Выслеживая Вьет-конг Личные воспоминания участника программы «Феникс»

XV

Вьетнам был дрянным делом

Когда колеса шасси нашей «Птицы свободы»[43] оторвались от взлетно-посадочной полосы аэропорта Таншонныт, спонтанное ликование двухсот военнослужащих, находившихся на борту, было красноречивее любых слов. Безусловно, я был единственным пассажиром на борту, который испытывал смешанные чувства по поводу отъезда из Вьетнама. Когда пилот объявил, что мы полетим через Японию и Аляску на базу ВВС Трэвис в Калифорнии, салон самолета наполнился еще одним, более громким радостным возгласом. Что же касается меня, то я оцепенело сидел в своем кресле и размышлял о том, какие странные силы действуют на мое сознание, вызывая столь противоречивые чувства относительно того, что я только что пережил в провинции Хаунгиа. Вот я сижу здесь, тот самый капитан Херрингтон, который никогда не хотел ехать во Вьетнам, и жалею себя и проклинаю армию за то, что мне приходится возвращаться домой. Но остался ли я и в правду тем же самым человеком? Офицер-разведчик, который двадцать месяцев назад неохотно сошел с трапа в Таншонныте, прибыл туда с головой, забитой предвзятых представлений о войне во Вьетнаме — и все они были получены опосредованно. И тот же человек, который сейчас с неохотой покидал Сайгон, только что получил возможность проверить эти представления на практике, и результаты этой проверки оказались одновременно и унизительными, и поучительными.

Незадолго до моего внезапного отъезда из Хаунгиа я получил письмо от брата с просьбой дать личную оценку шансов на выживание Южного Вьетнама в связи с быстрой вьетнамизацией войны. Пока мой самолет летел в Калифорнию, я попытался собраться с мыслями и сделать несколько заметок. С помощью этих записей я и попытаюсь ответить на вопрос брата.

Первое, что я отметил, — это то, что из-за моей сильной эмоциональной вовлеченности в войну — вовлеченности, которую нельзя было отбросить, просто сев в самолет, летящий в Калифорнию, — было крайне сложно объективно оценить ситуацию. После двадцати месяцев жизни и боев с вьетнамцами в Хаунгиа я, естественно, желал им успеха. Размышляя о гибели сержанта Арсенó, Фитя, полковника Тханя и сотен других людей, которых я видел убитыми и ранеными, сама мысль о том, что все усилия могут оказаться напрасными, была невыносима. И все же я напоминал себе: «Одного желания недостаточно. Не верь тому, что ты чувствуешь, а обращай внимание на то, о чем думаешь, основываясь на том, что ты видел».

Одной из неоспоримых реалий Вьетнама, который я покинул в 1972 году, был необычайно высокий моральный дух южновьетнамских военных. Это напрямую вытекало из их упорного и впечатляющего противостояния ожесточенному наступлению Нгуен Хюэ ханойских войск. Строго с военной точки зрения увиденное в Хаунгиа внушало оптимизм. Я не мог забыть ни побед наших ополченцев над НВА, ни горделивых войск 21-й южновьетнамской дивизии после успешных боев с северовьетнамцами в провинции Биньлонг, ни гордых солдат 83-го пограничного батальона рейнджеров, демонстрировавших свои боевые трофеи. Южновьетнамские военные, безусловно, чувствовали, что они приняли на себя нокаутирующий удар противника, а затем вернулись, чтобы отбить больше, чем взяли. Конечно, в некоторых сражениях важную роль сыграла американская авиация, но у южновьетнамцев были все основания гордиться действиями собственных ВВС. И именно южновьетнамские войска, а не американские, противостояли тринадцати дивизиям Ханоя и проливали кровь, защищая свою землю. Наконец, нельзя забывать и о том подъеме морального духа южновьетнамцев, который был вызван решительным ответом президента Никсона на натиск Ханоя. Наши вьетнамские союзники восприняли решение о минировании гаваней и водных путей Северного Вьетнама как явный признак того, что президент намерен придерживаться наших обязательств перед ними. Я находился на командном пункте провинции Хаунгиа, когда президент объявил о своем ответе на нападения Ханоя. При упоминании о минировании мои вьетнамские коллеги разразились бурным ликованием, жали мне руку и настаивали на походе в столовую за холодным пивом, чтобы отпраздновать это событие. В общем, на момент моего отъезда моральное состояние наших вьетнамских подопечных ободряло.

Но я стал жертвой смешанных чувств по отношению к южновьетнамским военным. С одной стороны, я испытывал глубочайшее уважение к тому, что мне довелось увидеть в войсках ополчения и региональных сил, — но при этом приходилось напоминать себе, что я видел «лучших во Вьетнаме». Что касается частей регулярной южновьетнамской армии — АРВН, — то здесь я увидел крайности, которые просто пугали. После того как подразделение 25-й дивизии выбило северовьетнамцев из одной деревушки в уезде Чангбанг, военнослужащие АРВН разграбили только что освобожденные дома, погрузив на бронетранспортеры практически все имущество, которое не было закреплено. И я вспомнил позорную неспособность плохо управляемых войск 25-й дивизии сравниться с агрессивными действиями наших ополченцев в ходе решающих боев в мае 1972 года. Восемнадцатая дивизия, которую мы в шутку называли «стальным кольцом», в одних случаях действовала хорошо, в других — очень плохо[44]. Кроме того, я должен был помнить, что эти две дивизии были, пожалуй, худшими регулярными южновьетнамскими соединениями. В отличие от них, подразделения рейнджеров АРВН и другие регулярные части, сражавшиеся в Анлоке и на «кровавом шоссе № 13», проявили себя героически. В целом, я видел впечатляющие боевые действия многих вьетнамских подразделений. В Хаунгиа мы видели, как отряды ополченцев продвигались в сильно заминированные районы, куда не решилось бы заходить обычное американское подразделение.

Но для того чтобы в полной мере оценить действия вьетнамского солдата, необходимо учесть еще одну переменную — образ правительства Южного Вьетнама в восприятии человека с винтовкой М-16. Американцы интуитивно склонны реагировать на слово «политика» со скептицизмом, особенно после Уотергейтских разоблачений. Традиционно мы воспринимаем политиков как оппортунистов, которые делят свое время между наполненными дымом кабинетами и предвыборной кампанией, целуя младенцев в бесконечном стремлении к переизбранию. Но это благожелательный стереотип, и в целом мы уважаем наших политических лидеров.

В Южном Вьетнаме дело обстояло иначе. Одной из самых тревожных реальностей Вьетнама, с которой я познакомился в 1971 и 1972 годах, был почти повсеместный цинизм народа по отношению к своему правительству. С учетом того, что средний вьетнамский солдат не мог испытывать к руководству своей страны тех положительных чувств, которые мы, американцы, склонны испытывать к нашей системе, с вьетконговцами и северовьетнамцами сражался он замечательно. Проправительственные настроения, как правило, сводились к твердому убеждению, что каким бы несовершенным ни было центральное правительство, оно все же гораздо предпочтительнее авторитарного коммунизма. Повсеместная мелкая коррупция в национальной полиции и среди государственных служащих в Хаунгиа являлась повседневным фактом жизни, с которым сталкивались наши советники и с которым приходилось бороться жителям. Мы знали, что это серьезное уязвимое место и что это дает основания для вьетконговской пропаганды (а может быть, это была вовсе не пропаганда?). Мы также понимали, что если правительство рассчитывает победить коммунистов, коррупция должна быть искоренена. Но мы просто не могли ничего с этим поделать, будучи военными советниками низшего звена. Когда один вьетнамский друг предупредил меня, что мои настойчивые расспросы об истоках сильной вьетконговской организации в одной из общин «приведут тебя к неприятностям», я спросил, не имеет ли он в виду, что вьетконговцы могут пометить меня для уничтожения. Он уклончиво ответил, что моим любопытством расстроены не коммунисты. Конечно, он имел в виду, что кому-то в руководстве общиной не нравится, что американец копается в его миске с рисом. В Хаунгиа мы узнали, что зачастую существует прямая и неразрывная связь между силой революции в той или иной общине и качеством местных представителей сайгонского правительства. Там, где правительственные чиновники были особенно эгоцентричны и коррумпированы, вьетконговцы, как правило, процветали. Все было взаимосвязано. И по этой причине уничтожение коммунистических солдат или арест легализованных сотрудников Вьетконга сами по себе не являлись панацеей для проблемы безопасности Хаунгиа. Конечно, такие вещи позволяли выиграть время, но ни в коей мере не могли устранить то, что коммунисты называли «противоречиями» южновьетнамского общества, подпитывающими революцию. Трагическая и опасная ирония этой дилеммы заключалась в том, что, несмотря на бородавки на носу южновьетнамской политической системы, подавляющее большинство населения все равно предпочитало ее коммунистической альтернативе. Однако из-за наличия этих «противоречий» незначительное меньшинство населения Южного Вьетнама было вынуждено согласиться с тем, что марксизм-ленинизм в ханойском стиле является правильным лекарством от болезней южновьетнамского общества.

Эти решительно настроенные повстанцы пользовались поддержкой хорошо обеспеченного ханойского правительства и безвозмездно пользовались убежищами на территории двух якобы нейтральных соседних стран. В этих условиях сайгонское правительство просто не могло позволить себе подставить слабый фланг под удар оппортунистических коммунистов. Результат был предсказуем. Относительно небольшое число сторонников коммунистов в общинах Южного Вьетнама сумело взять в руки большую дубинку, и повстанцы получили власть и влияние, которые были совершенно непропорциональны их реальной базе поддержки. Вылетая в тот день обратно в Штаты, я знал, что теперь могу ответить на вопрос полковника Вайсингера, который он задал мне, — почему вьетконговцев не испугала мощь и сила Южного Вьетнама. Почему эти измученные и затравленные партизаны не могли осознать безнадежности своего дела? Ответ, который в то время ускользнул от меня, был прост — вьетконговцы верили, что сила и мощь сайгонского правительства находятся в Вашингтоне, а западные люди никогда не смогут одолеть решительного азиатского врага. Для истинных последователей Вьетконга настоящая проверка сайгонского правительства произойдет только после того, как американцы уедут домой.

Еще одним аспектом конфликта была парадоксальная роль самих американцев. Проще говоря, мы были одновременно и избавителями, и проклятием южновьетнамцев. Безусловно, американское военное вмешательство в 1965 и 1966 годах было необходимо для того, чтобы вытащить для Сайгона каштаны из огня, однако я вновь и вновь видел явные свидетельства того, что наше присутствие было также и помехой. Один перебежчик из Северного Вьетнама даже сказал мне, что многие его друзья твердо верили в необходимость американского присутствия на юге. «Идите на юг и бейте американцев» — это был слишком хороший призыв, чтобы его упустить. Конечно, лозунг «Идите на юг и убивайте своих вьетнамских собратьев» не сработал бы никогда, что и было так наглядно продемонстрировано показаниями До Ван Ланя. Наше присутствие усиливало антиколониальную пропаганду коммунистов, позволяло Ханою использовать ксенофобию южновьетнамцев и подкрепляло заявления вьетконговцев о том, что сайгонское правительство является незаконной марионеткой американцев.

Американизация войны в шестидесятые годы и последующее направление советников на нижестоящие уровни вьетнамского командования, вероятно, породило столько же проблем, сколько и помогло решить. Было практически неизбежно, что повсеместное присутствие американских частей и советников приведет к ослаблению офицерского корпуса Южного Вьетнама в глазах своих солдат и вьетнамского народа. Чтобы установить эффективные рабочие отношения со своим вьетнамским коллегой так, как это удалось сделать полковнику Бартлетту, требовался исключительно чуткий американский офицер. Большинство американцев просто оказалось не готово к выполнению этой деликатной роли, о чем свидетельствует мой неудачный опыт работы в Дыкхюэ. Чаще всего американские советники вызывали недовольство своих коллег или просто терпели их как источник дополнительного бензина и боеприпасов. Если бы каждый раз, когда я слышал, как вьетнамец грубо отзывался об американском советнике, мне давали доллар, я бы разбогател; но я бы стал намного богаче, если бы всякий раз, когда я слышал, как американский советник уничижительно отзывался о своем вьетнамском коллеге, мне давали пятицентовик.

Отчасти проблема заключалась в языковом и культурном барьере между нами — барьере, который советнику было практически невозможно преодолеть. Американцы и южновьетнамцы во многих отношениях жили в двух разных мирах, и мне всегда казалось удивительным, что нам все-таки удалось чего-то добиться вместе. Многие американские советники относились к вьетнамцам как к малообразованным и обездоленным детям. Во время моей командировки в Дыкхюэ, штаб Командования американских войск во Вьетнаме был вынужден запретить использование выражения «маленькие люди», которое советники регулярно употребляли по радио, обращаясь к вьетнамцам. Гордые вьетнамцы чувствовали и возмущались этой непреднамеренной практикой снисходительного отношения к ним. Тысячи вьетнамцев выучили английский язык, и они гордились этим достижением, но из многих тысяч американцев, прошедших обучение иностранному языку, лишь немногие научились по-настоящему говорить по-вьетнамски. По иронии судьбы, в итоге сложилась ситуация, когда американцы смотрели на вьетнамцев свысока, а те в свою очередь тоже смотрели на американцев свысока. Слишком часто вьетнамцам мы казались заносчивыми, бестактными, грубыми, легковерными и расточительными. Американцы любили собак, но не уважали ни стариков, ни древние вещи, оскорбляли всех и всё вокруг бурным, несдержанным поведением и некрасивой демонстрацией богатства. Способность американцев покупать вьетнамских женщин вызывала глубокую неприязнь практически у всех вьетнамских мужчин. Даже разговор с американцем, выходящий за рамки служебных обязанностей, для любой вьетнамской женщины, задумывавшейся о браке с вьетнамцем, являлся сущим проклятием. Я слышал и наблюдал тысячи разговоров во Вьетнаме, и редко можно было услышать, чтобы об американцах говорили уважительно. Вместо этого вьетнамцы употребляли такие фразы, как «этот американский парень»[45], или использовали личное местоимение «он» или «его», которое в их языке используется только для животных и маленьких детей (но). Вьетнамцы придумали множество изощренных способов говорить о своих американских советниках так, чтобы американец не мог понять, что предметом разговора является он сам. Поскольку многие советники понимали фразу ко ван ми (американский советник), вьетнамцы избегали ее, используя вместо нее такие выражения, как «голубоглазый парень», «мистер Высокий Нос» или «западный парень», и это лишь некоторые из многочисленных уловок, которые я подслушал.

Будучи жертвами языкового барьера, большинство американцев не были в полной мере осведомлены о том, что происходит вокруг, и в значительной степени зависели от переводчиков, которые держали их в курсе событий. Это само по себе было калечащей слабостью, поскольку мало кто из переводчиков мог или хотел точно передавать услышанное. Большинство вьетнамских переводчиков оказывались в центре враждебных отношений, которые часто возникали между советником и его вьетнамским коллегой. Невозможность точного и полного перевода была скорее правилом, чем исключением. Многие переводчики просто не понимали английского языка своего американского начальника, но не решались открыто признаться в этом, ведь это означало риск перевода с насиженного места обратно в строевые части собственной армии. Чаще всего это приводило к неполному, а зачастую и неточному переводу, что неизбежно влекло за собой недоразумения. А иногда неточности переводчиков были преднамеренными. У меня есть несколько ярких воспоминаний о ситуациях, когда вьетнамский офицер обсуждал что-то на вьетнамском языке со своими подчиненными, а потом обращался к переводчику и просил его не рассказывать об этом американцам. Когда любопытный советник спрашивал переводчика, о чем идет речь, тот безобидно отвечал: «О, они просто говорят о том, как добыть запчасти для починки джипа».

Неизбежным следствием этих ограничений стало то, что многие американцы все свое время службы во Вьетнаме были вынуждены двигаться вслепую. Эти барьеры были одной из основных причин слишком слабого понимания обстановки как у противника, так и в своих войсках — ограничение, делающее эффективные военные операции трудными, если вообще возможными. Многие американские советники уже в начале своей командировки ощущали собственную неадекватность, но у них не было возможности пробиться сквозь дымовую завесу, которая, по их мнению, им мешала. Возникшее разочарование часто приводило к обидам и контрпродуктивному поведению.

И если эти проблемы были недостаточны для того, чтобы сделать работу советника разочаровывающей, то сама система советнической деятельности создавала дополнительные барьеры для взаимного доверия и понимания между вьетнамцами и американцами. Например, практически все американские советники должны были отчитываться о подразделении или районе, за которые они отвечали. Наглядным примером этого является так называемый отчет системы оценки деревень (СОД)[46], который ежемесячно готовили все старшие советники уезда. Выводы, приводимые в отчетах СОД, публиковались Командованием и принимались официальным Сайгоном в качестве одного из показателей прогресса программы умиротворения. Поэтому, справедливо или нет, отчет быстро приобрел характер «табеля успеваемости» вьетнамских уездных начальников. В результате во многих уездах вьетнамцы стали считать своих американских советников шпионами, чьи сообщения о деятельности противника в уезде через отчет СОД не могли не отразиться негативно на местной вьетнамской иерархии и особенно на самом руководителе уезда. Таким образом, отчет СОД привел к тому, что многие наши советники уездного уровня оказались в компрометирующих, враждебных отношениях с людьми, доверием которых они должны были пользоваться, чтобы эффективно работать. Я помню, как в Дыкхюэ майор Нгием решительно пытался преуменьшить перед майором Эби уровень активности коммунистов в уезде. Нгием не мог позволить себе таких точных отчетов, которые могли бы привести к резкому падению показателей СОД в Дыкхюэ. В один памятный вечер, когда мы втроем заполняли ежемесячные формы СОД, различие в наших взглядах выплеснулось наружу. Майор Нгием в гневе выбежал из кабинета майора Эби, когда тот настоял на том, чтобы сообщить о нескольких задокументированных проникновениях вьетконговцев в общину Танми, оставив растерянного и расстроенного хозяина кабинета самому решать, как исправить нанесенный ущерб.

Но наиболее типичным аспектом усилий по умиротворению, в котором мы как советники столкнулись с разочарованием и неадекватностью, стала программа «Феникс». Эта программа была классическим примером попытки применить задуманный американский план к упорно сопротивляющемуся Вьетнаму. Концепция «Феникса» предусматривала открытый обмен информацией между всеми вьетнамскими спецслужбами с целью искоренения вьетконговского повстанческого движения. Это был прямолинейный, простой и типично по-американски непосредственный подход к проблеме, и ни одно из начинаний не вызвало больше огорчений и разочарований у американских советников, чем это.

Начнем с того, что концепция «Феникса» предполагала открытое и братское взаимодействие различных вьетнамских спецслужб, — чего до сих пор не удавалось достичь даже нашей разведке. Говоря простым языком, вьетнамские спецслужбы не были склонны делиться друг с другом своими «горячими» разведданными. Одни предпочитали действовать в одностороннем порядке, чтобы заполучить неоспоримые заслуги за любые успехи, другие рассматривали смежные службы как угрозу безопасности. Наиболее эффективной вьетнамской разведывательной организацией в Хаунгиа была Военная служба безопасности капитана Санга. Он с другими своими коллегами из ВСБ не скрывали своей убежденности в том, что специальный отдел национальной полиции — полицейская разведка — пронизан врагом и укомплектован некомпетентными и коррумпированными сотрудниками. Мои коллеги из разведывательного отдела штаба провинции обвиняли одетых в черные пижамы сотрудников по сельскому развитию в том, что они — бездельники, которые тратят свое время на распитие пива на деревенских перекрестках, а бывшим вьетконговцам из взвода вооруженной пропаганды Зета вообще никто не доверял, несмотря на их впечатляющий послужной список. Зависть, соперничество, недоверие и презрение, существовавшие во вьетнамском разведсообществе, просто не могли быть преодолены двадцатипятилетним американским советником-энтузиастом с «планом». Одной этой проблемы было достаточно, чтобы затормозить программу «Феникс», но были еще и другие.

Большинство вьетнамских начальников уездов почти поголовно не проявляли никакого энтузиазма по отношению к «Фениксу». Ничто так не раздражало нас с майором Эби, как непонятно вялое отношение майора Нгиема к этой программе. Конечно, Нгием проводил требуемые совещания штаба «Феникса» и отдавал все соответствующие директивы, как того требовало сайгонское управление программы, но, как сообщил мне проницательный сержант Шелтон в первую неделю моего пребывания в Дыкхюэ, то, что мы наблюдали, было неподражаемой вьетнамской манерой действовать так, чтобы американские советники были довольны. Это была бесконечная борьба терпеливого и непостижимого восточника с восторженным и нетерпеливым западником.

Если бы майор Нгием действительно хотел создать эффективную программу «Феникс», он мог бы добиться этого, проявив искреннюю заинтересованность в командовании. Нгием хотел бы, чтобы теневое правительство Вьетконга исчезло — он знал, насколько оно опасно! — но просто не мог принять «Феникс» в качестве решения этой проблемы. Иногда у меня складывалось впечатление, что он боялся «Феникса» больше, чем вьетконговцев, поскольку работающая программа позволила бы раскрыть и централизовать информацию о численности противника в Дыкхюэ, а этого он никак не мог допустить. Поскольку подобные сведения о деятельности противника могли попасть в отчет СОД, майор Нгием опасался за свою работу. Резкое снижение рейтинга уезда по Системе оценки деревень (что, вероятно, произошло бы в масштабах всей страны, если бы правда стала известна) отразилось бы и на начальнике уезда. В конечном итоге, это с майором Нгиемом и произошло. Поскольку должность начальника уезда зачастую была прибыльной и престижной, неудивительно, что у большинства уездных руководителей «Феникс» был так же популярен, как и проказа.

Наконец, вряд ли можно было ожидать, что майор Нгием и его коллеги по уезду с энтузиазмом воспримут концепцию «Феникса» в условиях, когда эффективные уездные руководители часто сталкивались с тем, что наградой за их эффективность было их убийство вьетконговцами. Гораздо безопаснее было выполнять работу на среднем уровне, не совершая никаких подвигов, и жить, чтобы сражаться дальше. Возглавить агрессивную антикоммунистическую кампанию — один из верных способов навлечь на себя огонь противника. Истории о жестких и крутых руководителях уездов, открывавших заминированные ящики своих столов, были весьма многочисленны. Незавидная судьба таких людей, как полковник Тхань, наверняка оказала тонкое влияние не на одного осторожного офицера.

Именно с этим я столкнулся, когда по наивности попытался возродить программу «Феникс» в Дыкхюэ. Апатия, раскол и общая нерешительность со стороны майора Нгиема были именно тем, чего желало большинство вьетнамских партий. Единственным исключением в Дыкхюэ был мой коллега, начальник отделения разведки лейтенант Бонг. Как и мне, Бонгу хотелось иметь эффективную программу «Феникс», и, как и я, он бросил оружие в знак поражения и направил свои силы на осуществление односторонней и иногда успешной вендетты.

Обрекали ли эти недостатки программу «Феникс» на провал с момента ее создания? Не совсем так. Концепция «Феникса», как бы она ни была несовершенна, была реализована по всей стране в стольких вариантах, сколько было уездов. В одних уездах за дело брался американский советник и доводил его до ума. В других уездах это был начальник разведки, руководитель местного отдела Военной службы безопасности или даже национальная полиция. Редко когда я встречал ветерана «Феникса», в уезде которого эта концепция работала бы именно так, как нас учили в Вунгтау. И все же «Феникс» в той или иной степени работал во многих уездах. Само существование провинциальных, уездных и общинных отделений «Феникса» привлекало внимание к угрозе, которую представляло собой коммунистическое подполье. В некоторых уездах распространялись плакаты «Разыскивается!» с фотографиями агентов Вьетконга. За помощь в задержании вьетконговских функционеров предлагалось даже вознаграждение и гарантии анонимности. Несмотря на то, что в рамках программы «Феникс» редко воплощалось в жизнь задуманное ее разработчиками, она стала серьезным препятствием на пути коммунистов, которые быстро восприняли ее как угрозу своей организационной и оперативной безопасности. По мере развития борьбы с революцией вьетконговцы стали часто убивать агентов «Феникса». Основываясь на своем опыте в Хаунгиа, мне нетрудно согласиться с оценкой Уильяма Колби, согласно которой в рамках программы было убито, захвачено в плен или нейтрализовано иным способом более шестидесяти тысяч агентов Вьетконга. «Феникс» стал одной из главных причин того, что Временное революционное правительство Вьетконга не смогло взять Южный Вьетнам под свой контроль после его распада в 1975 году. Многие тысячи коммунистических сотрудников в общинах и деревнях, необходимых для управления новым правительством, к тому времени были либо мертвы, либо находились в тюрьмах — и все это благодаря «Фениксу».

Но мне трудно согласиться с утверждениями о том, что программа «Феникс» являлась неизбирательным оружием по борьбе с терроризмом, которое безжалостно применялось нами и южновьетнамцами против беззащитного сельского крестьянства, или что из примерно двадцати тысяч убитых вьетконговцев несметные тысячи были невинными мирными жителями. Во время своей командировки в Хаунгиа я видел множество вьетконговских политиков, которые были либо убиты, либо взяты в плен. Практически каждый из тех, кто был убит в засаде или в своих секретных бункерах, были вооружены русским, китайским или захваченным американским оружием. В большинстве случаев они имели при себе еще и комплект уличающих их документов. Подавляющее большинство захваченных и арестованных в ходе операций «Феникс» были взяты на основании реальных и достоверных улик, а не просто на основании слов одного человека, движимого какой-то личной неприязнью. Когда при обыске фермерского дома обнаруживается «Радио освобождения», фотография Хо Ши Мина и медикаменты, которых хватит на пехотную роту, никаких сомнений не остается.

Были ли допущены ошибки и злоупотребления? Да, если то, чему я был свидетелем, является показательным. Некоторые сотрудники «Феникса» действительно совершали бесчинства в отношении крестьянства во имя антикоммунистической кампании. В начале моей командировки этим печально прославился провинциальный разведывательный отряд в Хаунгиа. Однажды я видел, как четверо его солдат решили, что девятнадцатилетняя девушка что-то наврала, и подвергли ее многократному удушению резиновым пончо в жестокой и тщетной попытке заставить ее говорить. Это был последний раз, когда мы доверили этому подразделению подобные операции. То, что я увидел в тот день, потрясло меня, хотя это было скорее исключением, чем правилом.

Но по мере того, как мы начинали разоблачать и арестовывать легализованную кадровую сеть в Хаунгиа, все больше на поверхность всплывала проблема двусмысленности. Как мы могли быть уверены в том, что вьетконговский снабженец не закупает товары для коммунистов под принуждением? Революция могла легко принудить человека к сотрудничеству, если его дом находился в отдаленном месте, вдали от ближайшего правительственного поста и вблизи от мест базирования вьетконговцев. Однако, как правило, арест легализовавшегося сотрудника сразу же подтверждался уличающими документами или другими уликами, которые всплывали при обыске в его доме. В тех случаях, когда не хватало трех доказательств, совет безопасности провинции мог принимать (и часто принимал) решение об освобождении человека. Нередко в месяц освобождалось до трети и более задержанных, на которых заводились дела. Похоже, что общее правило гласило: «Если есть сомнения, отпусти их». Могу вспомнить свой ужас в середине 1972 г., когда совет безопасности провинции Хаунгиа отклонил более 40 % поданных дел. Одной из причин высокого процента освобождений было распоряжение о военном положении, изданное подполковником Хау после майского нападения северовьетнамцев. Хау постановил, что подозреваемые вьетконговцы могут быть арестованы при отсутствии обычно требуемых трех доказательств — просто для того, чтобы вывести их из работы, пока северовьетнамцы действуют в наших деревнях и нуждаются в поддержке. Кроме того, причиной многих освобождений была небрежная работа сотрудников при оформлении дел, а также политика, — особенно семейная. Казалось, что каждый человек был связан с кем-то, кто, в свою очередь, знал кого-то еще. Так, например, в уезде Чангбанг розыскники Тима Миллера вышли на фармацевта, который в интересах вьетконговцев занимался оптовой торговлей наркотиками. Доказательства для осуждения этого человека были ошеломляющими, но уже через день после его ареста руководителю провинции поступило более двадцати возмущенных телефонных звонков, один из которых был от помощника президента Тхьеу. Предприимчивый аптекарь ушел, чтобы барышничать и далее, наглядно продемонстрировав всем нам, что главная ошибка «Феникса» заключалась в том, что дыры в сети были слишком велики.

В октябре 1972 года Тим Миллер обнаружил, что национальная полиция полковника Ти злоупотребляет своими новыми полномочиями в рамках «Феникса». Если семья задержанного вьетконговца давала взятку, полиция «теряла» улики по делу, и задержанный освобождался. Тим доложил о своих выводах полковнику Бартлетту, который занялся этим вопросом параллельно с главой провинции и по американским каналам. В результате карьера тучного Ти и двух его заместителей закончилась арестом. Новым начальником полиции стал полковник воздушно-десантных войск АРВН, получивший ранение под Анлоком. Под его руководством национальная полиция Хаунгиа начала, наконец, исправляться.

Когда я летел обратно в Штаты, мое общее впечатление от работы советников было таково: несмотря на многочисленные недостатки, она была эффективной, правда, значительная часть успеха программы объяснялась стремлением американцев брать все на себя, а не умением наших советников терпеливо учить своих коллег. В этом недостатке была и моя личная вина — и в ретроспективе я считал это неудачным решением.

Но то, насколько хорошо мы и в самом деле справились со своей работой в качестве советников, станет ясно в ближайшие месяцы. Американская советническая помощь скоро должна была быть завершена, и последующие события расскажут об этом. Хотелось бы надеяться, что достойное выступление южновьетнамцев в ходе наступления 1972 года было более показательным, чем их неубедительные действия во время неудачного вторжения в Лаос в 1971 г. Проблема заключалась в том, что эта операция была единственным случаем, когда южновьетнамцы проводили крупную кампанию без американских советников. Тем не менее, в течение 1971 и 1972 гг. я видел многочисленные свидетельства того, что с технической и тактической точек зрения южновьетнамские командиры больше не нуждались в американских советниках. Вьетнамизация была правильным путем, даже если мы вступили на этот путь с некоторым опозданием. Опыт, полученный в Хаунгиа, убедил меня в том, что вьетнамские вооруженные силы находятся на пути к превращению в эффективную боевую машину.

Однако этот оптимизм сдерживался моим знанием о противнике, с которым я познакомился. Взяв вместе вьетконговцев и северовьетнамцев, южновьетнамцы ухватили тигра за хвост. Правда, страшный Вьетконг был деморализован, не укомплектован и терял в численности. К 1972 году расцвет Вьетконга закончился. Военные истории, которые я слышал в Форт-Беннинге о страшном батальоне Фу Лой и непобедимом полку Куиет Тханг («Решимость победить»), теперь были просто историями об ушедшей эпохе. Простая правда заключалась в том, что южновьетнамское коммунистическое движение — южный костяк революции — так и не оправилось от кровавой бойни в ходе Тетского наступления 1968 года. С тех пор тяжело раненные южные вьетконговцы подвергались неустанным атакам со стороны все более грозных южновьетнамских военных. И антикоммунистический крестовый поход правительства как никогда поддерживался населением, многие представители которого были возмущены осквернением коммунистами священного праздника и последовавшими за этим массовыми разрушениями. Программа умиротворения начала вступать в свои права, а кампания «Феникс» сделала роль тайных вьетконговцев слишком опасной для рядового крестьянина. Рейды 1970 г. в Камбоджу оказались разрушительными как с точки зрения снабжения и тылового обеспечения, так и с психологической точки зрения. К середине 1970 года в центре «Тиеу Хой» провинции Хаунгиа было не протолкнуться: деморализованные вьетконговцы прыгали друг на друга в порыве «вернуться в народ». Подобное явление происходило в провинции за провинцией по всему Вьетнаму. Вьетконг — настоящие южновьетнамские коммунисты — был покалечен. Но все это касалось хвоста, а что насчет тигра?

Тигром, конечно же, была Народная вьетнамская армия — НВА. Созревание южновьетнамских вооруженных сил обнадеживало, но нельзя было избежать грызущего беспокойства по поводу ситуации, сложившейся в 1972 году. Грубо говоря, я покинул Вьетнам, уважая противника не меньше, если не больше, чем южновьетнамцев. Просто нельзя было не восхищаться стойкостью, агрессивностью и храбростью как северовьетнамских солдат, так и тех немногих южан, которые сражались на их стороне. Бойцы трех северовьетнамских полков, атаковавших нас в Хаунгиа, знали, что их численность значительно меньше, что у них нет поддержки с воздуха, нет артиллерии, нет бронетехники, нет шансов на быструю медицинскую эвакуацию в случае ранения. Но они шли, неся чудовищные потери, и сражаясь с непоколебимой решимостью и дисциплиной. Не то чтобы ханойские войска обладали монополией на храбрость — я видел слишком много всего, чтобы поверить в это, — но то, что До Ван Лань из армии Зиапа смог проделать более чем стодневный марш к южному фронту, а затем также хорошо сражаться, потрясало. Если я восхищался южновьетнамским солдатом за его готовность защищать несовершенную систему, то мое сердце было отдано северовьетнамскому бойцу за те тяготы и лишения, которые, как я знал, он испытывал ежедневно. Нравится нам это или нет, но ханойские лидеры проделали впечатляющую работу по убеждению северовьетнамского населения в священной миссии спасения своих южных собратьев из лап империализма. Когда я размышлял о политических и военных реалиях, с которыми мне довелось столкнуться в провинции Хаунгиа, этот факт был самым отрезвляющим из всех.

А если судить по военной технике, которую я видел на поле боя, то решительно настроенное правительство Ханоя получало постоянную и обильную поддержку от своих союзников-коммунистов. Несмотря на то, что первая попытка комбинированного наступления армии Северного Вьетнама оказалась несколько неуклюжей и дорогостоящей, масштабы наступления Нгуен Хюэ являлись предвестием грядущих событий. В следующий раз — а все, кто понимал ханойских коммунистов, знали, что следующий раз обязательно наступит, — наступление должно было быть масштабным и решительным.

«Трудно предсказать, — писал я брату, — сколько времени пройдет до следующего раунда, но одно ясно уже сейчас. Северовьетнамцам очень нужна передышка. Просто невозможно представить себе, что они могут задействовать практически всю свою армию, нести такие потери в людях и технике, как сейчас, и не нуждаться в передышке». В это время в Париже проходила встреча доктора Киссинджера и Ле Дык Тхо, и ходили слухи о скором прекращении огня. Это был год выборов, и я почти не сомневался, что администрация предпочтет к осени договориться с Ханоем. Из разговоров с моими вьетнамскими друзьями я знал, что они относятся к перспективе прекращения огня со смешанными чувствами. Не было сомнений, что подавляющее большинство населения Южного Вьетнама уже давно устало от страданий и кровопускания. Люди устали от войны, которая никак не утихала. И крестьяне, и горожане жаждали прекращения страданий, которые порождал каждый новый виток насилия. В последний месяц моего пребывания в Хаунгиа не проходило и дня, чтобы мне не приходилось отвечать на вопросы о вероятном прекращении огня.

Но если люди были утомлены войной и стремились покончить с ней, то в то же время они испытывали тревожное чувство беспокойства из-за возможности того, что любое прекращение огня может привести к уходу американцев. Присутствие горстки американских советников в Хаунгиа имело символическое значение, которое было совершенно непропорционально тому вкладу, который те немногие из нас могли внести в военные действия. Разгром северовьетнамцев региональнымии силами Хаунгиа являлся односторонней операцией Южного Вьетнама, но как бы мы не пытались убедить южновьетнамцев, что мы им больше не нужны, что 1972 год — это не 1965-й, они не верили. Вьетнамцы рассматривали американское присутствие в той или иной форме как необходимое условие своей способности противостоять военной машине Ханоя. Когда я возражал, что они прекрасно проявили себя во время недавнего наступления, мне так и не удалось развеять их страх перед последствиями нового вторжения северовьетнамцев. Южновьетнамцы признавали, что они показали Ханою, что могут защитить свою землю, но затем спешили добавить, что у коммунистов есть мощный союзник — обстановка, которая делает американскую поддержку крайне необходимой, а для вьетнамского народа наша поддержка была надежной только тогда, когда вьетнамцы и американцы делили трудности вместе. «Вы должны помнить, дайви, — сказал мне один из майоров АРВН, — что мы боремся не только за свою свободу, но и за вашу. Наш народ твердо убежден, что Вьетнам — неудачная пешка в шахматной партии между двумя великими мировыми державами. Нам нелегко переносить жертвы, но мы справляемся с этим, постоянно напоминая себе, что наше дело — это также и дело Америки. Каждый раз, когда мы видим высокого американца в военной форме в джунглях, мы вспоминаем, что ваша страна заинтересована в нашем успехе».

К тому времени, когда мои пассажиры радостно приветствовали наше прибытие на базу ВВС Трэвис, я уже написал ответ на вопрос брата: «Выживет Южный Вьетнам или нет?»

«В целом, — писал я, — выживет или не выживет Южный Вьетнам после решительных попыток Ханоя воссоединиться, зависит от двух больших “если”. Во-первых, после прекращения огня Южный Вьетнам должен будет продолжать получать любую американскую поддержку, которую потребует обстановка. В идеале остаточные советнические силы скромного размера могли бы стать эффективным и видимым знаком этой приверженности. Если боевые действия каким-то образом продолжатся, мы должны быть готовы предоставить южновьетнамцам инструменты для выполнения работы, независимо от того, насколько неприятным нам может показаться дальнейшее кровопускание. Во-вторых, президенту Тхьеу, если он рассчитывает, что его народ и дальше будет нести бремя национальной обороны, придется навести порядок в своем доме. Возможно, коррупция в азиатских странах — явление эндемическое, но я просто не верю, что Южный Вьетнам может позволить себе такую роскошь. Страна страдает от тлеющего повстанческого движения, а на ее территории или вблизи нее расположились несколько сотен тысяч северовьетнамских войск. В предстоящих испытаниях южновьетнамскому солдату придется осознать, что он сражается не только за свое правительство, но и против коммунизма. Если эти два условия будут выполнены, то я уверен, что наши усилия во Вьетнаме будут оправданы, но если мы не сможем оказать вьетнамцам должной поддержки или если президент Тхьеу не сможет навести порядок в своем доме, то северовьетнамская армия, вероятно, одержит верх».

Этот прогноз был обобщением моих впечатлений от пребывания в Хаунгиа, полученных на основе того, что я видел на поле боя во время наступления Нгуен Хюэ; того, что я узнал о тяжелом положении и представлениях сельского крестьянства; того, что я почувствовал в отношении и мотивах солдат всех трех вьетнамских сторон — Вьетконга, Северного Вьетнама и наших южновьетнамских союзников. Этот опыт твердо убедил меня в том, что, будь то прекращение огня или его отсутствие, силы Ханоя и Сайгона в конечном итоге сойдутся в очередном раунде боевых действий. Приведет ли этот очередной эпизод к очередному разочарованию северовьетнамцев или к краху Южного Вьетнама, предугадать было трудно, но я покидал Баочай с предчувствием, что перспективы провинции Хаунгиа не радуют, и что Южный Вьетнам, который сам был такой же провинцией, только в бóльшем масштабе, находится в серьезной опасности.

Во время поездки я не видел ничего, что могло бы хотя бы отдаленно свидетельствовать о том, что южновьетнамское правительство может или хочет очиститься от коррупции, которая так мешала его делу и помогала коммунистам. Из бесед с многочисленными вьетнамцами я слишком хорошо знал, что любое наступление на коррупцию должно быть инициировано из Сайгона. «Крыша течет сверху вниз, дайви», — таков был любимый вьетнамский афоризм, который мои друзья любили приводить каждый раз, когда мы обсуждали тему коррупции.

Наконец, из новостей, доходивших до нас из Вьетнама, я понял, что разочарование американцев во Вьетнаме было обширным и, вероятно, необратимым. Вскоре после нашего прибытия на базу ВВС Трэвис я зашел в комнату отдыха в главном терминале. К моему удивлению, там было многолюдно, поскольку солдаты с моего рейса снимали свою униформу и переодевались в гражданскую одежду. Как я вскоре выяснил, их разговоры отражали настроения, преобладавшие среди американцев. Один из военнослужащих подытожил: «Вьетнам был дрянным делом — плохая командировка». Другой, брившийся у раковины, поклялся, что если кто-нибудь спросит его, где он проходил срочную службу, он ответит, что в Корее или Германии. Таким образом, он сможет выкинуть Вьетнам из головы и не отвечать на вопросы о нем. Реакция других присутствующих людей свидетельствовала о том, что они одобрили предложенную им легенду. Не было никаких признаков гордости за то, что он служил во Вьетнаме. Эта встреча усилила мои опасения по поводу того, что ждет моих друзей в Хаунгиа. Ведь если американский народ считает, что «Вьетнам был дрянным делом», то реально ли ожидать, что Конгресс продолжит финансировать на него расходы?

Для себя я был совершенно уверен, что так или иначе развязка затянувшейся войны уже близка. И когда рейсовый автобус доставил меня в аэропорт Сан-Франциско, я был не слишком доволен перспективой пересидеть последний акт драмы в горах Аризоны.