Выслеживая Вьет-конг Личные воспоминания участника программы «Феникс»

I

Образцовая революционная община

Чем ближе чартерный борт компании «Уорлд Эйруэйз» подлетал к Вьетнаму, тем тише становились две сотни солдатам на борту. К авиабазе Таншонныт в Сайгоне мы подошли в 5.00 утра, и пока скользили вниз, горизонт спорадически освещался осветительными ракетами. Подрулив к зоне прилета, мы увидели, что вся база затемнена. Свечение от выхлопных струй «Фантомов» F-4 в бетонных укреплениях напомнило мне о том, о чем не нужно было напоминать — мы находились в зоне боевых действий. Мой желудок понял это раньше меня, и когда пассажиры высадились в тропическую жару и проследовали по указаниям военных полицейских в ангар для оформления документов, я чувствовал себя паршиво.

Три дня в Сайгоне убедили меня в том, что я не хочу получать там назначение. Город был грязным, переполненным, суматошным и набит мошенниками всех мастей. Назовите любое отрицательное дополнение, — и к Сайгону начала 1971 года оно подойдет. Даже граффити на стенах уборной в терминале для прилетов не могли приглушить мой энтузиазм по поводу того, что я хочу убраться из этого города — и чем скорее, тем лучше.

Флаг Вьетнама хорошо продуман.

Там, где они не красные, они желтые[7].

Если бы добрый Господь захотел, чтобы я приехал в эту вонючую страну и целый год ходил по болотам, он дал бы мне обвислую зеленую кожу.

[Дописано ниже сразу под этой строкой:]

Не волнуйся. Через год у тебя будет обвислая зеленая кожа!

Чтобы получить хорошее задание, если таковое действительно было во Вьетнаме, у меня был выработан план игры. Мой друг только что вернулся из командировки в Фуоктуи, прибрежную провинцию к юго-востоку от Сайгона, наиболее известную своим курортным городом Вунгтау. Тамошнюю службу он описывал в самых лучших выражениях: серебристые пляжи, гигантские омары и не слишком много вьетконговцев. В провинции даже находился контингент веселых австралийцев, и мой друг рассказывал невероятные истории об их невоенных подвигах. По плану я должен был пойти к офицерам в штаб, пробормотать несколько слов по-вьетнамски, — и Вунгтау, вот он я.

Но из этого ничего не вышло. Сержант-кадровик в отделе кадровых назначений просто рассмеялся, объяснив, что провинция Фуоктуи не вместит всех людей, которые добровольно вызвались отправиться туда на защиту демократии. Лучшее, что мне удалось сделать, — это выбить приказ о направлении меня в 3-й военный округ, в окрестности Сайгона. На следующее утро я должен был явиться в город Бьенхоа, расположенный в нескольких милях к северу от столицы, на собеседование с полковником, который должен был решить, куда меня направят.

Полковник оказался офицером, отвечавшим в 3-м округе за программу «Феникс» — это было кодовое название операции против теневого правительства Вьетконга. Собеседование длилось всего несколько минут. Полковник сообщил мне, что, поскольку я так хорошо учился в языковой школе, то провинция Хаунгиа станет для меня идеальным местом службы. Старший военный советник в этой провинции, полковник Джек Вайсингер был «крепким орешком», прослужившим там уже почти два года. Полковник объяснил, что Вайсингеру «нужны хорошие люди», поэтому мне необходимо вылететь в Хаунгиа следующим утром ежедневным плановым почтовым «бортом».

В тот последний вечер в Бьенхоа я отправился в клуб и сидел за барной стойкой, потягивая «Будвайзер» в тщетной попытке скрыть свое беспокойство относительно того, что ждет меня впереди. Я уже понял, что означает фраза «Вайсингеру нужны хорошие люди». Хаунгиа — это вам не Фуоктуи. Мне было страшно, и вьетнамцы и американцы в клубе меня не утешали. Мои соплеменники, когда я сообщал им, что отправляюсь в Хаунгиа, понимающе кивали. Казалось, эта провинция славилась двумя вещами — полковником Джеком Вайсингером и вьетконговцами. Вопрос о том, кого боялись в провинции больше — полковника или вьетконговцев — оставался открытым.

Я попробовал свой школьный вьетнамский на девушках, работавших в баре. Было интересно наблюдать за их удивленной реакцией, когда американец заговаривал на их языке. Их первоначальная реакция всегда была одинаковой: они задавали ряд вопросов, которые американцу казались любопытными:

Сколько вам лет, капитан?

Есть ли у вас жена, капитан?

Сколько у вас детей, капитан?

Сколько вы весите, капитан?

Куда вы едете, капитан?

И когда на этот последний вопрос я отвечал «Хаунгиа», ответ был зловещим.

— О Боже, дайви[8]!

— Хаунгиа! Beaucoup VC[9], дайви!

Ту ночь я провел на пересылке, наблюдая за периодическими вспышками и потоками трассеров, которые вспыхивали на горизонте по периметру базы. Я слышал «стук» стрелявшей артиллерии и думал, не атакуют ли саму базу. Позже я узнал, что артиллеристы выполняли обычные задачи «Эйч-н-Ай» по предполагаемым объектам противника[10]. Осветительные ракеты и трассеры, которые я видел, тоже были обычным делом — войска периодически открывали огонь, чтобы проверить свое оружие и дать противнику понять, что они не спят. К сожалению, обо всем этом в Бьенхоа никто мне не рассказал, поэтому спал я с винтовкой М-16, неудобно перекинутой через одну руку.

В провинцию я вылетел на самолете «Портер» швейцарской постройки, который был известен своими возможностями осуществлять короткий взлет и посадку. Во время короткого полета мне удалось впервые увидеть Вьетнам с воздуха, и я до сих пор помню свое чистое изумление от пышной красоты сельской местности. Находясь под влиянием образов Вьетнама, нарисованных другими для американского народа, я был не готов к тропической красоте, раскинувшейся внизу. А как же печально известные операции по дефолиации? Где находились «районы свободного ведения огня», о которых я читал? Разве наша артиллерия не уничтожила огромные участки сельской местности? Наконец, вокруг треугольного земляного форта где-то к западу от Бьенхоа виднелось море кратеров. И все же то, что я увидел (и чего не увидел) во время этого полета, включило в моей голове крошечную лампочку предостережения, и я предупредил себя, что нужно быть осторожным с предвзятыми мнениями и обобщениями.

Мои размышления о сельской красоте Вьетнама резко оборвались, когда летчик продемонстрировал трюки своего самолета. С высоты пяти тысяч футов прямо над взлетно-посадочной полосой Хаунга он ушел в штопор, и посадка превратилась в захватывающее дух зрелище, которое заставило меня поверить в себя. Самолет остановился почти мгновенно. Летчик крикнул мне, чтобы я выходил, и рядовой солдат почтовой службы выбросил груз на взлетно-посадочную полосу. Вся операция заняла меньше минуты. Я только успел подумать, что меня бросят одного на крошечной взлетной полосе, как у хвоста самолета появился джип, и через несколько секунд я уже ехал в штаб 43-й группы советников. Серебристый самолет поднялся в воздух через тридцать секунд, а водитель джипа, первый сержант Вилли Тейт, представился и весьма нелестно отозвался о пугливых гражданских летчиках.

Столица провинции, город Баочай, состояла из единственной асфальтированной главной улицы, которая была заполнена крестьянами, направлявшимися на оживленный центральный рынок и обратно. По обеим сторонам улицы располагались небольшие магазинчики, а жители города ходили по середине, не обращая внимания на вторжение мотоциклов и трехколесных «Ламбретт»[11], сновавших туда-сюда. По улицам свободно разгуливали куры, утки, собаки и даже свиньи, а Тейт маневрировал вокруг запряженных волами крестьянских телег, проталкивая джип сквозь хаос, нетерпеливо сигналя. Город Баочай был грязным, многолюдным и маленьким. Если это была столица провинции, то как тогда выглядел уездный город[12]?

Поездка через Баочай с Тейтом за рулем заняла всего пару минут. У меня бы это заняло времени раза в три больше. Мы въехали в обнесенный стеной комплекс зданий, где размещалась группа советников, и сержант сообщил мне, что я останусь здесь на одну или две ночи, прежде чем отправиться дальше, в один из четырех уездов провинции Хаунгиа.

В канцелярии группы я узнал самое худшее. В то утро там проходила панихида по двум военнослужащим, погибшим в засаде в начале недели. Эти несчастные служили в Кути, одном из четырех уездов провинции. Когда правительственный сторожевой пост в их районе подвергся нападению вьетконговцев, оба советника прыгнули в свой джип и последовали за своими вьетнамскими коллегами к месту событий. До него они так и не добрались. На их наспех сформированную (и плохо продуманную) группу быстрого реагирования вьетконговцы устроили засаду, и оба советника погибли, когда в их джип влетела противотанковая граната.

Позже в этот день я встретился с майором Диком Калпом, офицером разведки, который руководил программой «Феникс» в Хаунгиа с американской стороны. Майор объяснил особенности программы в провинции. Задачу, пояснил он, было довольно легко определить — убить или захватить агентов Вьетконга, — но заставить реализовывать ее самих вьетнамцев было, похоже, невозможно. Наша работа в качестве советников программы «Феникс» заключалась в оказании помощи вьетнамским разведывательным службам (нашим коллегам) в выявлении членов т. н. «инфраструктуры Вьетконга» (ИВК)[13] и в планировании операций по их «нейтрализации». Нейтрализовать — это эвфемизм, который на самом деле означал убить, захватить или убедить сдаться.

Калп явно был разочарованным человеком, — разочарованным потому, что он верил в обоснованность концепции «Феникса», но не смог заставить вьетнамцев сотрудничать в ее реализации. Из его высказываний я понял, что полковник Вайсингер представляет собой проблему, хотя он тактично избегал обсуждать детали своих отношений с ним. Другие сотрудники группы предупредили меня, что быть советником по программе «Феникс» в 43-й группе — дело рискованное, и что риски больше связаны с полковником Вайсингером, чем с вьетконговцами.

Два дня спустя я все еще находился в Баочае, а неуловимого полковника Вайсингера так и не встретил. Офицер-кадровик группы сообщил мне, что я отправлюсь либо в уезд Дыкхюэ, либо в уезд Дыкхоа, но начальник еще не решил, куда именно. Капитан, который возвращался в Штаты, предупредил меня, что Вайсингер упрям, беспощаден с подчиненными и не любит офицеров военной разведки. Он также сказал мне, что скоро, вероятно, мне предстоит «аудиенция» у полковника, и если я буду умницей, то во время первой встречи буду держать рот на замке, а уши открытыми.

К этому времени я убедился, что Баочай мне нравится не больше, чем Сайгон, и начал приходить к выводу, что проблема заключается в самом Вьетнаме. Моральный дух среди американцев из 43-й группы советников был низким, отчасти из-за стиля руководства полковника Вайсингера, а отчасти потому, что большинство сотрудников, казалось, ненавидели быть советниками вьетнамцев. Мой сосед по койке признался мне, что полковник Вайсингер совсем недавно пропесочил одного из своих штабных офицеров во время утреннего совещания. Выволочка произошла на глазах у большинства сотрудников и все еще обсуждалась несколько дней спустя. Главной темой для спекуляций среди людей группы, похоже, был вопрос о том, продлит ли полковник срок своей командировки или уедет в мае, как и было запланировано. Хотя с самим полковником я еще не был знаком, но уже надеялся, что продлевать пребывание здесь он не будет.

Наконец, после обеда на второй день настал мой звездный час. Полковник Вайсингер сидел на каменной скамье под банановым деревом, когда я выходил из столовой, и, заметив меня, окликнул по имени. Подойдя к скамейке, я доложился, отдав честь. Эту беседу я помню так, как будто это было вчера.

Полковник пригласил меня сесть рядом с ним на скамейку. Высокий, светловолосый офицер носил знаки различия полевой артиллерии, и когда он заговорил, его пронзительные глаза внимательно меня изучали. Полковник Вайсингер чрезвычайно внятно излагал свои мысли и, как я быстро понял, по характеру был столь же прямолинейным. После того как мы вкратце обсудили мою биографию, он спросил меня, считаю ли я себя достаточно квалифицированным, чтобы взять на себя задачу по выслеживанию агентов, диверсантов и партизан Вьетконга.

Я ответил, что долго думал над этим вопросом с тех пор, как узнал, что мне предстоит стать уездным офицером-советником программы «Феникс». Положительным моментом является то, что мой опыт работы в Западном Берлине и недавнее обучение в Штатах позволит мне быстро научиться тому, что мне необходимо знать для эффективной работы. Я также добавил, что мое знание вьетнамского языка поможет мне, но не уверен, что смогу убедительно посоветовать вьетнамцам, как вести войну, которую они ведут уже много лет.

Реакция полковника подсказала мне, что я сказал что-то не то.

— Позвольте мне остановить вас прямо здесь, — прервал он. — Не совершайте ошибку, настраиваясь негативно.

В течение следующих десяти минут полковник Вайсингер в словах, которые не оставляли сомнений в его преданности делу, отдавал мне маршевые приказы. Я должен был отправиться в уезд Дыкхюэ, где срочно требовался человек для выполнения важной работы. Этот уезд был заражен вьетконговцами, хотя вьетнамцы этого и не признавали. Проблема заключалась в руководителе уезда Дыкхюэ, армейском майоре по имени Нгием. Полковник Вайсингер объяснил, что Нгием «не ведет агрессивную войну», и, как следствие, вьетконговцы в Дыкхюэ «процветают». Я не должен был тратить время на то, чтобы беспокоиться о своей квалификации, — «просто участвуйте, и чем скорее, тем лучше». Мой предшественник, американский лейтенант японского происхождения, в Дыкхюэ «зря провел свой срок», пытаясь заставить вьетнамский отдел «Феникса» составлять правильные документы. Слово «Феникс» полковник произнес как ругательство. Я не должен повторять эту ошибку и тратить свое время на бумажную работу. Я должен был, повторил полковник, «полностью вникнуть» в обстановку с противником в Дыкхюэ. Вьетконгу в этом районе слишком долго позволяли действовать беспрепятственно, теперь настало время разоблачить и уничтожить их повстанческий аппарат. Полковник Вайсингер завершил беседу следующим зловещим замечанием:

— Честно говоря, Херрингтон, я не слишком впечатлен офицерами военной разведки, которые работали на меня до сих пор. Но вы, похоже, другой. Ради вашего же блага надеюсь на это.

Полковнику потребовалось всего несколько минут, чтобы возложить на меня ответственность за обстановку в Дыкхюэ. Он не оставил сомнений в том, что положение дел в уезде его беспокоит и что он ожидает результатов. Позже в тот же день я узнал от майора Калпа, что южновьетнамцы недавно затрофеили вьетконговский документ, в котором коммунисты восхваляли одну из общин Дыкхюэ, Танми, как «образцовую революционную общину». Этот документ настолько возмутил полковника Вайсингера, что он заявил майору Клиффу Эби, старшему военному советнику уезда Дыкхюэ, что не намерен терпеть ничего подобного. В провинции полковника Джека Вайсингера не будет никаких «образцовых революционных общин».

Чем больше я размышлял о том, что полковник Вайсингер настаивал на том, чтобы я не беспокоился о своей квалификации для консультирования вьетнамцев, тем больше это меня беспокоило. Между строк его наставлений читалось четкое послание: если вы не можете заставить вьетнамцев в Дыкхюэ искоренить повстанцев, то сделайте это сами. И не тратьте зря время.

В течение оставшегося последнего дня в Баочае я искал различных людей в штабе группы, с которыми мне предстояло работать. Вскоре я узнал, что они завидовали группе в Дыкхюэ за ее старую французскую виллу с видом на реку Вамкодонг (Восточную); вид оттуда был безмятежным и прекрасным, а местоположение находилось на безопасном расстоянии от полковника. Несмотря на замечания полковника Вайсингера о лейтенанте Фурумото, моем предшественнике, несколько офицеров сказали мне, что вьетнамцы, язык которых он выучил, «его боготворили»: Фурумото был «прямо как один из них», что давало ему как советнику заметное преимущество.

В Дыкхюэ я отправился с майором Эби, приехавшим в Баочай, чтобы забрать почту. Любопытно, что майор был вооружен только пистолетом.45-го калибра, а в центр провинции он приехал на своем джипе в сопровождении лишь небольшой немецкой овчарки. Дорога в Дыкхюэ вела нас через рисовые поля, мимо длинного канала и через несколько общин, жавшихся в кучу у основных перекрестков. Майор Эби, пока вел машину, показывал мне на достопримечательности, а я нервно сжимал в руках свою М-16. Мне говорили, что предшественник майора был эвакуирован в Штаты после ранения, полученного в засаде у Танми, и поэтому, пока мы ехали по «образцовой революционной общине», я был начеку.

Но чем дальше мы ехали, тем чаще на лицах местных жителей встречались приветствия и улыбки. Их оживленная реакция при виде двух американцев и их собаки в джипе была не такой, как я ожидал. Когда мы медленно проезжали через последнюю деревню перед уездным штабом, веселый майор Эби даже остановил джип, чтобы подобрать нескольких ухмыляющихся южновьетнамцев для бесплатной поездки. Возбужденные дети бежали рядом с нами, крича: «Ми! Ми!» («Американцы! Американцы!»). К тому времени, когда мы прибыли в Дыкхюэ, я уже почти забыл о своей М-16 и вьетконговцах.

Штаб уезда и дом нашей группы советников располагались в здании большого сахарного завода. Наша группа из примерно десяти американцев жила в небольшом комплексе, примыкавшем к дому главы уезда, расположенном на восточном берегу реки. Я стал понимать, почему люди в Баочае завидовали нам. Ширина реки Вамкодонг составляла около двухсот ярдов, а на противоположном берегу, в кокосовой роще, располагалась живописная деревушка с соломенными хижинами. Но за рекой, на небольшом удалении, находился печально известный «Клюв попугая», — участок камбоджийской территории, который во время войны долгое время использовался коммунистами в качестве убежища. В 1968 году, перед Тетским наступлением, в «Клюве попугая» сосредоточились многочисленные крупные подразделения Вьетконга, которые потом незамеченными прошли через Дыкхюэ, чтобы напасть на Сайгон.

В уезде проживало двадцать девять тысяч человек, и все, кроме небольшой горстки, жили на нашей стороне реки. Земли за рекой представляли собой безлюдную ничейную землю, давно покинутую вьетконговцами. В центре этой пустой территории находилась сторожевая застава 83-го пограничного батальона рейнджеров. Застава была одной из многих отдаленных пограничных постов, оставшихся с тех времен, когда было много американских вертолетов, и было возможным снабжение по воздуху. Группа советников в Дыкхюэ мало что знала о работе рейнджеров, поскольку они не находились под контролем нашего уезда.

Во время вводного инструктажа о нашей роли в качестве советников, майор Эби нарисовал сложную картину американского участия практически во всех делах в Дыкхюэ. В нашу небольшую группу входил даже офицер по военно-гражданским вопросам, молодой лейтенант, который координировал американскую помощь в программе саморазвития вьетнамских общин и деревень. В уезде также находилось три группы MAT (советников по боевой подготовке)[14], которые работали с региональными силами[15] и отрядами народного ополчения[16]. Майор Эби также нес прямую ответственность за консультирование руководителя уезда по всем военным, экономическим и социальным вопросам. Наконец, майор должен был следить за военной и политической обстановкой в уезде, включая усилия Южного Вьетнама по борьбе с коммунистическими подрывными действиями. Нет необходимости говорить о том, что его отчетность была очень объемной.

Именно эта последняя задача вызывала у майора беспокойство. Непосредственной проблемой была «образцовая революционная община» уезда Дыкхюэ — Танми, ставшая для полковника Вайсингера личным барометром для оценки работы майора Эби в качестве старшего военного советника уезда. Майор рассказал мне, что полковник Вайсингер недавно посетил Дыкхюэ. За закрытыми дверями кабинета майора он довел до сведения моего нового начальника, что Эби должен сделать что-то, чтобы изменить ситуацию в общине Танми, в противном случае… Затем Вайсингер приказал майору начать ночевать на сторожевом посту в центре Танми, чтобы показать своим коллегам нашу глубокую озабоченность присутствием вьетконговцев в общине. Полковник, очевидно, предполагал, что майор Нгием заметит новое место ночлега майора Эби и присоединится к нему в Танми. А это, в свою очередь, заставит командира неэффективного подразделения местного ополчения в общине активизировать действия своего подразделения против вьетконговцев.

Сам майор Эби скептически относился к возможности ночевать в Танми, но он послушно прихватил армейскую раскладушку на сторожевой пост Баоконг, расположенный в самом центре общины и провел там несколько ночей, тщетно ожидая, что майор Нгием поймет намек и присоединится к нему. К тому времени, когда я прибыл в Дыкхюэ, майор с отвращением забирал свои спальные принадлежности. Эта уловка ничего не дала, и человек, который проводил для меня вводный инструктаж в Дыкхюэ, был разочарованным офицером.

Будучи советником, майор Эби лично мало что мог сделать для исправления плохой работы сил Дыкхюэ против вьетконговцев. Руководитель уезда в пределах своей территории был всемогущ, и только он мог предпринять любые шаги, необходимые для исправления ситуации. К несчастью для майора Эби, его коллега, очевидно, не хотел или не мог разрешить эту проблему. Хуже того, становилось все более очевидным, что хороший уездный начальник даже не признавал существования проблемы. Майор Эби сообщил мне, что в Дыкхюэ есть множество неотложных вопросов, требующих его внимания, но он ничего не может с ними поделать, пока полковник Вайсингер остается одержимым одной только общиной Танми. Единственным выходом из этой дилеммы было бы добиться в общине какого-то драматического успеха. Это убедило бы полковника Вайсингера в том, что советническая группа в Дыкхюэ выполняет свою работу, что ослабило бы давление на майора Эби. Майор не скрывал, что рассчитывает на меня, чтобы я помог ему выйти из проблемы, связанной с Танми.

В тот вечер я присутствовал на прощальном ужине лейтенанта Фурумото. Ужин проходил в доме начальника полиции и стал экзотическим приключением в мир вьетнамской кухни. Пиршество украсили угорь с карри, утка на барбекю и яичные рулетики с креветками, и все это запивалось высокими бокалами французского коньяка и содовой — или бутылками знаменитого вьетнамского пива «33» для тех, кто предпочитал его. Поначалу я был ошеломлен тремя собаками под столом, но вскоре привык к местному обычаю бросать кости и прочий мусор на пол у своих ног, где они становились призом для самого быстрого и клыкастого. Наши хозяева произносили вежливые тосты, чтобы поблагодарить уезжающего лейтенанта за все, что он сделал для Дыкхюэ во время своей командировки. Может быть, они и не «боготворили» Фурумото, но было похоже, что вьетнамцам он очень нравился. Пойти по его стопам будет трудно.

Перед отъездом лейтенанта в конце той же недели он взял меня с собой на экскурсию по общинам Дыкхюэ. Мы встретились с четырьмя старостами и получили информацию о положении противника в каждой деревне. По словам Фурумото, самой опасной общиной в Дыкхюэ была Аннинь, и он посоветовал мне не ездить туда по шоссе № 7 ни днем, ни ночью.

Меня больше интересовала Танми, и я с удивлением узнал, что Фурумото считает вьетконговцев там слабее, — вопреки мнению полковника Вайсингера, которое я от него слышал. Лейтенант объяснил, что в революционном комитете общины была лишь горстка ярых вьетконговцев, которых защищал отряд партизан — всего около десяти человек. Он считал, что в своих донесения начальству вьетконговцы обычно преувеличивают, и что эти преувеличенные сведения о революционной деятельности в Танми и привели к награждению ее званием «образцовой революционной общины».

В администрации общины я встретился с местным старостой и его старшим офицером национальной полиции. Читая аккуратно подготовленный доклад о повстанческой организации общины, оба эти человека улыбались. Их представление об угрозе Вьетконга в Танми соответствовало представлению лейтенанта Фурумото. Они утверждали, что вьетконговцы слабы как никогда и бóльшую часть времени проводят, прячась в болотах. Это и являлось истинной причиной того, что за последний год их было убито так мало, и почему правительственные войска в общине редко сталкивались с вьетконговцами. К истории об «образцовой революционной общине» оба отнеслись с насмешкой.

Позже на той же неделе я встретился с лейтенантом Бонгом, уездным офицером по разведке. Бонг отвечал за отслеживание как военных сил Вьетконга, так и сети агентов, которую мы называли «теневым правительством». В этом последнем качестве он разделял ответственность с полицейским, который управлял отделом «Феникса». Лейтенант Бонг согласился с мнением, что вьетконговцы в Дыкхюэ являются слабой и неорганизованной силой, и объяснил, что такое состояние стало следствием совместных американо-южновьетнамских рейдов на убежища коммунистов в соседней Камбодже летом 1970 года. Эти рейды нанесли ущерб вьетконговцам, действовавшим в провинции Хаунгиа, поскольку камбоджийские базы были источником значительной части их поддержки. Бонг также считал, что операции ополченцев Дыкхюэ вынудили вьетконговцев проводить бóльшую часть времени, скрываясь в Камбодже. Эти ополченцы были полностью вооружены винтовками М-16 и гранатометами М-79, и поэтому они были слишком сильны для вьетконговцев, чтобы те вступали с ними в бой.

Оптимистичную оценку лейтенанта Бонга поддержал и майор Нгием. Представительный человек, свободно говорящий на французском и английском языках, Нгием сообщил мне, что, по его мнению, в уезде Дыкхюэ находится «около взвода» (от тридцати до сорока человек) вьетконговцев. Таким образом, враг был способен устраивать небольшие засады и вести беспокоящие действия, но больше не представлял серьезной проблемы в плане безопасности для фермеров, выращивающих здесь рис. Майор Нгием признался мне, что его гораздо больше волнует развитие экономики своего уезда, его школ и программ социального обеспечения. Вьетконг, заключил он с улыбкой, был «под контролем». Майор добавил, что подготовка уездных сил ополчения остается важным приоритетом, поскольку всегда существует вероятность того, что вьетконговцы могут усилиться в будущем. Что касается политических взглядов «его людей», майор признался, что в каждой общине есть «несколько семей», которые симпатизируют Вьетконгу и поддерживают его, но настаивал, что 95 процентов из двадцати девяти тысяч жителей Дыкхюэ на стороне правительства.

Таким образом, к концу первой недели пребывания в Дыкхюэ я окончательно запутался. Кроме инстинкта полковника Вайсингера и единственного документа Вьетконга, восхваляющего общину Танми, казалось, было очень мало доказательств, подтверждающих вывод о том, что уезд кишит вьетконговцами. Правда, провинция Хаунгиа традиционно являлась очагом революции, но не могло ли быть так, что полковник Вайсингер путает прошлые события с нынешними реалиями? В конце концов, в Дыкхюэ уже почти двенадцать месяцев не происходило крупных военных столкновений. Майор Эби ездил почти по всему уезду в сопровождении только своей собаки, а последний раз уездный штаб подвергался вражескому обстрелу в июле 1969 года, почти восемнадцать месяцев назад. Вьетнамские чиновники в Дыкхюэ, казалось, были убеждены, что умиротворение идет прекрасно, и отвергали мнение о том, что община Танми является революционным оплотом.

Но несмотря на все доказательства обратного, меня не покидало тревожное чувство, что я оказался в самом центре чего-то, — и этим чем-то была община Танми. Будучи новичком в уезде, у меня недоставало знаний, чтобы подтвердить свои подозрения, но я уже обратил внимание, что практически все уездные, общинные и деревенские чиновники в Дыкхюэ ночевали либо на армейских постах, либо в администрации уезда. Во время своего посещения руководства общины я встретил нескольких старост деревень Танми; и все они занимались своими деревенскими делами вдали от тех деревень, которые они представляли. Чем больше я получал улыбающиеся заверения вьетнамцев о том, что местные вьетконговцы в Дыкхюэ разбиты и деморализованы, тем больше беспокойства и подозрений у меня возникало. Не могло ли быть так, что вьетнамцы пытались заманить меня годовое путешествие, состоявшее только из жареной утки и жареного угря — и при этом никаких волнений?

После двух недель пребывания в Дыкхюэ я получил приказ пройти недельные курсы военных советников программы «Феникс» в Вунгтау. Перед отъездом я провел несколько дней в отделе «Феникса», пытаясь самостоятельно изучить сложную систему карточек и досье, относительно которых полковник Вайсингер предупредил меня, что лейтенант Фурумото попросту зря растратил свою командировку. Моим помощником стал сержант Эдди Шелтон, который находился в Дыкхюэ уже несколько месяцев. Он провел меня через впечатляющий лабиринт цветных карточек и папок, которые составляли т. н. «целевые папки» (или формуляры) на выявленных вьетконговских политиков. Насколько я мог судить, операция «Феникс» в Дыкхюэ заслужила бы за свою бумажную работу высокие оценки, но к сожалению, как язвительно заметил сержант Шелтон, эти впечатляющие досье еще не привели к проведению ни одного специального мероприятия против хотя бы одного вьетконговского агента. Единственные члены так называемого теневого правительства, которые были убиты или захвачены в плен в Дыкхюэ в 1970 году, стали жертвами обычных армейских операций. Шелтон, яркий молодой чернокожий сержант со значительным опытом работы в разведке, охарактеризовал программу «Феникс» в Дыкхюэ следующим образом: «Они просто делают все, чтобы угодить американцам, сэр».

Номинальным руководителем отдела «Феникса» был офицер полиции по имени Фунг. Во время моего первого визита в его контору он с гордостью демонстрировал результаты недавней проверки своей работы. Инспекторы Сайгонского управления программы поставили отделу «Феникс» в Дыкхюэ удовлетворительные оценки по всем показателям. После этого я начинал понимать, почему полковник Вайсингер так цинично относился к «Фениксу». Перед посадкой в вертолет на Вунгтау я сказал майору Эби, что уверен, что мое время на курсах будет проведено с пользой. Программа «Феникс» в Дыкхюэ была «хромой уткой», и я надеялся вернуться из Вунгтау с лекарством, которое позволит ее оживить.

*****

Пока вертолет «Хьюи» кружил над высоким мысом, с которого открывался вид на пляжи Вунгтау, меня охватило чувство сожаления. Неудивительно, что мой приятель в Штатах настоятельно рекомендовал мне отправиться сюда. Мне не повезло, и я застрял на камбоджийской границе, окруженный вьетнамцами сомнительной компетентности и искренности, находясь в подчинении у требовательного полковника Вайсингеру. Если у меня и были проблемы с моральным духом по прибытии в Хаунгиа, то это было ничто по сравнению с тем, что я почувствовал, когда увидел, что упустил в Вунгтау.

В первую неделю февраля 1971 года на курсах «Феникс» обучалось около двадцати пяти офицеров военной разведки. Большинство моих однокурсников являлись, как и я, капитанами, назначенными в уездные отделы «Феникса» по всему Вьетнаму, поэтому мне не потребовалось много времени, чтобы понять, что наши проблемы в Дыкхюэ не были уникальными. Почти все мои новые друзья сообщали об аналогичных разочарованиях в неуловимой птице «Феникс».

В самой программе содержался хороший концептуальный смысл. Поскольку у вьетнамского правительства в каждом уезде было несколько организаций, которые так или иначе занимались сбором информации о вьетконговцах, то почему бы не открыть центральное управление, в котором были бы представлены все эти органы? Каждая организация должна была бы передавать в это управление всю свою информацию о вьетконговских повстанцах. По мере накопления информации о конкретном человеке на него можно было бы завести дело или досье. В конце концов, объем информации об «объекте» достигал таких размеров, что полиция или военные могли схватить, убить или завербовать его (заставить дезертировать или остаться на месте в качестве информатора). В лексиконе «Феникса» эти варианты были известны под общим названием «нейтрализация».

Именно эта теория легла в основу создания отделов «Феникс» в каждом из 247 уездов Вьетнама. В каждом таком отделе должны были находиться представители национальной полиции; уездный офицер по разведке; офицер Военной службы безопасности (орган военной разведки, ответственный за проведение различных операций, включая контрразведку и контрподрывную деятельность)[17]; сотрудники сельского развития (своего рода внутренний Корпус мира, члены которого часто узнавали много нового об активности Вьетконга, когда строили школы и дамбы в деревнях)[18]; и, наконец, оперативное отделение уездного штаба, которое теоретически планировало военные операции на основе целей, полученных в результате работы «Феникса». Таким образом, функционирующий отдел «Феникса» был не более чем местом, где различные вьетнамские органы обменивались своими разведданными о противнике. Задача была проста. Если вьетконговский агент был «легализованным сотрудником», который имел государственное удостоверение личности и жил открыто, отдел «Феникса» проводил полицейскую операцию по его аресту. Если вьетконговец находился на нелегальном положении, живя днем в бункере, а ночью действуя скрытно, то отдел «Феникса» планировал военную операцию по его уничтожению или захвату. Поскольку «нелегалы» всегда передвигались в сопровождении вооруженной охраны, шансы захватить их без боя были невелики. Отделы «Феникса» также прилагали значительные усилия, пытаясь убедить вьетконговцев добровольно сдаться правительству в соответствии с условиями официальной программы амнистии, известной как «Тиеу Хой», или «Открытые объятия».

Наш инструктор в Вунгтау уверенно заявил, что все, что нам нужно сделать в наших уездах, это заставить вьетнамцев разговаривать друг с другом, и структура местного теневого правительства станет очевидной. Другими особенностями программы были плакаты «Разыскиваются!», подготовленные на вьетконговских сотрудников (которые в случае захвата становились гражданскими преступниками, а не военнопленными, что означало, что они отбывали относительно короткие тюремные сроки, а не вечное заключение «на весь срок» в лагере для военнопленных); создание «черных списков» важных вьетконговцев в каждой общине; и классификация вьетконговских политических кадров по их должностям по категориям А, В или С. Вьетконговцы категории А являлись ключевыми членами организации, такими как глава общины, в то время как лица категории С были вспомогательным персоналом низшего уровня, например, женщины, которые покупали для коммунистов лекарства на рынке. При попадании в плен продолжительность тюремного срока, который мог получить вьетконговец, частично определялась его категорией.

В ожидании вертолета, который должен был доставить меня обратно в Дыкхюэ, я размышлял о том, можно ли вылечить паралич, поразивший нашу программу «Феникс». Как мы можем заставить наших коллег работать вместе и слаженно, так, как описал инструктор? Дилемма Танми майора Эби тяготила меня, поскольку я знал, что после моего возвращения полковник Вайсингер будет больше, чем когда-либо, стремиться к результатам. Каким-то образом, в концепции «Феникса» должен был содержаться ответ. Когда вертолет взлетел, в поле зрения снова появились пляжи Вунгтау, и я вновь проклял свою удачу за то, что получил назначение в Хаунгиа. Накануне вечером трое из нас провели незабываемый вечер в центре города, который был отмечен элегантным ужином с омарами, стоившим менее двух долларов за штуку. Когда мы потягивали пиво «33» на террасе ресторана «Кирно» и наблюдали, как рыболовецкий флот возвращается в порт со своим уловом, рисовые поля и бамбуковые заросли Дыкхюэ казались за миллион миль отсюда. Теперь, чуть более чем через час, я вернусь в свою провинцию, буду спать под москитной сеткой и просыпаться каждый раз, когда вьетнамская артиллерия за моим окном будет открывать огонь.

*****

Вернувшись в Дыкхюэ, я доложил майору Эби о своем опыте. Полный оптимизма после недельной учебы, я сообщил майору, что, по моим подозрениям, мы все время обладали информацией, необходимой для атаки на теневое правительство Вьетконга — проблема заключалась в простом общении. Нам нужно было заставить две ключевые организации — полицию и армию — работать вместе. Майор Эби совершенно точно сомневался в том, что проблема проста, но, тем не менее, подбодрил меня, пообещав, что попытается убедить руководителя уезда поддержать любые шаги, которые я мог бы рекомендовать.

На следующее утро я прибыл в отдел «Феникса», преисполненный решимости встряхнуть обстановку. В то утро в отделе — да и в любое другое утро — в 08.00 утра никого не было, за исключением сержанта Шелтона. Я воспользовался этим временем, чтобы изложить сержанту свой план. Прежде всего, он и я будем работать в отделе в обычные дежурные часы, чтобы продемонстрировать обновленную приверженность американцев программе «Феникс». Надеюсь, это окажется более эффективным, чем недавний поход майора Эби в общину Танми. Нам нужно было как можно скорее провести собрание всего личного состава «Феникса». Наша задача: заставить мистера Фунга из полиции и лейтенанта Бонга из уездной разведки делиться друг с другом информацией — если у них действительно была информация — или хотя бы заставить их поговорить друг с другом об атаке на вьетконговскую организацию.

Сержант Шелтон сверкнул своей непринужденной улыбкой. Ему не очень понравился мой школьный план. Он уже видел несколько подобных попыток возродить «Феникс», и прямо заявил мне, что полагает, что нам не удасться возродить изначально мертворожденного зверя. Я был не слишком доволен его прогнозом провала, но, по крайней мере, не мог обвинить его в том, что он подхалимствует.

Важное совещание пришлось отложить до следующего дня. Мистер Фунг жил в Сайгоне по выходным и не возвращался в Дыкхюэ по понедельникам. Я начал приходить к выводу, что проблемы программы «Феникс» и господина Фунга — это одно и то же.

На следующий день Фунг прибыл в отдел в 10.30 утра. Маскируя свое недовольство («Не заставляйте вьетнамца терять лицо», — предупреждали нас наши инструкторы в Форт-Брэгге), я назначил нашу встречу на час пополудни.

Назначенный час наступил и прошел, но ни лейтенанта Бонга, ни мистера Фунга не было видно. Все остальные сотрудники «Феникса» все еще наслаждались полуденной сиестой и спали на своих столах. Этот ритуал продолжается до двух часов дня ежедневно, объяснил ухмыляющийся сержант Шелтон. Наконец, где-то после двух, мы провели нашу встречу. Я тщательно объяснил срочность и важность нашей общей задачи и изложил свой план по увеличению потока информации между различными вьетнамскими организациями.

Реакция Фунга и Бонга меня порадовала. Оба улыбались, делали заметки и кивали в знак восторженного согласия с концепцией более открытого обмена информацией. Ни один из них не высказал никаких проблем по поводу моего плана усиления атаки на Вьетконг. Однако после совещания, когда я поздравлял себя с удачным началом, лейтенант Бонг отозвал меня в сторону. Он предупредил меня, что, хотя наш план был здравым, ему наверняка помешает национальная полиция. Их начальник был алкоголиком, а большинство других сотрудников, направленных в Дыкхюэ из штаб-квартиры полиции, были неудачниками — людьми, которых сослали в наш уезд в качестве наказания. Естественно, — с победной улыбкой заключил лейтенант, — он будет полностью сотрудничать, но я должен буду что-то сделать с полицией.

Я ожидал, что во второй половине дня господин Фунг проведет какую-нибудь встречу, чтобы дать старт нашему новому подходу. Вместо этого он просто исчез (как выяснилось, уехал в Сайгон). К этому времени мое терпение истощилось. Поскольку машинистка из отдела «Феникса» работала в группе советников, я попросил ее начать незаметно фиксировать время приходов и уходов мистера Фунга. Если он не будет со мной сотрудничать, я предприму шаги, чтобы его отстранить. В течение двух дней я узнал, что Фунг был расстроен тем, что я за ним шпионил, и планировал отправить отчет обо мне своему начальству в Баочай. Тем временем в отделе «Феникса» все шло (или не шло) привычным чередом. Казалось, что нашей встречи никогда не было.

Я усвоил свой первый урок общения с вьетнамцами. Не судите об их реакции на события по улыбкам на их лицах или по видимости согласия. Мистер Фунг проявил все признаки (по американским стандартам) согласия с моим планом. На самом деле он рассматривал меня как назойливого человека, вмешивающегося в чужие дела, и сотрудничать не собирался. Мне становилось ясно (по причинам, которые я все еще не понимал), что оживление усилий «Феникса» в Дыкхюэ не произойдет в результате мгновенного излечения опыта, привезенного из Вунгтау.

Полковник Вайсингер предупреждал меня о том, что если я буду перекладывать бумаги, то только зря потрачу время своей командировки. Я решил, что только что потратил впустую драгоценные две недели и что потенциал для еще бóльшей потери времени в отделе «Феникса» велик. По этой причине, без всяких фанфар, я положил конец своей карьере в качестве советника программы «Феникс», сказав сержанту Шелтону, что у меня есть пара специальных проектов, которые выведут меня из отдела «Феникса», и велел ему «продолжать самостоятельно». Как он устоял перед тем, чтобы не произнести самое громкое в мире «я же вам говорил», я никогда не узнаю. Позже, в последний месяц своей командировки, Шелтон разоблачил в отделе «Феникса» сеть фанатиков пинг-понга. Выполняя свои обязанности, я часто слышал звуки соревнований, доносившиеся оттуда. Никто не мог победить сержанта Шелтона, так же, как и мне не удавалось упрекнуть его в склонности к спорту. Я прикрепил его к «Фениксу» после того, как менее чем за две недели оказался сыт всем этим по горло, и знал, что когда сержант вернется в Штаты, замены ему не будет — его должность была жертвой программы вьетнамизации. Следовательно, когда он уедет, в отделе «Феникса» не останется ни одного американца, поскольку я решил не иметь с этим ничего общего.

Я очень хотел стать успешным советником. По этой причине меня встревожило нетерпеливое требование полковника Вайсингера о том, что если вьетнамцы не справляются с задачей ликвидации организации Вьетконга, то мы, американцы, должны сделать это за них. Я твердо верил, что одним из главных недостатков нашего общего подхода к ведению войны во Вьетнаме была склонность делать что-то самим, а не обучать этому вьетнамцев. Таким образом, политика президента Никсона по вьетнамизации была шагом в правильном направлении, хотя и запоздалым. Американская роль во Вьетнаме напоминала мне гордого отца, который купил своему трехлетнему сыну электрический поезд, но когда сын оказался слишком мал, чтобы управлять такой сложной игрушкой, и отец взял ее на себя и запустил сам. Спустя несколько месяцев сын все еще не мог управлять поездом, потому что отец настолько увлекся игрушкой, что так и не потрудился научить мальчика. Во Вьетнаме мы сами были виноваты в этой ошибке. В течение нескольких лет американские подразделения вели войну и лишь на словах обучали вьетнамцев «управлять поездом». Но, в отличие от трехлетнего ребенка из сказки, все это время вьетнамцы были вполне способны сами управлять им.

Я отправился в Хаунгиа, решив не совершать эту ошибку, но оказался плохо подготовленным к тому, чтобы справиться с разочарованиями, связанными с обязанностями военного советника. Соответственно, я окунулся с головой в два проекта. Оба они были связаны с использованием вьетконговских перебежчиков.