройти мимо здания администрации провинции, а затем направиться в Бьенхоа, где кортеж остановится у скромного дома, в котором жила семья Тханя. Вьетнамский обычай требовал, чтобы покойного в последний раз навестили в каждом из его мест жительства и работы. Из Бьенхоа полковник Тхань будет доставлен в Сайгон для погребения на Национальном кладбище Мак Зинь Ти.

Тхань умиротворенно лежал в гостиной своей виллы, всего в нескольких футах от дивана, на котором я тринадцать месяцев назад рассказывал ему об общине Танми. На нем не было ни следа — никаких признаков насильственной смерти. Я произнес свои правильные и тщательно отрепетированные слова соболезнования госпоже Тхань, которая была одета в белую муслиновую траурную пижаму, как того требовал обычай. Рядом с ней находились все ее дети, одетые в такие же белые одежды. Я почувствовал, что начинаю задыхаться, и отступил в дальний угол комнаты. Мое внимание привлек шум на кухне, и я заглянул за угол. К дому подъехал военный грузовик, и двое солдат спокойно грузили на него вещи покойного. Судя по всему, скоро у нас будет новый начальник провинции.

Мы с полковником Бартлеттом шли в процессии за черным, похожим на автобус катафалком, который вез полковника Тханя. Когда процессия медленно двигалась по главной улице Баочая, было видно, что проститься с полковником Тханем пришло большинство жителей города. Его простой образ жизни и честность произвели впечатление на многих. У большинства собравшихся на глазах были слезы, и я слышал, как самые близкие говорили: «Десять детей, а у него даже нет дома, где они могли бы жить. Какая жалость». Всю дорогу до здания администрации провинции процессия проходила мимо скорбящих граждан. Мы прошли всего несколько сотен метров, когда я почувствовал, что на глаза навернулись слезы. Я поборол себя и с досадой посмотрел на полковника Бартлетта, который шел справа от меня. У полковника, уставившегося в одну точку, была та же проблема. Это был ужасный момент.

Мы похоронили полковника Тханя в Сайгоне в тот же день на фоне жалобных причитаний его вдовы, как того требовал вьетнамский обычай. Старший сын Тханя нес большую фотографию отца, посмертно получившего звание полного полковника, в рамке. После похорон мы молча ехали обратно в Баочай, и я испытывал мрачное предчувствие, что гибель полковника Тханя означает для провинции Хаунгиа начало плохих времен.

Полковник Тхань был убит потому, что он был слишком эффективным и недостаточно коррумпированным военачальником, который не соответствовал коммунистическому стереотипу руководителя провинции. С того дня, как Тхань занял пост начальника провинции, дела у вьетконговцев в Хаунгиа шли не лучшим образом[33].

Его упорный поиск правильного сочетания боевых командиров и расстановки сил привел к резкому повышению эффективности наших войск в ущерб вьетконговцам. Под руководством Тханя был достигнут значительный прогресс в борьбе с теневым правительством Вьетконга. Хотя верно, что большинство успехов «Феникса» в Хаунгиа было достигнуто под влиянием американцев, но также верно и то, что полковник Тхань, несомненно, получал похвалу или вину за эти успехи от своих начальников и от вьетконговцев. К моменту гибели руководителя провинции мы находили в документах Вьетконга многочисленные упоминания о проблеме «белых деревень» — деревень, в которых не было вьетконговских кадров. До прибытия полковника Тханя в провинции Хаунгиа не существовало такого понятия, как «белая деревня». Когда-то эта провинция славилась как убежище революции, но агрессивность полковника поставила под угрозу власть врага над 229 тысячами ее жителей. Убийство Тханя ознаменовало решимость коммунистов положить конец тревожному ослаблению своих позиций в Хаунгиа.

По иронии судьбы, Тхань, возможно, никогда не был бы убит, если бы был коррумпированным, неэффективным и своекорыстным начальником провинции. Такие люди, которых в Южном Вьетнаме было предостаточно, были ценным достоянием революции, поскольку каждый коррумпированный чиновник увековечивал то, что коммунисты называли «противоречиями» сайгонского режима. Именно действия таких людей обеспечивали достаточную базу политической поддержки Вьетконга. Только в редких случаях, когда правительственный чиновник был настолько коррумпирован и оскорбителен, что его смерть приветствовалась всеми, коммунисты организовывали убийство, но в обычных обстоятельствах они прибегали к ликвидации только тех, чьи действия наносили ущерб организационной целостности революции. Иными словами, Вьетконг не стал бы помогать сайгонскому правительству наводить порядок.