Выслеживая Вьет-конг Личные воспоминания участника программы «Феникс»

XIII

Посланник президента

К большому облегчению вьетконговцев, в общине Танми наконец-то спала жара. Благодаря усилиям трех северовьетнамских полков правительственные войска практически перестали действовать против наседавших вьетконговцев, предоставив им передышку как раз в тот момент, когда их спины оказались прижаты к канатам. Из-за ожесточенности наступления подполковник Хау был вынужден направить силы, базирующиеся в Танми, в бой с регулярными войсками противника в других районах провинции. В результате вьетконговцы Танми смогли возобновить свои действия в общине. Ньянь, партизан-подросток, убивший Фитя, был назначен начальником службы безопасности общины, и в качестве одного из своих первых официальных действий он организовал ликвидацию тридцатидвухлетней женщины, которую вьетконговцы давно подозревали в том, что она является агентом правительства. Ньянь и его люди похитили ее ночью из дома и оставили тело с ножевым ранением в сердце на дороге недалеко от местной администрации. К ее блузке было приколото загадочное предупреждение: «Смерть предателям».

Вскоре после этого инцидента тихий ночной воздух деревни Баоконг общины Танми разорвали несколько выстрелов и чей-то крик. Часовой на близлежащем сторожевом посту правительственных войск доложил о случившемся своему командиру — обычному офицеру с репутацией человека, стремящегося к драке. Командир — капитан — отреагировал предсказуемо. Уже через несколько минут он заявил о своем намерении расследовать странное происшествие. Воодушевившись несколькими бутылками пива «33», капитан отважился взять с собой нескольких своих подчиненных. Когда те осторожно отказались, он смело и с издевательским презрением заявил, что отправится один. Убедившись в смелости капитана или просто решив, что одному ходить не стоит, к своему командиру присоединилось трое бойцов, и джип отъехал от поста. Не далее как в трехстах метрах далее по дороге, Ньянь с еще одним своим человеком залегли в засаде. Объект заглотил наживку.

Порывистый капитан погиб при первом же залпе. Его трое товарищей, все раненые, успели отползти в придорожную канаву. К тому времени, когда на место происшествия прибыла группа реагирования, боевики Танми уже скрылись, оставив мертвого офицера висеть на руле изрешеченного пулями джипа, фары которого все еще прорезали яркую полосу в непроглядной ночи. Трое раненых лежали и стонали в канаве, недоумевая, какой дьявол надоумил их отправиться за своим командиром в столь очевидную ловушку.

Ополченцы почитали своего командира. Он был не только храбрым, пусть и импульсивным, командиром, но и заботился о своих людях. Капитан даже объединил скудные рисовые пайки своих бойцов и организовал столовую, поваром в которой была его жена. Его бойцы питались лучше всех солдат в Хаунгиа и, конечно, были единственными военнослужащими, которые могли похвастаться тем, что жена командира готовила им еду и заботилась о них, как родная мать.

Сержант-майор подразделения поклялся отомстить за смерть капитана и обратился за советом к Зету, заклятому врагу вьетконговцев Танми. Зет рассказал ему, что излюбленным местом встреч партизан был стоявший отдельно сельский дом, расположенный на краю большого болота. Если группа бойцов способна противостоять комарам, им нужно лишь терпеливо ждать в камышах возле этого дома, пока Ньянь и его люди не объявятся там в один из своих частых приездов. Сержант-майор передал этот совет бойцам разведывательного отделения, которые присоединились к нему, поклявшись отомстить. Две ночи они пролежали на сырой земле, не решаясь отмахнуться от терроризировавших их комаров. Обе ночи вдова, жившая в доме, рано ложилась спать, и бойцы, сдавшись, решили возвращаться на сторожевой пост. Но на третью ночь женщина зажгла лампу и выставила ее в окно. Через несколько минут из тени вышли четыре фигуры, которые вошли в дом.

Двое правительственных солдат осторожно проползли по тщательно выметенному двору, пока не оказались под открытыми окнами дома. Внутри четверо вьетконговцев пили чай и вели тихую беседу, когда в их сторону полетели гранаты. Времени отреагировать не оставалось, и в результате вспышки двух взрывов карьера Нгуен Ван Ньяня оборвалась. Двое других боевиков также погибли, четвертый мужчина и женщина были тяжело ранены.

Я собирался в Танми, когда в Баочай пришло сообщение об успешном налете. У ворот сторожевого поста у дороги лежало тело убийцы Фитя, ожидая, когда его заберет кто-нибудь из родственников. Ньяня невозможно было перепутать — я видел его фотографию в деревне Фитя. Высокий, стройный и красивый, он обладал мягким взглядом, который не соответствовал его послужному списку наемного убийцы коммунистов. Сейчас его тело лежало, словно устремив взгляд в небо, правая сторона головы и туловище были испещрены десятками смертоносных осколков, на черной пижаме темнели пятна крови. Босые ноги были грубыми и мозолистыми, а врожденный дефект подтверждал его личность — Ньянь родился с девятью пальцами на ногах.

Офицер разведки ополчения с гордостью рассказывал, как его бойцы выслеживали добычу и наносили удар без предупреждения. Затем он показал мне блокнот, найденный на теле Ньяня. Целый раздел маленькой зеленой книжечки был посвящен отчетам о наблюдении за Фитем, Чунгом и мной. В течение нескольких месяцев, пока мы работали над проектом Танми, вьетконговец тщательно отслеживал наши перемещения в общине и за ее пределами. «18 мая, 9.30 утра — зеленый джип въехал в деревню Баоконг». «22 мая: зеленый джип, Фить, Чунг и американец в Баоконге и Лапдьене [деревня]». «28 мая: Фить и сержант во всех деревнях; Фить спит на сторожевом посту».

Информаторы Ньяня держали его в курсе наших действий — точно так же, как наши информаторы сообщали нам о его действиях. И хотя не было ничего удивительного в том, что наши противники в этой странной войне действовали так же, как и мы, чтение таких записей отрезвляло. Про себя я в очередной раз решил быть более осторожным в своих перемещениях по Хаунгиа.

*****

Сообщение оказалось вызовом. Полковник Маршалл, верный своему слову, рассказал о своей встрече с дружелюбным северовьетнамским пленным в Хаунгиа, и на следующий день я должен был привезти Ланя в офис бригадного генерала Джеймса Герберта. Найти офис было легко — он находился на втором этаже «Восточного Пентагона» — штаб-квартиры Командования американских войск в Сайгоне.

Я заставил вьетнамца надеть по этому случаю свою северовьетнамскую форму — это повышало его авторитет. На окраине Сайгона я объехал контрольно-пропускной пункт американских военных полицейских, промчавшись на своем зеленом полицейском джипе по левой полосе, затаив дыхание. У меня не было никаких документов на Ланя и никаких командировочных предписаний, которые могли бы удовлетворительно объяснить американскому военному полицейскому, что я делаю в Сайгоне в сопровождении пленного северовьетнамца. Мы подъехали к огромному желтому зданию, в котором располагался штаб Командования, и притормозили у поста охраны у ворот. Я снова затаил дыхание, но военный полицейский заметил мои черные капитанские планки, и отдав честь, пропустил нас через ворота с четким «Доброе утро, сэр». Он даже не взглянул второй раз на Ланя.

Пока мы парковали джип, и подходили к последнему заграждению — пешеходным воротам, у которых также стоял высокий полицейский — Лань таращился на впечатляющее здание. Нам повезло, полицейский тоже отдал честь, пропустив нас без вопросов. Видимо, наш личный состав в столице не распознал бы солдата НВА до тех пор, пока он не направил бы на них АК-47 и не открыл огонь.

Оказавшись внутри здания, мы прошли всего несколько шагов до кабинета генерала Герберта на втором этаже. Несколько с иголочки одетых штабных офицеров в коридоре уставились на нас, но никто не потрудился что-либо спросить. Небольшая табличка на двери кабинета генерала Герберта извещала о том, что сейчас мы войдем в кабинет заместителя начальника штаба по гражданским операциям и поддержке развития сельских районов (CORDS)[39]. Внутри мы оказались перед столом, за которым сидела настоящая американская женщина-секретарь. Бедная женщина выглядела бледной и болезненной, от нее разило духами, а ее нос — нос! — был, несомненно, ее самой выдающейся чертой. Таково было наследие восемнадцати месяцев, проведенных среди смуглых и нежных женщин сельского Вьетнама. На самом деле секретарша генерала была совсем недурна собой, просто это я слишком долго пробыл в Хаунгиа.

Припоминая ту встречу, я думаю, что мы, вероятно, выглядели для этой женщины более странно, чем она для меня. Я чувствовал себя немного нелепо, входя в ее кондиционированную приемную в стальном шлеме и с винтовкой М-16 наперевес, с пленным северовьетнамцем на руках. Но нас ждали, и секретарь генерала любезно проводила нас в кабинет, объяснив, что генерала сейчас нет на месте, но он предупредил, чтобы мы его подождали. Там же лежала записка для меня от полковника Маршалла.

Просторный кабинет генерала Герберта был устлан коврами и обставлен привлекательным деревянным столом и коричневым кожаным диваном. Я предложил Ланю сесть на диван, а сам стал читать записку. Полковник поручал мне воспользоваться столом генерала и подготовить документ, в котором подводились итоги нашей работы в Хаунгиа с пленными и перебежчиками.

Пока Лань отдыхал на генеральском диване, я спешно составлял краткий отчет о нашей работе с Хай Тюа, Фитем, Хай Тьетом, Ланем и другими. Меня прервали только два раза — один раз секретарь генерала предложила нам кофе, и еще один раз какой-то несколько раздраженный подполковник, просунувший голову в дверь, указал на Ланя и спросил:

— Кто это?

Быстро поднявшись, я вежливо ответил.

— Сэр, это сержант До Ван Лань, ранее служивший в разведывательной роте 271-го отдельного полка Северного Вьетнама. Он военнопленный, находится здесь по просьбе генерала для беседы.

Взглянув на Ланя, я заметил, что он снял свои сандалии Хо Ши Мина и сидит на диване генерала на корточках босиком. Я рявкнул на него по-вьетнамски, чтобы он убрал ноги с мебели, а затем переключил свое внимание на полковника, который к этому времени уже возмутился.

— Как вы его сюда затащили? — спросил подполковник.

— Сэр, это оказалось весьма просто, — ответил я с усмешкой. Теперь это меня забавляло. — Я заехал на стоянку возле автобусной остановки, и мы просто зашли внутрь. Любезная женщина за дверью сказала, чтобы мы ждали генерала здесь.

Полковник вздрогнул.

— Вы хотите сказать, что привели в штаб пленного северовьетнамца в форме, и никто вас не остановил?

— Совершенно верно, сэр. Несколько человек таращились на него, но вы первый, кто сказал хоть слово. Но причин для беспокойства нет, — попытался я сгладить ситуацию. — Мой друг здесь совсем ручной.

Лань доброжелательно улыбнулся.

— Может быть, и так, — ответил подполковник, — но вам не следовало бы так легко сюда проникать. Это ваше оружие? — Он указал на мое снаряжение, которое лежало на стуле с прямой спинкой рядом с диваном.

— Да, сэр, и оно вычищено, — заверил я его. Покачав головой в недоумении, подполковник повернулся на пятках и, не говоря больше ни слова, вышел из комнаты. «У него будет, что рассказать в счастливый час в казарме где-нибудь в Массачусетсе», — подумал я и вернулся к письму.

Наконец прибыл генерал Герберт, и когда он вошел в комнату, я, вскочив на ноги, отдал честь, после чего представил Ланя. Генерал был крупным мужчиной, и когда они пожимали друг другу руки, возвышался над Ланем. Затем он посмотрел на меня.

— Он понимает по-английски?

— Нет, сэр, — ответил я, — но я могу переводить для вас, если хотите.

Предложив нам сесть, генерал начал задавать вопросы, охватывающие практически те же самые области, которые интересовали полковника Маршалла. Все хотели знать о тяжести долгого пути по тропе проникновения, о последствиях ударов B-52 и, прежде всего, о том, почему войска Ханоя смогли так хорошо сражаться в столь неблагоприятных условиях. Генерал также интересовался реакцией Ланя на южновьетнамское общество и его отношением к американцам. Вьетнамец нервничал и заметно трусил перед генералом, однако, когда в комнату вошел полковник Маршалл, он просветлел. Полковник спросил, не возникло ли у нас трудностей с поиском кабинета генерала, и я рассказал о нашей встрече с неизвестным подполковником. Оба офицера от души посмеялись над этим эпизодом, а генерал Герберт язвительно заметил, что людям из службы безопасности просто необходимо что-то вроде вторжения Ланя, чтобы держать их в тонусе.

Полковник Маршалл пролистал мою наспех написанную историю нашей работы в Хаунгиа и одобрительно кивнул, а затем спросил, есть ли у нас с Ланем время нанести еще один визит перед возвращением в провинцию. В Сайгоне был еще один человек, который хотел встретиться с пленным вьетнамцем — по поручению президента Никсона в Сайгоне находился господин Хуан Триппе, отставной президент компании «Пан Американ Уорлд Эйруэйз». Он остановился в «Белом доме» Командования, — гостинице для особо важных персон в центре Сайгона. Сейчас бывшему директору было за семьдесят, он жил на пенсии на Гавайях, но согласился совершить поездку во Вьетнам по поручению президента страны. Полковник Маршалл договорился о нашей встрече с ним в четыре часа дня. Я объяснил все это Ланю, который был ошеломлен перспективой встречи с посланником президента.

Поскольку до назначенной встречи оставалось еще несколько часов, мы с Ланем отправились в ресторан «Нгок Хуонг», чтобы плотно поесть. Как обычно в ранний вечер, в ресторане было много народу, поэтому нам пришлось сесть за маленький столик у тротуара. Я по возможности избегал таких открытых столиков, предпочитая обедать на небольшом балкончике в задней части ресторана. Однажды я уже совершил ошибку, сев за столик у входа, и был вынужден отбиваться от нападок чистильщиков обуви, слепых, играющих на гитаре (которые каким-то образом заметили единственного американца в этом заведении), а также от разнообразных барыг, промышляющих в самых неблагополучных районах Сайгона. Сегодня, к сожалению, у нас не было выбора.

Не успели мы присесть, как чистильщик обуви набросился на мои тропические ботинки, даже не потрудившись спросить моего согласия. Когда я напомнил ему о его манерах, он ответил, что мы должны его пожалеть, потому что он живет на улице.

— А где твои родители? — поинтересовался я.

— Оба умерли после Тет 68-го года, — ответил он, улыбнувшись, обнажив сильно пожелтевшие зубы.

— А где ты живешь на самом деле? — продолжил я.

— Здесь, там, где угодно, — ответил он, делая размашистый жест в сторону улицы.

— Сколько тебе лет? — чем внимательнее я смотрел на него, тем очевиднее становилось, что он намного старше обычного уличного чистильщика обуви.

— Мне девятнадцать, дайви, — ответил он, продолжая чистить мои ботинки.

— Девятнадцать, — повторил я. — Тогда почему тебя не призвали в армию?

— Потому что у меня нет удостоверения личности, и я не зарегистрирован ни в одном районе, дайви.

— Как тебя зовут? — резко спросил я. Принесли еду, и я уже начал терять терпение.

— Линь, — ответил он, быстро натирая мой левый ботинок.

— Послушай, Линь, ты должен пойти в армию добровольцем. На службе ты будешь получать хорошее питание три раза в день, и у тебя будет ночлег и немного денег.

— Я бы с удовольствием, дайви, — ответил он, — но когда я попытался, мне сказали, что нужно получить удостоверение личности в полиции, а полиция не любит уличных жителей, поэтому я просто продолжаю чистить обувь.

Я был голоден и не настроен на дальнейшие споры, поэтому заплатил ему сто пиастров и сказал, что если он когда-нибудь окажется в провинции Хаунгиа, то пусть найдет меня, и я устрою его в армию. Войска подполковника Хау остро нуждались в пополнении.

При упоминании названия провинции будущий солдат улыбнулся и скрылся в глубине ресторана в поисках новых клиентов. Северовьетнамское чувство порядка и дисциплины Ланя оскорбить оказалось еще легче, чем мои, и он бросил на меня взгляд, выражающий суровое неодобрение. История молодого Линя вызвала у нас двоих одинаковое отторжение.

*****

Мы прибыли к «Белому дому» незадолго до назначенного времени. Охранник на воротах окинул нас с Ланем любопытным взглядом, но нам снова удалось пройти. Войдя в здание, мы оказались в небольшом фойе, за которым располагалась роскошный холл. В одном конце помещения находился бар, за стойкой которого сидели две молодые вьетнамские девушки в бирюзовых платьях ао дай. Посередине возвышался большой круглый стол, в центре которого находилась «ленивая Сюзанна»[40]. Ковер был толстый, с разрезным ворсом — такой, на котором остаются отпечатки ног. Это было такое место, где кажется естественным разговаривать шепотом. Лань, усевшись на диван, был ошеломлен непривычной обстановкой. Я снял шлем и экипировку и присоединился к нему, чувствуя себя не в своей тарелке в полевой тропической униформе в стране блюза. Я напомнил Ланю, чтобы он держал ноги подальше от мебели.

Через несколько минут в дверь вошел седовласый мужчина, оказавшийся господином Триппе. Заметив нас на диване, он радушно представился. Я объяснил Ланю, что наш хозяин — личный представитель президента Никсона. Лань начал что-то бессвязно лепетать, и я «перевел», что для него большая честь познакомиться с таким высокопоставленным человеком. Мистер Триппе рассмеялся и приобнял вьетнамца за плечи.

— Пройдёмте в мой номер, я вам кое-что покажу, — пригласил он. В своем номере Триппе достал письмо от Линдона Джонсона, в котором бывший президент приглашал его заехать к нему на ранчо «Эл-Би-Джей», когда он вернется в Штаты. Лань был не единственным, на кого повлияли связи мистера Триппе. Это был человек, представлявший интересы президента Никсона, которому он должен был отчитаться по возвращении в Штаты, и одновременно являвшийся доверенным лицом демократа номер один в стране. Лань был поражен. Вот он, простой бывший солдат НВА, посещает посланника президента в самом центре города, для освобождения которого он прибыл на юг, спустя всего несколько недель после того, как был захвачен в плен в обрушившемся бункере.

Остаток нашего общения с Триппе пролетел незаметно, пока Лань отвечал на ряд вопросов о своей службе в армии Северного Вьетнама. Нашего хозяина особенно интересовало, обещали ли Ланю и его товарищам, что наступление Нгуен Хюэ приведет к прекращению огня. Лань ответил, что им ничего не говорили о прекращении огня — только о том, что наступление позволит им «освободить значительную часть» Южного Вьетнама. Господин Триппе спросил вьетнамца, не хочет ли он передать какое-либо послание президенту Никсону. Лань ответил без колебаний.

— Пожалуйста, передайте президенту, что мои бывшие товарищи ведут упорную борьбу, потому что их ввели в заблуждение относительно ситуации на юге. В отличие от меня, у них нет возможности узнать это, и поэтому они будут продолжать упорно сражаться. Американцы должны бороться вместе с южновьетнамцами, чтобы наши лидеры в Ханое поняли, что мир в моей стране восстановят переговоры, а не кровопролитие. Я очень скучаю по своей семье и родной деревне на севере. Если президенту Никсону удасться установить мир, я смогу вернуться домой, и весь вьетнамский народ будет мне благодарен. Пожалуйста, передайте ему это от меня.

Господин Трипп был тронут этим обращением. Он схватил Ланя за руку обеими своими огромными лапами и заверил его, что президент получит его послание. Затем он поблагодарил нас обоих и вежливо удалился, чтобы подготовиться к ужину.

Лань был в восторге и трещал без умолку всю дорогу до Баочая. Он был потрясен осознанием того, что действительно разговаривал с посланником американского президента и имел возможность донести до него свои пожелания о мире. Он неоднократно заверял меня, что никогда не забудет этот опыт. К этому времени впечатлительный Лань, казалось, был полностью убежден, что я практически всемогущ. Разве я не говорил ему, что если он будет сотрудничать со мной, то сможет помочь восстановить мир во Вьетнаме? И теперь, всего несколько недель спустя, он беседовал с американским генералом и послал президенту Никсону своеобразное предложение о мире!