Выслеживая Вьет-конг Личные воспоминания участника программы «Феникс»

IV

Революционное правосудие

Реакция полковника Тханя на дымовую завесу майора Нгиема не заставила себя ждать. Уже через несколько дней он взял на себя личную ответственность за восстановление безопасности в общине Танми. Первым шагом Тханя стало выполнение рекомендации, которую неоднократно давал полковник Вайсингер — неэффективную 58-ю группу региональных сил в Танми заменил 305-й батальон региональных сил провинции Хаунгиа. Командиру нового подразделения было приказано подчиняться непосредственно полковнику Тханю, а не майору Нгиему. В то же время полковник Тхань выдал взводу вооруженной пропагандистской группы Зета винтовки М-16 и поручил им зачистить общину Танми.

Почти сразу же в общине начались события. На второй день работы нового подразделения в Танми мы с майором Эби узнали, что в общине начались бои. Мы обменялись удивленными взглядами. Боестолкновение? В Танми? Днем? В Дыкхюэ никто не видел вьетконговцев днем на протяжении вот уже нескольких месяцев. Мы помчались к месту событий на нашем джипе, прибыв как раз вовремя, чтобы услышать два громких взрыва и хор одобрительных возгласов. К тому времени, когда мы подъехали к группе солдат возле бамбуковых зарослей, полковник Тхань уже приземлился, сошел с вертолета и изучал документы, которые были сняты с тел трех очень мертвых вьетконговцев.

Тхань ликовал, рассказывая о случившемся. Зет и его группа отважных бывших вьетконговцев присоединились тем утром к роте 305-го батальона для зачистки одного из базовых районов врага, о котором рассказал Фить. Этот сильно заминированный участок войска 58-й группы всегда избегали, но с недавно прибывшим 305-м батальоном все было по-другому. Под руководством разведчиков из взвода Зета новое подразделение проникло в густые заросли бамбука и при этом подорвалось на мине-ловушке. В результате взрыва был легко ранен один человек. Затем несколько вьетконговцев открыли огонь по правительственным войскам, после чего скрылись в глубине подлеска в скрытом бункерном комплексе. Двое из людей Зета отправились прямо за ними, и короткая стычка закончилась, когда один из них подполз к выходу из бункера и бросил туда две ручные гранаты.

Трое вьетконговцев погибли мгновенно. Документы, найденные на их разорванных телах, позволили идентифицировать их как «сотрудников службы безопасности» при революционном комитете общины Танми. В их обязанности входило сопровождать высокопоставленных коммунистических офицеров и вершить «революционное правосудие» над предателями. Один из документов, представлявших интерес, являлся отчетом о результатах недавней ликвидации. Двое из них стояли на обочине дороги в форме правительственных войск, вооруженные американским оружием. Когда появилась их цель, они просто расстреляли его «Хонду», а затем скрылись в деревне.

Полковник Тхань с гордостью отметил, что имена одного из этих трех мужчин фигурировали в списке вьетконговцев Танми, который представил нам Фить. Два других человека были незнакомы, что доказывало, что «теория айсберга» была актуальна как никогда. Если мы знали о шестидесяти-семидесяти пяти вьетконговцах в общине, то, скорее всего, их было гораздо больше.

Майор Эби с ужасом ожидал следующей встречи с майором Нгиемом. За последние два дня уездный руководитель сильно потерял лицо. Полковник Тхань осуществлял оперативный контроль за действиями в Танми совсем недолго, но уже добился поразительных результатов. Это стало началом конца пребывания майора Нгиема на посту начальника уезда.

Мне не нужно было рассказывать Фитю и Чунгу о моей встрече с полковником Тханем в общине Танми; вьетнамская молва сделала это за меня. Оба были воодушевлены поворотом событий, который символизировал вывод из общины 58-й группы. Избавившись от страха, что их усилия не принесут ощутимых результатов, они начали наращивать свои усилия в Танми, совершая в общину до пяти поездок в неделю. Беспокоясь за их безопасность, я предупредил Чунга, что следование в тех местах ежедневному привычному распорядку может привести их к гибели. Чунг ответил задиристо:

— Не волнуйся, Дайви, люди позаботятся о нас. У нас есть друзья в каждой деревне. Если вьетконговцы попытаются устроить неприятности, кто-нибудь нас предупредит.

С этими словами они с Фитем загрузили свой джип одеждой и игрушками для детей одного из вьетконговцев из Танми и выехали из лагеря.

Войска полковника Тханя продолжали наступление на коммунистическую организацию общины. Были взломаны секретные бункеры, проведены рейды на тайные собрания, разрушены базы. Огромные «Римские плуги» американского производства[24] уничтожили многие традиционные укрытия противника. Зет и его люди продолжали преследовать окраинные деревни общины, которые вьетконговцы всегда считали безопасными. Уверенность полковника Тханя в точности информации, которую мы ему предоставляли, росла, и он начал немедленно реагировать на наши ежедневные донесения. Однажды вечером мы сообщили, что двоюродный брат Фитя видел двух вьетконговцев, прятавшихся в болоте на окраине общины. В течение часа полковник Тхань приказал всему 305-му батальону оцепить болото. Быстрая реакция такого рода гарантировала, что наши усилия в Танми будут и дальше приносить плоды.

Нет нужды говорить, что подобный поворот событий порадовал полковника Вайсингера и майора Эби. Полковник видел возможность продемонстрировать в этой общине, что война на самом деле может быть выиграна вьетнамцами без участия американских военных. Он твердо верил, что ключом к победе является более прямой и агрессивный подход вьетнамцев к войне. Проект Танми, казалось, доказывал его правоту.

Полковник Вайсингер несколько раз посещал нас в Дыкхюэ перед отъездом в конце мая. Во время одного из таких визитов мы сидели на скамейке у дома группы и размышляли о событиях последних девяноста дней. Пока мимо по коричневым водам реки Вамкодонг проплывали сампаны, полковник вспоминал, как резко улучшилась ситуация с безопасностью в Хаунгиа за время его пребывания в должности старшего советника провинции. Он был явно довольным человеком, считая вьетконговцев врагом, находящимся на грани поражения, и недоумевал по поводу упрямого отказа оставшихся вьетконговцев перейти на сторону правительства.

— Неужели они не понимают, насколько сильно это правительство? Неужели они не понимают, насколько безнадежно продолжать борьбу, когда перед тобой такая мощь и сила?

Я до сих пор помню его вопросы и свою неспособность в то время дать удовлетворительные ответы. Из своего общения с вьетконговскими заключенными и перебежчиками я тоже к середине 1971 года почувствовал, что революция в Хаунгиа находится в большой беде. Даже Танми, «образцовая революционная община», быстро становилась слишком опасной для вьетконговцев. Но даже когда силы полковника Тханя продолжали уничтожать местные революционные кадры, и я спросил Фитя, считает ли он, что все уменьшающееся число вражеских бойцов в общине когда-нибудь нарушит дисциплину и сдастся, вьетнамец решительно покачал головой. Если их положение в Танми станет невыносимым, объяснил он, выжившие могут бежать из общины, но они никогда не сдадутся. Они могут спрятаться на более безопасных базах вдоль реки или даже уйти в Камбоджу, но они никогда не сдадутся. Они просто слишком преданны своему делу, чтобы сдаться. Я поделился мнением Фитя с полковником Вайсингером, который лишь покачал головой в благоговении и неверии в то, что казалось ему такой глупой тратой преданных жизней.

Когда в середине мая полковник Вайсингер наконец покинул Хаунгиа, многие из 43-й группы советников вздохнули с облегчением. Требовательный, импульсивный, нетерпеливый и вспыльчивый, полковник был трудным начальником. У майора Эби, вероятно, была лучшая из всех причин желать ухода полковника, настолько велико было давление на него за результаты в Танми. Лично я начал свою командировку с планом игры, который предусматривал умиротворение полковника Вайсингера до его отъезда. Поскольку майор Эби находился под прицелом своего начальника и должен был добиваться результатов в Танми, у меня не было иного выбора, кроме как направить свои усилия на достижение этой цели. Таким образом, моей первоначальной мотивацией было защитить майора Эби от гнева полковника Вайсингера — и тем самым оградить себя от нападок майора Эби. Если для этого нужно было уничтожить вьетконговцев Танми, то так тому и быть.

Накануне отъезда полковника Вайсингера мы с майором Эби пообщались за двумя бокалами джина с тоником и согласились, что полковник, в конце концов, был не таким уж плохим человеком. Мы были рады, что в течение последнего месяца он начал заглядывать к нам в Дыкхюэ в поисках хороших новостей и стимулирующей беседы — часть его вечного поиска ответов на вопросы о природе революции. Позже тем же вечером, в записанном на кассету сообщении домой, я сообщил родителям, что мне было жаль видеть, как полковник Вайсингер уезжает. «Он был самым проницательным человеком, — сообщал я, — непопулярность которого проистекала из того, что он был чрезвычайно требователен. Он заставлял меня выкладываться на одну-две ступени выше того, что я мог бы сделать при более приземленном человеке, в результате чего мне удалось вникнуть в обстановку здесь гораздо быстрее, чем это было бы возможно в противном случае. Без его личной заинтересованности и поддержки с момента своего прибытия я бы добился гораздо меньшего».

*****

Нашим новым начальником стал подполковник (впоследствие полковник) Джеральд Т. Бартлетт, молодой офицер бронетанковых войск, прибытию которого предшествовали слухи о его репутации «твердолобого» человека[25]. Практически во всех армейских подразделениях есть «солдатский телеграф», который обеспечивает войска предварительными сведениями по важным вопросам, и «осведомители» из 43-й группы превзошли самих себя в своей предварительной работе по полковнику Бартлетту. Как мы выяснили, новый начальник был, по разным данным, «пятипроцентником» (то есть, получившим свое нынешнее звание досрочно); первым выпускником на курсах старших советников провинций при Институте подготовки специалистов для службы за рубежом; чрезвычайно «жестким» в том смысле, который придавал этому слову полковник Вайсингер; и джентльменом, который отменит ограничительную политику предыдущего руководителя и разрешит ночные пропуска в Сайгон, чтобы сотрудники группы могли заниматься «личными делами».

Для нового начальника мы провели доклад в Дыкхюэ вскоре после его прибытия. Моим первым впечатлением было то, что во многих отношениях он являл собой противоположность полковника Вайсингера. Если физическое присутствие полковника Вайсингера всегда пугало, то с новым командиром я чувствовал себя комфортно. Он был крупным мужчиной — намного выше шести футов, но подтянутым и молодым. Его темные волосы были подстрижены не слишком стильно, и в них уже начала пробиваться седина. Вспоминая прошлое, не могу точно вспомнить, почему полковник Бартлетт произвел такое положительное впечатление во время той первой встречи, хотя и подозреваю, что это было ощущение, что он, прежде всего, джентльмен. Его отличительной чертой была вежливость и внимание к другим, и у меня сложилось впечатление, что он был человеком, чья внутренняя твердость, несомненно, была грозной, но эту карту ему редко приходилось разыгрывать.

Наше совещание с полковником Бартлеттом прошло гладко. Майор Эби доложил о своих усилиях по оказанию помощи в обучении и модернизации подразделений региональных сил и местного ополчения в Дыкхюэ и кратко описал состояние многих социальных и экономических программ уезда. Далее я представил обзор организации Вьетконга по уездам, который завершился описанием нашего проекта в уезде Танми.

Полковник заинтересовался этим проектом, но его также интересовало и беспокоило состояние вьетнамских усилий программы «Феникс». Я телеграфировал ему о своем негативном отношении к этой программе, включив в свой доклад лишь беглое упоминание о ней, хотя и являлся советником по «Фениксу» в Дыкхюэ. Вскоре мы узнали, что полковник Бартлетт считал усилия «Феникса» важными для успеха общей программы умиротворения. В течение всего своего восемнадцатимесячного пребывания в Хаунгиа он будет прилагать все усилия, чтобы добиться сотрудничества вьетнамцев в реализации программы. Позже, в своем отчете по окончании командировки, он напишет, что ни одна область деятельности не вызывала у него больше беспокойства и разочарования, чем «Феникс».

*****

Пока 43-я группа советников приспосабливалась к новому стилю руководства полковника Бартлетта, наши местные вьетконговцы начали подавать признаки жизни, — после сообщений о том, что враг собирается предпринять шаги, направленные на «укрепление морального духа революционеров», вьетконговцы организовали в Хаунгиа серию атак, что говорило нам о том, что они оправились от набегов 1970 года на их камбоджийские убежища. Одним из вечеров в конце июля, коммунистические подразделения напали на несколько сторожевых постов в Дыкхюэ, захватив один пост в общине Аннинь с помощью предателя из правительственного подразделения. В заранее оговоренное время предатель подал сигнал нападавшим, прикурив сигарету, а затем открыл ворота, чтобы впустить вражеские войска. Застигнутые врасплох во сне, защитники поста потеряли почти 50 процентов личного состава. Многие из запыхавшихся солдат убегали в нижнем белье через периметр из колючей проволоки, призванный не допустить вьетконговцев на территорию поста. Подняв флаг освобождения, и совершив налет на оружейную комнату гарнизона, вьетконговцы повели своих пленников в темноту. Этот инцидент стал для нас мрачным напоминанием о том, какой вред способны нанести политические эмиссары Вьетконга, ведь именно военный пропагандист из «теневого правительства» общины Аннинь завербовал предателя, ответственного за поражение правительственных войск.

По мере приближения лета 1971 года мы неоднократно убеждались, что близость Хаунгиа к Камбодже усложняет все военное планирование. Полковника Бартлетта и его коллег постоянно преследовала суровая реальность, что Вьетконг может усилить провинцию буквально за ночь, просто введя новые подразделения в наш район с той стороны границы. Опасность была особенно велика для общин, расположенных вдоль реки Вамкодонг. Там вражеские подразделения могли войти в общину, напасть на правительственный объект и быстро уйти на западный берег реки.

Полковник Тхань провел то лето в отчаянном поиске правильного сочетания руководства и развертывания своих сил, чтобы справиться с этой угрозой. С помощью полковника Бартлетта, который оказался прирожденным советником, Тхань «сместил и повысил» столько командиров подразделений, что нам, советникам, было трудно уследить за тем, кто и какими подразделениями командует. Если подразделение этого офицера не убивало или не захватывало вьетконговцев, он без предупреждения мог оказаться безработным. Полковник Тхань дипломатом не был и отговорок не любил. Однажды в середине лета один из офицеров, отстраненный от командования, вошел в кабинет начальника штаба Тханя и застрелил несчастного, когда тот сидел за своим письменным столом. Ни у кого не было сомнений в том, что полковник Тхань серьезно настроен на преобразование сил своего ополчения в армию, способную, в случае необходимости, выдержать нападение основных сил северовьетнамских войск.

Тем временем 305-й батальон региональных сил и взвод Зета завершали уничтожение вьетконговцев в общине Танми. Всякий раз, когда они добивались успеха в общине, полковник Тхань вознаграждал их усилия и призывал их к дальнейшим достижениям. Фитя и Чунга, воодушевленных перспективами успеха, стало трудно сдерживать. Вскоре они ездили в общину дважды в день, поскольку прагматичные жители Танми по мере снижения удач Вьетконга становились все более и более общительными. Чунг и Фить больше не возвращались с заданий, обвешанные пропагандистскими знаменами и листовками Вьетконга — наглядными свидетельствами ночных пропагандистских митингов. Страх этих двух человек перед въездом в общину окончательно испарился, и они перестали полагаться на вооруженное сопровождение в каждой поездке.

К середине лета условия в Танми настолько улучшились, что я стал играть с подростками из родной деревни Фитя в волейбол и посещать в качестве гостя католические или вьетнамские праздники в общине. Один памятный день застал меня на празднике под открытым небом в скромном доме Фитя из соломы и грязи, где собралась большая толпа, чтобы отметить сотый день со дня смерти отца Фитя. Это был общинный праздник, на который каждая семья принесла какой-нибудь деликатес, и мы устроили роскошный банкет с уткой, жареным поросенком, сладким рисом и роллами с креветками — все это было запито большим количеством заветного рисового виски Фитя. Это была моя первая встреча с ба си де, коварным местным напитком, который, очевидно, разрушает в мозгу клетки памяти. Все, что я могу вспомнить о том июньском дне, это то, что я хорошо проводил время, пока не проснулся в своей койке в доме советников. Судя по фотографиям, которые сделал сержант Чунг, праздник удался на славу. Вернувшись в Дыкхюэ, Чунг рассказал мне, как мы с ним, пошатываясь, добрались до джипа майора Эби, чтобы вернуться в наше расположение. Майор Эби прибыл слишком поздно, чтобы принять участие в повторяющихся любезных тостах наших хозяев, и поэтому был милосердно избавлен от моей участи. Фить, упрямый и пьяный, настоял на том, чтобы остаться на ночь со своей семьей в деревне.

Целый день спустя — именно столько времени потребовалось, чтобы мой мозг прояснился, — я упрекал себя за свое поведение. Несколькими месяцами ранее даже мысль о том, чтобы войти в Танми без охраны, была немыслимой. Сейчас, потягивая холодный чай в тени широколистных банановых деревьев, которыми изобиловала родная деревня Фитя, было трудно вспоминать о том, что вокруг по-прежнему идет война. Чувствуя опасность такого благодушия, я сделал мысленную пометку еще раз предупредить Фитя о его склонности ослаблять бдительность и напомнил себе, что в любом месте Дыкхюэ не так уж радужно.

В июле через наших информаторов до нас дошли слухи о том, что вьетконговская организация Танми находится в беспорядке. Лишившись своих традиционных базовых районов, большинство оставшихся в живых повстанцев в общине и их партизанские силы безопасности бежали из общины. Согласно местным контактам Фитя, напуганные оставшиеся в живых члены организации Танми прятались в местах базирования вьетконговцев вдоль реки Вамкодонг. По иронии судьбы, они сообщили своим начальникам, что не вернутся в общину без вооруженного сопровождения со стороны основных сил.

Один из партизан Танми сдался правительству. Подросток, вступивший во Вьетконг за несколько месяцев до начала кампании полковника Тханя в общине, пояснил, что по причине разногласий по поводу того, как справиться с новой ситуацией, повстанцы Танми разделились. Одна небольшая фракция, возглавляемая старым революционером по имени Там Тхай, настаивала на том, чтобы следовать директивам партии «держаться ближе к народу». Другая группа, в которую входило большинство оставшихся в общине повстанцев, утверждала, что новые условия требуют тактического отступления. Эти люди утверждали, что жесткое следование приказам партии приведет к полному уничтожению их организации, и именно они бежали из общины. Остальные во главе с непреклонным стариком Там Тхаем укрылись в болотистой местности на западной окраине Танми, чтобы обдумать свое положение.

Охрана Там Тхая состояла из трех партизан во главе с девятнадцатилетним Ньянем. Ньянь был соседом Фитя, когда тот рос, и я знал его как сына, о котором его мать и отец говорили с большой болью. Они были католической семьей и стыдились того, что их порывистый старший сын сбежал вслед за «дядей Фитем», как мальчик его называл. Во время своих воскресных визитов в деревню я часто играл в волейбол с братьями Ньянь. Фить чувствовал вину за свою роль в решении Ньяня следовать за революцией и лелеял надежду вернуть его в семью. Поэтому мы были глубоко встревожены, когда узнали, что он состоял в ядре общинной организации Вьетконга, отказавшегося бежать.

Драма в Танми получила свое дальнейшее развитие после захвата во время ночной засады партии документов повстанцев. Среди трофейных документов оказался отчет о Танми, написанный вьетконговским офицером безопасности, который был направлен в общину для расследования нарушений дисциплины. Отметив, что в общине прекратились эффективные операции, автор заключил, что «против революции работает и несет ответственность за нынешние неудачи предатель Фить». В документе не содержалось никаких конкретных предложений, но они вряд ли были нужны — Фить находился в смертельной опасности. Если он не изменит свои привычки, то наверняка станет жертвой вьетконговского убийцы. Настало время выполнить последнюю фазу нашей операции — переправить Фитя и его семью в относительную безопасность Баочая и найти для него стабильную работу.

Штатное расписание 43-й группы советников не являлось решением нашей проблемы, поскольку было очевидно, что американское присутствие в Хаунгиа скоро уйдет в прошлое. Вьетнамизация в провинции означала почти ежедневное сокращение объема полномочий полковника Бартлетта. Больше всех от антикоммунистической вендетты Фитя выиграл полковник Тхань, и настало время ему выразить свою благодарность. Узнав о наших намерениях, Тхань пообещал, что предпримет шаги, чтобы устроить Фитя на какую-нибудь правительственную работу в Баочай — задача не из легких, учитывая прошлые коммунистические связи Фитя. Заручившись поддержкой руководителя провинции, сержант Чунг и Фить могли начать подыскивать дом в столице провинции.

К тому времени Фить получил строгий приказ ночевать только на территории комплекса советников в Дыкхюэ. Мы с майором Эби пытались убедить его избегать общины Танми, но вьетнамец настаивал на том, что ему необходимо периодически навещать свою жену — к тому времени она была беременна шестым ребенком. По настоянию майора Эби я предупредил Фитя, что он не должен ночевать дома — независимо от того, насколько безопасным это кажется.

Утром 8-го августа мучительный крик майора Эби подтвердил, что наши худшие опасения оправдались.

— Боже мой, они добрались до него! Фить мертв! Они убили Фитя!

Фить был убит накануне вечером, когда спал в своем доме в общине Танми. Сержант Чунг и я были в ужасе от этой новости и ошеломлены тем, как такое могло произойти. Глубоко потрясенный, майор Эби объяснил, что Фить каким-то образом заснул дома, вместо того чтобы отправиться спать на близлежащий правительственный сторожевой пост. Там его и убил во сне вьетконговский убийца. Подробности были еще отрывочными, поскольку сообщение поступило по радио из администрации общины всего несколько минут назад.

Сержант Чунг хотел немедленно отправиться к Фитю. Мы пытались отговорить его, опасаясь, что он может легко попасть в засаду на единственной грунтовой дороге, ведущей к дому. По итогу был достигнут компромисс — Чунг поедет на сторожевой пост и возьмет там вооруженную охрану для короткой прогулки к дому Фитя. Я добровольно вызвался сопровождать Чунга в его печальной миссии, хотя и не чувствовал, что мое присутствие в тот момент может чему-то способствовать. Меня одолевало тошнотворное чувство ответственности за безвременную кончину Фитя, и я боялся навлечь новые неприятности на его соседей. Чунг почувствовал мой дискомфорт и милосердно настоял на том, что будет лучше, чтобы в то утро никто из американцев в деревню не входил. Убийство Фитя стало первым случаем насилия в деревне за последний год, и было невозможно предсказать, как на эту трагедию отреагируют местные жители. Чтобы выразить соболезнования его семье, можно было дождаться похорон.

Поздним вечером Чунг вернулся в Дыкхюэ с подробностями гибели своего бедного товарища. С пепельным лицом, с дрожащим от ярости и горя голосом, сержант описал последние часы его жизни.

После обеда Фить отправился домой, чтобы навестить свою семью. По своему обыкновению, он и несколько его дружков выпили свою обычную порцию рисового виски. Осторожная жена Фитя неоднократно напоминала ему, что скоро стемнеет и ему следует вернуться в Дыкхюэ, чтобы отдохнуть, но упрямый Фить настаивал на том, чтобы остаться, уверяя ее, что он будет спать на сторожевом посту. С наступлением темноты пьяный вьетнамец вышел из дома, чтобы пройти триста метров до поста. Но туда он так и не дошел. Зайдя на минутку к соседям, он заснул прямо на большой бамбуковой кровати, где и пролежал до часа ночи, когда в открытый дом вошло трое вьетконговцев. Их главарь посветил фонариком в лицо Фитю. Когда женщина в доме проснулась и позвала, главарь вьетконговцев резко приказал ей молчать и не двигаться. Затем он трижды выкрикнул имя Фитя, не отводя света с его лица. Обреченный Фить проснулся, хотя, к счастью, он был слишком пьян и не понимал, что происходит. Все было кончено в одну секунду. Одна пуля в лоб, и еще две в грудь — для надежности, а затем несколько сокрушительных ударов прикладом по лицу. Таково было революционное првавосудие вьетконговцев Танми. Выстрелы были заглушены влажным ночным воздухом и даже не были слышны на соседнем сторожевом посту — так утверждали утром его обитатели. Затем лидер вьетконговцев сказал перепуганной женщине, чтобы она забыла о том, что видела, и исчез в темноте. Потрясенная старуха сразу же побежала к дому Фитя и разбудила его вдову. Убитая горем женщина и ее друзья провели остаток ночи в тщетных попытках устранить повреждения на лице Фитя, нанесенные ударами убийцы. К тому времени, когда на место происшествия прибыл сержант Чунг, тело Фитя уже было уложено в сосновый гроб, окрашенный в желтый цвет, а на импровизированном алтаре у его ног горели благовония. Жена Фитя стоически оплакивала свою потерю, все еще находясь в шоке от жестокого обезображивания его тела убийцами — действия, нарушавшего вьетнамское табу. Вся деревня вышла на улицу с выражением сочувствия, предложениями помощи и тарелками с едой. Женщина, в доме которой погиб Фить, тщетно пыталась смыть следы его крови с бамбуковой кровати и циновки и гневно укоряла солдат на сторожевом посту за то, что они позволили убийцам казнить Фитя практически у них под носом.

Чунг поговорил с командиром правительственного взвода, который объяснил, что предыдущим вечером патруль охранения находился на другой стороне деревни и что вьетконговцы вошли и вышли так, как будто они хорошо знали это место. Затем он посетил единственную свидетельницу убийства, которая к этому времени уже достаточно успокоилась, чтобы рассказать о своих впечатлениях. Почему нет, конечно она узнала убийцу Фитя! Это был мальчик Ньянь, которого она знала с тех пор, как он родился в двухстах метрах ниже по тропе. Женщина наблюдала, как юный партизан убил Фитя и изувечил его труп, а затем сделал небольшую паузу, чтобы снять наручные часы своей жертвы. Это были часы «Таймекс», которые майор Эби подарил Фитю в начале года. «Дяде Фитю» они больше не понадобятся.

*****

Через несколько дней после своей смерти Фить нанес последний удар по вьетконговцам. В ответ на последнее сообщение, полученное от сторонников Фитя, полковник Тхань приказал Зету и его людям отправиться на болота, чтобы выследить Там Тхая с его ячейкой стойких партизан. Зет со своими людьми пробрались в кишащие комарами ничейные земли и быстро выбили четырех вьетконговцев из тростникового укрытия. В короткой перестрелке все четверо коммунистов погибли. Среди жертв было два партизана, женщина, занимавшаяся военной пропагандой, и преданный делу старик Там Тхай. Зет сам убил Тхая, когда тот пытался бежать на сампане.

В администрации общины Танми Зет и его люди разложили трупы вьетконговцев на соломенных матах, чтобы их могли увидеть все, у кого возникнет соблазн последовать за коммунистами, и чтобы их могли забрать родственники. Зет стоял возле трупов с мрачным выражением лица — далеко не таким, каким оно было обычно, когда он ликовал после такой победы. Один из победителей объяснил, что Там Тхай приходился ему дядей. Я неуклюже попытался утешить Зета, ведь мы оба знали, что если бы все повернулось иначе, Там Тхай без колебаний убил бы и его. Тем не менее, я был внутренне потрясен той мерзостью, которую увидел в тот день, и был благодарен за то, что моя семья в Штатах защищена от подобных ужасов.

Казнь Фитя заставила меня пересмотреть свои представления о движении Вьетконга. Организация в Танми была сильно подорвана, но ей все же удалось выполнить приказ своего начальства и ликвидировать Фитя — несмотря на то, что его деревня была относительно удалена от их укрытий на болотах и населена не симпатизирующими им крестьянами-католиками. Одна ячейка решительно настроенных партизан превратила все усилия правительства по обеспечению безопасности населения в посмешище. Когда я в следующий раз посетил деревню Фитя, я почувствовал явный холод в отношении людей ко мне. Они как будто говорили: «Мы доверяли вам, чтобы вы держали войну подальше от наших домов, а вы нас подвели. Если вы не можете положить конец террору Вьетконга, то хотя бы держитесь подальше от нас, чтобы обе стороны оставили нас в покое».

Только после трагедии, связанной с гибелью Фитя, я начал задумываться о том, насколько важны наши усилия в Дыкхюэ. Изначально я рассматривал Танми как проблему, которую нужно было решить, чтобы задобрить полковника Вайсингера. Позже я продолжал рассматривать этот проект как работу, которую необходимо выполнить, но при этом писал домой, что надеюсь на «рождественский спад», который доставит меня домой к праздникам. Я все еще оставался «голубем», который с самого начала не хотел ехать во Вьетнам. После смерти Фитя я стал меньше смотреть на календарь и больше думать о своей работе. Исчезла моя озабоченность рождественскими праздниками. Почему-то возвращение домой уже не казалось таким важным.

То, что произошло со мной, происходило со многими американскими советниками до меня. По мере того как проходили месяцы тесного и непрерывного контакта с вьетнамцами, советник постоянно погружался в атмосферу ежедневной физической опасности, общих трудностей и повторяющегося воздействия событий, насыщенных эмоциями. Со временем многие из нас обнаружили в себе непреодолимую склонность отождествлять себя с нашими коллегами. Мы даже стали воспринимать их уезды и общины как свои собственные и возмущаться вьетконговскими интервентами так же, как если бы они проникали в парки наших родных городов и угрожали нашим собственным женам и детям, а не крестьянам-рисоводам в стране, находящейся за тысячи миль от дома. Этот процесс был очень тонким — я понял, что он идет, только после того, как все уже достигло своего логического завершения, и я добровольно согласился остаться в Дыкхюэ, а не возвращаться в Штаты. В апреле я написал родителям, что «…пока не вижу здесь ничего, что заставило бы меня призвать президента Никсона сделать что-либо, кроме как уйти из этой страны и позволить исходу событий — каким бы он ни был — состояться. Если южновьетнамцы достаточно сильно хотят демократии, хорошо. Если нет, то так тому и быть». К сентябрю я все еще не забывал о рождественском спаде, но уже начал по-другому писать о том, чему был свидетелем в Дыкхюэ — о том, что было легко воспринято дома.

Даже в этой командировке, сколько бы печали и трагедии я ни увидел, я все равно смог познакомиться с другим народом, пообщаться с ним на его языке и узнать немного больше о том, как сильно похожи все люди, несмотря на то, что говорят внешность или социологи. Вьетнамские мужчины любят грязные шутки, семнадцатилетние вьетнамские девочки флиртуют, дети влюбляются во взрослых, а супружеские пары спорят из-за денег. Эти люди, как и мы с вами, борются с инфляцией, ворчат по поводу высоких налогов и громко осуждают своих политиков. И так далее и тому подобное. На самом деле, это еще один этап образования — жить среди такой нищеты и трагедии, которая окружает меня здесь, видеть, как мало нужно, чтобы сделать кого-то счастливым или удобным. Мне бы только хотелось, чтобы вы сами смогли убедиться в этом.

Я отправился во Вьетнам, чтобы выполнить долг перед вооруженными силами — наступила моя очередь. Но к концу 1971 года я оказался неумолимо втянут в борьбу, охватившую общины Дыкхюэ, и служил во Вьетнаме, чтобы выполнить долг иного рода. Убийство Фитя, несомненно, стало поворотным событием в моем обращении, но за этим стояло нечто бóльшее. Меня все больше и больше тяготило неизбежное чувство, что все жертвы, свидетелем которых я был, явились результатом обещания нашей страны быть рядом с южновьетнамцами в их сопротивлении северовьетнамскому коммунизму. Без нашей помощи южновьетнамцы не смогли бы противостоять военному давлению со стороны своих северных родственников, поддерживаемых СССР и Китаем. Мы вступили в войну в 1965 году с обязательством, что не позволим поглотить Южный Вьетнам под дулами северовьетнамского оружия. Трудности и страдания последовавшей войны требовали от нас, чтобы мы не передумали на позднем этапе. Я понял, что реальный опыт войны глубоко отличается от философских рассуждений о ней в учебной аудитории.

После смерти Фитя война в Хаунгиа резко обострилась. Почти каждую ночь в наши деревни стали входить свежие отряды вьетконговцев, чтобы поддержать усилия своих сборщиков налогов по сбору риса. Началась «рисовая война», борьба за долю урожая. Однажды вечером целая северовьетнамская рота собрала жителей одной из деревень на школьном дворе всего в четырехстах метрах от правительственного поста. В то время как одетые в хаки северовьетнамские войска выстроились во внушительный строй, их политический офицер напомнил жителям деревни, что, несмотря на близость подразделения правительственных войск, оно не смогло защитить их. Посыл был ясен. Правительственные войска бессильны остановить нас, и народ должен поддержать революцию.

В общине Танми вьетконговцы назначили нового секретаря общины и возложили на него ответственность за восстановление местной организации. Для выполнения задач по обеспечению безопасности, которые обычно выполняли местные деревенские партизаны, новому человеку придали отряд северовьетнамских солдат — мера, которая подчеркивала глубину проблемы революции в Танми. Новый сельский секретарь не был уроженцем общины, и использование здесь войск северян неизбежно привело бы к отчуждению людей. Тем не менее, я получил еще один наглядный урок об упорстве вьетконговцев. Коммунисты рассматривали наши победы в Танми как временную неудачу — два шага вперед, один шаг назад. Ущерб, нанесенный Фитем, можно и нужно было восстановить — независимо от того, какие для этого потребовались бы шаги. Отдельные вьетконговцы могут быть склонны уходить в джунгли и сдаваться перед лицом трудностей, но не сама революция. Крестьяне провинции Хаунгиа будут освобождены — независимо от того, хотят они этого или нет.