Выслеживая Вьет-конг Личные воспоминания участника программы «Феникс»

III

Нгуен Ван Фить

Полковник Вайсингер был доволен результатами проекта в Хьепхоа и, похоже, был уверен, что я не зря потратил свое время, тасуя бумаги. Но майор Эби был совсем другого мнения. Опросы Хай Тюа дали интересную информацию, но она была малопригодна для решения нашей непосредственной задачи — выявления и уничтожения теневого правительства Вьетконга. Для майора Эби это означало только одно — мы должны были уничтожить вьетконговскую организацию в общине Танми.

Первый серьезный прорыв в деле Танми произошел незадолго до моего прибытия в Дыкхюэ. Сорокатрехлетний Нгуен Ван Фить, заместитель командира роты местных сил Вьетконга, пресытился своей жизнью революционного солдата и перешел на сторону правительства. Фить был уроженцем общины Танми — безземельным крестьянином с пятью детьми. Столкнувшись с вечной нищетой, он оказался идеальным рекрутом для революции. Привлеченный обещаниями Вьетконга провести земельную реформу, Фить в течение шести лет с винтовкой в руках продвигался по карьерной лестнице в качестве партизана. Бóльшую часть этого времени он жил в бункерах и сражался против американцев и постоянно растущей южновьетнамской армии. Воодушевленные заверениями начальства о грядущем народном восстании, Фить и его товарищи в 1968 году атаковали уездный центр Дыкхюэ. Атака провалилась, обещанное всеобщее восстание так и не состоялось, и дважды раненый Фить начал сомневаться, есть ли надежда на победу коммунистов. Во время неудачных атак Тет, почти 90 процентов его людей оказались убиты, ранены или взяты в плен.

Как и Хай Тюа, Фить был потрясен вторжением в Камбоджу в 1970 году и его разрушительным воздействием на убежища вьетконговцев. В то же время он заметил, что даже взводы местного ополчения сайгонского правительства были перевооружены винтовками М-16, в то время как его собственные войска испытывали такую нехватку боеприпасов, что имели постоянный приказ избегать боя.

Но удрученный Фить не мог заставить себя принять предложение правительства об амнистии. Как и Хай Тюа, он подозревал подвох и боялся, что если он сдастся, то его будут пытать и отправят в тюрьму. В конце концов, ключевую роль сыграла жена Фитя, заверив его, что с митингующими против правительства обращаются хорошо, и он сдался властям в Баочае в конце 1970 года.

Жена Фитя оказалась права. Правительство приняло его вежливо, если не сказать тепло. Однако вьетконговцы были не столь снисходительны. Коммунисты начали через соседей передавать ему предупреждения, угрожая ему и его семье, если он откажется «вернуться в революцию». В ответ на запугивания Вьетконга Фить привел правительственные войска к тайнику с ценными боеприпасами для стрелкового оружия. Таким образом, он сжег мосты и стал бесповоротно приверженцем поражения Вьетконга.

Полковник Вайсингер сразу же понравился Фитю. Полковник щедро помогал ему, оставшемуся без гроша в кармане, пока бывший лидер Вьетконга пытался приспособиться к новой роли кормильца своей давно позабытой семьи. Фить и полковник проводили долгие часы за разговорами о революции. Таким образом, к тому времени, когда я прибыл на место, полковник Вайсингер уже выполнил первый шаг в искусстве использования перебежчиков — установление взаимопонимания с объектом. Фактически, полковник уже завербовал Фитя для работы в нашей группе советников. Его задачей было убедить других вьетконговцев в общине Танми присоединиться к нему в качестве дезертиров.

За несколько недель до моего приезда майор Эби поручил Фитю заняться проектом Танми. С неохотного согласия майора Нгиема (который ни единому перебежчику не доверял), Фить составлял письма своим бывшим товарищам и передавал их через их семьи в общине Танми. Фить был фактически неграмотным, поэтому ему приходилось диктовать свои мысли одному из переводчиков группы, бывшему журналисту сержанту Чунгу, который затем и составлял письма. В этих посланиях Фить заверял своих старых друзей, что с ним хорошо обращаются, и призывал их «вернуться в республику», вернуться к нормальной жизни со своими семьями.

Фить и сержант Чунг посещали Танми несколько раз в неделю, чтобы доставить письма семьям вьетконговцев. Во время этих визитов они делали все возможное, чтобы убедить вьетконговских женщин помочь «спасти» своих мужей. После короткой поездки («Не оставайтесь в общине слишком долго!») двое мужчин возвращались в Дыкхюэ, где Фить сразу же погружался в ба си де (вьетнамский рисовый виски), а Чунг докладывал майору Эби о результатах дневной операции.

Одним из первых шагов майора по моему прибытию было представление меня Фитю и Чунгу как их нового начальника. Эби в то время подчеркнул, насколько важно, чтобы усилия Фитя привели хотя бы к одному перебежчику из Танми. Такой перелом порадовал бы полковника Вайсингера и дал бы нам дополнительные рычаги влияния в самой общине. Майор Эби не уставал напоминать мне, что по Танми он ожидает результатов.

Поначалу мне хотелось лишить Фитя алкоголя, так как он казался вечно пьяным. Сержант Чунг посоветовал этого не делать и заверил меня, что Фить достаточно дисциплинирован, чтобы трезветь перед каждой вылазкой в Танми. Со слов сержанта, сотрудничество Фитя в проекте было трудно удержать, и лишение его любимого рисового виски могло означать конец наших усилий. Поскольку меньше всего мне хотелось ставить под угрозу свой новый проект, я с неохотой отказался от этой темы.

Я также узнал, что потребности моего нового оперативного сотрудника выходят за рамки только алкоголя. Фитя нужно было регулярно снабжать американскими сигаретами, кормить в нашей столовой и еженедельно выделять субсидии его денежному потоку — особенно после того, как наши переводчики заманивали его на одну из своих ночных карточных игр. Таким образом, мое первое впечатление о г-не Фите было не очень положительным. Как бы я ни старался, я не мог представить его в роли боевого лидера вьетконговцев. Однако позже мне пришлось изменить свое мнение.

Фить и Чунг не теряли времени даром, рассказывая мне о своих разочарованиях, постигавших их при попытке убедить вьетконговцев из общины Танми перейти на сторону правительства. Чунг показал мне копии писем, которые они отправляли, и объяснил, что ни одна из вьетконговских женщин не признается, что видела своих мужей в течение нескольких месяцев или даже лет. Вместо этого они настаивали, что «он уехал в Камбоджу в 1967 году» или «он погиб от авиаудара во время Тет 1968 года». Фить, конечно, знал ситуацию лучше. В большинстве случаев он даже разговаривал с адресатами писем непосредственно перед митингом. Одна незабываемая молодая жена постоянно, с блеском в глазах, утверждала, что не видела своего мужа уже два года, хотя была на шестом месяце беременности и с девятимесячным сыном на груди. Во время всех визитов схема была одна и та же, и женщины никогда не отказывались от писем. Фить был уверен, что адресаты действительно читают его слова.

Сержант Чунг с самого начала был недоволен этим проектом. Он просто не верил, что кто-то из революционеров общины Танми прислушался к призыву Фитя, и считал повторные поездки в тамошние деревни бесполезными и рискованными. Чунг открыто заявил мне, что у него нет желания становиться целью вьетконговской засады во время выполнения заданий по доставке писем в Танми. Когда я спросил его, что нужно сделать, чтобы развеять его опасения, Чунг улыбнулся и в типично завуалированной вьетнамской манере объяснил, что того, что требуется, нет в наличии. Я ответил с типично американской прямотой, настаивая на том, чтобы он согласился со мной и предоставил мне беспокоиться о наличии ресурсов. Его ответ я буду помнить всегда как свой первый урок динамики проблемы «советник — подсоветный», которая так мучила нас, когда мы пытались помочь вьетнамцам.

— Видите ли, сэр, — начал Чунг, — для безопасного продолжения наших визитов в Танми нам нужно сопровождение из четырех или пяти солдат из одного из взводов ополчения общины. Это местные жители, и они не будут отталкивать людей. Но это может разрешить только руководитель уезда, а он уже однажды отказал майору Эби, когда тот попросил его об этом, сославшись на другие оперативные обязательства. На самом деле, сэр, майор Нгием мог бы легко выделить несколько солдат, чтобы сопровождать нас, но он не хочет. Он возмущен нашим проектом, потому что если мы преуспеем в Танми, наш успех подчеркнет его неудачу. Нам платят американские деньги, и Фить курит американские сигареты. Майор Нгием плохо обращался с Фитем, когда тот перебежал, и продолжает относиться к нему свысока. Он сказал мне, что считает наши поездки в Танми пустой тратой времени, но в то же время он улыбается майору Эби и делает вид, что поддерживает проект. То же самое происходит и с чиновниками самой общины. Они боятся того, чего мы с Фитем можем добиться, потому что наш успех выставит их в плохом свете. Поэтому мы с Фитем находимся посередине. Мы работаем для вас, но мы должны жить с нашим народом. Вы должны понять, что большинство вьетнамцев хотят победить Вьетконг, но они горды и хотят сделать это по-своему. Зачастую они не понимают, что такое отношение опасно и на самом деле помогает вьетконговцам. В Дыкхюэ ничто не будет работать без поддержки майора Нгиема, сэр, а у нас ее нет. Вот почему я думаю, что будет лучше, если мы забудем весь проект, найдем Фитю работу в Баочае и перевезем его вместе с семьей туда, где они будут в безопасности.

Во время комментариев Чунга об их бедственном положении, Фить спокойно сидел рядом. Поскольку он не говорил по-английски, Чунг дополнял свои комментарии краткими пояснениями на вьетнамском языке, и каждый раз Фить с энтузиазмом кивал в знак согласия. Когда Чунг закончил, Фить добавил свое мнение.

— Полковник Вайсингер был добр ко мне, дайви, и именно поэтому я сразу согласился на этот проект. Я хочу помочь ему, и я буду продолжать сотрудничать. Как вы знаете, я бедный человек, которому нужны деньги, чтобы заботиться о своей семье. Но вы должны постараться, чтобы ваше начальство поняло, что решение проблемы вьетконговцев в общине Танми не может быть найдено в вежливых письмах. Единственный способ решить проблему коммунистического правления в Танми — это изгнать их из общины.

Действительно ли Фить верил, что вьетконговцы правят в Танми? В конце концов, спросил я, разве не он согласился со списком кадровых сотрудников Вьетконга в Танми, составленного отделом «Феникс», — списка, в котором было всего несколько имен? Тогда как в таком случае он может утверждать, что вьетконговцы управляли пятью тысячами жителей Танми, тогда как в общине постоянно находилось более пятисот правительственных солдат?

В трезвом состоянии Фить не особо проявлял свои чувства, но на мои вопросы он громко рассмеялся.

— Дайви, это шутка — рассказывать, что в деревнях Танми всего несколько вьетконговцев. Список в отделе «Феникса» — лишь малая часть общей картины.

Но почему тогда он в свое время не выступил и не предоставил полный список вьетконговцев, действующих в настоящее время в общине?

— Вы должны понимать, дайви, что мое подразделение действовало в деревнях по всему уезду, а не только в Танми. Поэтому я не полностью знаком с каждым вьетконговцем в общине, особенно с политическими работниками. Когда я дезертировал, то никому не доверял и не особо хотел добровольно предоставлять информацию. Никто не спрашивал меня ни о чем, кроме как о вьетконговцах в Танми, поэтому я был доволен тем, что ответил только на этот вопрос.

Затем Фить приступил к описанию ситуации в общине, которое развеяло все сомнения относительно того, кто является авторитетом в ее деревушках. Если в Дыкхюэ и существовала такая вещь, как «образцовая революционная община», то Танми и являлась ею.

Фить объяснил, что Танми всегда было идеальным местом для деятельности коммунистов. Во время войны с французами вьетминцы были здесь настолько сильны, что французы построили для гарнизона общины подземный форт. Остатки форта и в настоящее время используются в качестве штаба местного правительственного ополчения общины. Одной из основных причин, почему повстанцы предпочитали Танми, была местность. С трех сторон общину окружали болота, которые служили отличным местом для укрытия, а центральная часть общины соединялась с основным шоссе только одной дорогой, что упрощало военное планирование Вьетконга.

По оценкам Фитя, среди жителей Танми сторонники Вьетконга составляли не менее 10 процентов. Проправительственные семьи составляли около 20 процентов, но все они жили вдоль основной дороги и возле администрации общины. Таким образом, в шести окраинных деревнях общины проживало более четырех тысяч человек, из которых более 10 процентов имели устойчивые революционные связи. Большинство остальных семей были нейтральными, что означало, что правительство не могло рассчитывать на их помощь в своих усилиях по взятию повстанцев под контроль. По этой причине вьетконговцам было легче действовать в Танми, чем в других общинах Дыкхюэ. Здесь жители предупреждали вьетконговцев о правительственных засадах, выставляя в окнах сигнальные лампы. Революционные семьи укрывали партизан общины и приносили им еду, когда те были вынуждены прятаться в своих тайных укрытиях. Продукты и лекарства для партизан и политических работников закупались на местном рынке девочками-подростками, которые нередко были влюблены в мужчин, которым они помогали.

Большинство жителей платили налоги вьетконговскому революционному комитету. Повстанцы часто проводили ночные политические митинги, чтобы убедить жителей общины поддержать революцию. Фить объяснил, что община Танми также являлась излюбленным местом для посещения высокопоставленными вьетконговцами, когда те хотели проверить состояние повстанческих дел на «фронте». Танми часто выбирали для приема посетителей, потому что организация общины могла практически гарантировать безопасность посетителей; отсюда и название — «образцовая революционная община». Сам Фить часто выделял для этих посетителей охрану из состава своей роты. Он вспоминал, что такие миссии были довольно обыденными и упрощались тем, что правительственные войска в деревне негласно сотрудничали с Вьетконгом. Несмотря на то, что 58-я группа правительственных региональных сил проводила в общине ежедневные дневные и ночные операции, для вьетконговцев они не представляли проблемы. Правительственное подразделение находилось в Танми достаточно долго, чтобы знать, каких районов общины следует избегать, чтобы избежать кровопролития. Патрули обычно выезжали на одно и то же место несколько раз в неделю, а дневные операции состояли из прочесывания деревушек, с тщательным обходом сильно заминированных укрытий вьетконговцев. Чтобы не оставалось никаких сомнений в том, какие районы являются небезопасными, вьетконговцы Танми предусмотрительно пометили их предупреждающими знаками. Эти знаки представляли собой эмблему в виде черепа со скрещенными костями и надписью «Ту зиа» или «Зона смерти». Они служили двойной цели: местные жители таким образом предупреждались об опасности — особенно дети, а солдаты региональных сил аккуратно направлялись вокруг периметра вражеских укрытий.

В таких обстоятельствах вьетконговцы Танми долгое время могли свободно передвигаться по общине. По этой причине, заключил Фить, мы не увидим слишком много дезертиров из их рядов. Он повторил, что майор Нгием должен оказать сильное военное давление на революционную организацию Танми на ее собственной территории. Это лишит повстанцев чувства безопасности и увеличит наши шансы получить дополнительных дезертиров из их тесно сплоченной организации.

Полковник Вайсингер в тот день, когда нанял Фитя, сделал мудрый шаг. До этого разговора я не был даже уверен в том, что в Танми проникли коммунисты. Все, на что я мог опираться, это на настойчивое утверждение полковника Вайсингера, подкрепленное печально известным захваченным документом, в котором восхвалялась эта община. Описание своих родных мест, сделанное Фитем, подтвердило мне то, что интуиция полковника Вайсингера подсказала ему несколькими месяцами ранее. Повстанческая организация Танми была очень разветвленной — это была созревшая цель, которую давно пора было атаковать. И человек, который только что описал ее, был главным оружием для такого наступления.

Фить сказал, что в подробностях бóльшей части организации Танми он не уверен, но также настаивал, что сможет узнать о ней больше, если получит безопасный доступ к деревням, входящим в общину. Я достал карту Танми, и Фить начал просвещать меня о нюансах вьетнамской расширенной семьи. Перескакивая с деревни на деревню, он начал называть имена своих многочисленных двоюродных братьев, тетей, дядей, племянников и племянниц, которые жили в Танми. Фить был родственником практически половины населения общины. Здесь и был ключ к разгадке тайны Танми. Чтобы усилить давление на вьетконговскую организацию в общине, нам нужна была конкретная информация о каждом вьетконговце в деревне. Кто они? В каких деревнях они действовали? Кто прятался на базах и кто доставлял им еду и медикаменты? Сколько кадровых сотрудников высшего ранга обычно находилось в общине, и какую из шести деревень коммунисты считали наиболее безопасной? Не мог ли Фить узнать ответы на эти и другие вопросы во время своих вылазок в Танми? Короче говоря, если майор Эби сможет заручиться согласием руководителя уезда на предоставление военного сопровождения для Фитя и Чунга, не могли бы мы использовать миссии по доставке писем в качестве прикрытия для работы этих двух людей по созданию и использованию сети информаторов в общине?

И Фить, и Чунг согласились с тем, что такое изменение направленности проекта Танми вполне осуществимо, но ни один из них не испытывал энтузиазма по поводу этой идеи. Сержант Чунг прямо сказал мне, что он переводчик, а не шпион. Проект Танми был ненадлежащим использованием его услуг, и я должен понимать, что у него есть жена и дети. Чунг также утверждал, что даже если в ходе проекта и удастся выявить структуру вьетконговцев в общине, руководитель уезда не предпримет никаких действий в отношении любой информации, которую они с Фитем смогут получить.

Фить кивнул в знак согласия с последним утверждением. Лично его риски проекта не беспокоили — Вьетконг уже пометил его для уничтожения. Но, как и Чунг, он не доверял ни майору Нгиему, ни правительственным войскам в Танми.

В конце концов, оба согласились принять участие в проекте при условии, что они получат для выполнения своих заданий вооруженную охрану. Кроме того, Чунг должен был получить компенсацию за повышенный риск, связанный с проектом. Он оказывал стабилизирующее влияние на Фитя, без которого вся затея провалилась бы.

Как всегда, майор Эби проявил энтузиазм и готовность к сотрудничеству, и быстро заручился неохотным согласием майора Нгиема на сопровождение группы во время их ежедневных поездок в Танми. По настоянию сержанта Чунга мы намеренно избегали сообщать любезному уездному начальнику о новом направлении, которое должен был принять проект. Если бы майор Нгием узнал, что эти два человека собирают разведданные для американских советников, он был бы недоволен.

Побыв в Дыкхюэ менее трех недель, я уже начал рассматривать наших вьетнамских коллег как противников в попытке победить вьетконговцев. Я стал жертвой всех подводных камней, о которых рассказывали наши инструкторы в Форт-Брэгге. Как американский военный, воспитанный на прямом, агрессивном подходе к решению проблем, я собирался довести дело до конца, с помощью вьетнамцев или без них, став, таким образом, идеальным учеником полковника Вайсингера, которого я же и упрекал за подобное отношение к делу несколькими неделями ранее.

Весной 1971 года Фить и Чунг наконец приступили к выполнению своих задач по сбору разведданных в Танми. Используя многочисленные родственные и другие связи Фитя в общине, эти два человека сумели быстро создать добротную сеть информаторов по всей общине. Используя эти источники, мы смогли уточнить подробности структуры Вьетконга, о которой ранее рассказывал Фить. Каждый вечер они вдвоем докладывали мне о результатах дневной работы и получали инструкции для следующего задания. Фить и Чунг со своими единомышленниками перепроверяли все упоминания о персоналиях Вьетконга, которые появлялись в многочисленных коммунистических документах, попавших в наши руки за последний год. «Кто такой брат Сау?» «Сестра Бей — это политический работник или партизан, или существуют два человека с одинаковым именем?» Имена быстро начали вставать на свои места, как и конкретные районы действий отдельных повстанцев. Когда картина начала вырисовываться, стало ясно, что мы открыли в Танми пресловутый ящик Пандоры. «Горстка» вьетконговских политиков и «отделение» партизан начали превращаться в значительную по размерам организацию, действующую, как говорил Фить, под носом у правительственных солдат общины. Если что и можно было уверенно сказать, так это то, что описание организации в Танми, сделанное Фитем, преуменьшало масштабы революционной деятельности в общине.

Спустя всего два месяца работы этих двух человек, их усилия позволили нам с уверенностью заявить, что Вьетконг действительно контролирует общину Танми, причем, как мы узнали, революционный комитет даже участвовал в разрешении земельных споров между крестьянами одной из деревень. В своем первом полном отчете полковнику Вайсингеру я суммировал то, что мы узнали благодаря усилиям Фитя и Чунга:

Деятельность инфраструктуры Вьетконга: в общине на регулярной основе действуют по меньшей мере двадцать подтвержденных сотрудников, включая кадры субрегионального и уездного уровня, и нам предстоит еще многое сделать, прежде чем можно будет с уверенностью утверждать, что мы знаем, кто составляет большинство вьетконговцев Танми. Тем не менее, наше представление о Танми является наиболее четким из всех четырех общин. Мы знаем, что ВК систематически взимает налоги в пяти из семи деревень общины, причем 90 и более процентов жителей вносят свой вклад. Гражданская и военная деятельность по идеологической обработке и обращению в свою веру ведется в больших масштабах… людей «воспитывают» и настраивают против правительственной программы по расчистке земель, НСС (правительственного ополчения, состоящего из подростков и стариков)[23] и участия южновьетнамских военных в боях в Камбодже. Вербовка, хотя и является слабым местом ВК в Танми, далеко не всегда отсутствует. С первого февраля Вьетконг общины Танми завербовал восемь подростков из НСС, четверо из которых в настоящее время действуют в общине как партизаны. Один из них был убит, один попал в плен, а двое ушли в армию. Вьетконговцы предложили вознаграждение в 10 000 пиастров любому члену НСС, который принесет им свое оружие. Особенно эффективными в деревнях были операции по обеспечению безопасности — недавно было выявлено несколько правительственных информаторов, которые были либо предупреждены, либо убиты.

В целом, проект Танми выявил чрезвычайно жизнеспособную, эффективную инфраструктуру, которая выполняет задачи, поставленные перед ней вышестоящим штабом Вьетконга. Ее операции осуществляются с молчаливого, а иногда и с явного согласия населения, которое почти повсеместно отказывает правительству в информации о деятельности повстанцев. Одна из причин этого кроется в том, что правительство не обеспечило для населения должной безопасности. Однако в Танми причины глубже. Жители одной из деревень сказали, что у ВК есть одно большое преимущество перед правительством, и это — лидерство. Лидеры Вьетконга в Танми во многих случаях являются пожилыми людьми, которых уважают местные жители. Они почти всегда являются уроженцами местных деревень. Многие из правительственных чиновников, особенно старосты деревень, — более молодые люди, которые не являются местными жителями и проводят мало времени в деревнях или не проводят его вообще.

В этом отчете также были подробно описаны имена многих вьетконговцев Танми, структура их подпольных ячеек, и то, какие ячейки действовали в различных деревнях общины. Если не указывать точные места расположения тайных укрытий и бункеров, отчет не мог быть более конкретным. Когда я сообщил Фитю и Чунгу, что майор Эби передал копию отчета майору Нгиему, они поморщились — и не зря. После того, как майор с улыбкой принял его от майора Эби, он вызвал их вдвоем в свой кабинет и отчитал их за нелояльность в передаче информации американцам. Как и предсказывали Фить и Чунг, в ответ на информацию, содержащуюся в отчете, он не предпринял никаких мер. На следующий день в общине Танми все было как обычно.

Столкнувшись с такой ситуацией, вечно нетерпеливый полковник Вайсингер увидел прекрасную возможность решить проблемы майора Нгиема и Танми. Ему чрезвычайно надоел обструкционизм майора, и он воспользовался возможностью дискредитировать его. Сделал он это, предоставив копию отчета по Танми своему коллеге в Баочае, новому руководителю провинции — и начальнику майора Нгиема. Полковник Вайсингер решил, что если мы хотим добиться какого-либо прогресса в общине Танми, устранение майора Нгиема необходимо. Поскольку его длительная служебная командировка в Хаунгиа подходила к концу, полковник был полон решимости навести порядок в Танми до своего отъезда.

Начальником провинции был этнический северовьетнамец по имени Тхань. Полковник Тхань находился в Хаунгиа только с начала года, но уже произвел впечатление на американцев и вьетнамцев своей прямотой и смелостью. Невысокого роста, полковник носил черную пижаму и ездил по общинам провинции на мотоцикле «Хонда». Тхань хвастался, что таким образом ему удавалось хорошо понимать, о чем говорят люди. Уединенные поездки полковника Тханя в деревни также позволили ему узнать, чем занимаются (или не занимаются) его правительственные чиновники. Не один неудачливый правительственный бюрократ был удивлен и унижен этим «крестьянином», который превращался в руководителя провинции.

У Тханя была жена и десять детей, и он пользовался всеобщим уважением как порядочный человек со скромными средствами. Мы, американские советники, с трудом могли поверить в свою удачу, получив в свою команду честного, агрессивного и трудолюбивого офицера. Несомненно, это был человек, способный покончить с угрозой вьетконговцев в Хаунгиа.

Вскоре после того, как я передал отчет по Танми полковнику Вайсингеру, я получил сообщение о необходимости отправиться в Баочай. Полковник Тхань пригласил меня на обед и хотел, чтобы я пришел подготовленным к обсуждению ситуации с противником в уезде Дыкхюэ. Меня предупредили, чтобы я не сообщал о приглашении никому в округе, кроме майора Эби. Полковник Тхань не хотел, чтобы майор Нгием знал, что он обращается к американским советникам за разъяснением ситуации в Дыкхюэ.

Когда я вел свой джип по изрытой дороге в Баочай, в моих мыслях преобладала перспектива затеять в Танми какие-то действия. Если бы мы только смогли завоевать доверие полковника Тханя, у нас было достаточно информации, чтобы сделать жизнь теневого правительства общины некомфортной.

*****

В парадную дверь старинной виллы полковника Тханя я входил вслед за полковником Вайсингером нервным молодым капитаном. Сам Тхань поприветствовал нас и представил меня своей жене, привлекательной и молодо выглядящей женщине тридцати девяти лет, несмотря на то, что она родила десять детей. Блюда были вьетнамскими, их подавали миссис Тхань и рядовой денщик, и я воспользовался редким случаем, чтобы попрактиковаться с хозяйкой во вьетнамском языке.

После ужина полковник Вайсингер вежливо откланялся, сославшись на то, что в его кабинете его ожидает накопившаяся бумажная работа. Миссис Тхань исчезла на кухне, а руководитель провинции развернул на столе большую карту.

— Теперь поговорим о делах, — твердо произнес он. Он прочитал мой доклад о ситуации в Танми и хотел, чтобы я рассказал о трех других общинах Дыкхюэ.

Все еще нервничая, я медленно начал, делая пометки на карте жирным карандашом. Мы проговорили почти два часа, в течение которых я быстро понял, что полковник Тхань — тот самый динамичный и прямой человек, о котором я был наслышан. Казалось, он был искренне заинтересован в том, чтобы услышать то, что я хотел сказать, и неоднократно перебивал меня вопросами, которые показывали, что он понимает всю серьезность ситуации в Дыкхюэ.

Полковник Тхань признался мне, что майор Нгием неправдиво рассказал о ситуации в уезде. Нгием последовательно описывал тамошних вьетконговцев как слабые, неорганизованные силы «размером со взвод» — то же самое он сказал и мне, когда я прибыл. Нгием скрывал тот факт, что в общинах его уезда на самом деле действуют организации Вьетконга, укомплектованные партизанскими группами, сотрудниками службы безопасности и другими вспомогательными силами.

Я подчеркнул полковнику Тханю, что мы считаем нашу информацию о масштабах вьетконговской организации крайне неполной. Если мы знали о шестидесяти-семидесяти пяти вьетконговцах, действующих только в Танми, то, скорее всего, их реальное число было значительно больше. Следовательно, мы подозревали, но не могли доказать, что и другие наши общины были так же сильно пронизаны повстанческим движением. Вьетконговцы испытывали трудности только в общине Хьепхоа.

Лицо полковника Тхань выдавало его разочарование и гнев. Он объяснил, что испытывает трудности на новой работе, особенно в том, чтобы понять, кому из своих подчиненных он может доверять, а за кем следует внимательно наблюдать. Затем он спросил меня, что я думаю о майоре Нгиеме.

Вопрос застал меня врасплох, и я замешкался. Тхань почувствовал мою неловкость и поспешил заверить меня, что наш разговор не подлежит записи. С довольной улыбкой он добавил, что мой долг — открыто поделиться с ним своими мыслями.

Я принял приглашение полковника Тханя, прекрасно зная, что он собирается выслушать меня о ситуации с противником, и приехал в Баочай подготовленным к этому, но не был готов к тому, что меня будут допрашивать об обстановке среди дружественных сил, — хотя к этому моменту мне стало совершенно очевидно, что дружественные силы в Дыкхюэ негласно помогают вьетконговцам так же уверенно, как если бы в нашем уезде существовал режим прекращения огня. Я чувствовал, что мы с полковником Тханем хорошо ладим, и боялся, что уклончивый ответ на его резкий вопрос разрушит то взаимопонимание, которое мы установили. Поэтому, молча извинившись перед майором Эби, я приступил к анализу его коллеги.

Как я полагал, майор Нгием был хорошим и благонамеренным человеком. Он вел скромный образ жизни, и совсем не был похожим на стереотипного коррумпированного уездного начальника на побегушках. К сожалению, он, похоже, не совсем правильно подходил к войне в Дыкхюэ. Майор даже сказал мне, что считает своей главной обязанностью «заботиться о своих людях», что означало для него, что он должен избегать раскачивания военной лодки. Таким образом, майор Нгием испытывал отвращение к любым военным операциям, которые могли бы нарушить жизнь жителей Дыкхюэ, даже если такие операции иногда требовались для уничтожения вьетконговцев. Майор не хотел подвергать своих ополченцев опасности вражеского огня или мин-ловушек. Он отказывался проводить военные операции вблизи буддийских пагод, поскольку земля была священной, но вьетконговцы знали об этом и укрывались в таких местах. Я сказал полковнику Тханю, что майор Нгием сострадательный человек, который просто не подходит для работы в качестве начальника уезда в военное время. У него были хорошие намерения, и он, похоже, хотел уничтожить Вьетконг, но не хотел платить цену за успех.

Я также сообщил полковнику Тханю, что и американцам, и вьетнамцам немыслимо, как майор Нгием мог приказать почти тысяче солдат отправиться в семидневную «наиболее запоминающуюся» кампанию, результаты которой оказались на 100 процентов отрицательными. Ни один дружественный солдат не был ранен миной-ловушкой, ни один враг не был замечен — не говоря уже о том, чтобы вступить в бой — и ни один бункер или тайник не был обнаружен во время последнего «наступления» в Дыкхюэ. Такой итог мог означать только то, что в уезде было принято сосуществовать. Солдаты майора Нгиема знали расположение базовых районов противника и тщательно избегали их. Их командиры, начиная с майора Нгиема и ниже, не оказывали на них никакого давления ради результатов. Если бы это было не так, то правительственные операции в нашем уезде не могли бы быть постоянными неспешными «прогулками под Солнцем». И вьетконговцы в общине Танми не смогли бы размножаться так, как они размножались, если бы силы майора Нгиема были искренне преданы делу разгрома повстанцев. С момента последней встречи с вьетконговцами в общине Танми прошел почти год.

Тхань кивнул в знак согласия и перевел наше обсуждение на вопрос о мерах по исправлению текущего состояния дел. Что он должен сделать, чтобы исправить ситуацию?

Я ответил, что я офицер разведки, а не тактик, но уверен, что мы игнорируем одно из лучших возможных оружий против вьетконговцев — дезертиров. За неделю до этого я сопровождал правительственное подразделение в операции, в ходе которой вьетконговский перебежчик привел войска к комплексу вражеских бункеров. Когда в результате обыска выяснилось, что бункеры заброшены, правительственные войска со злостью отвернулись от своего проводника. Я был уверен, что если бы меня не было рядом, его бы избили. У войск были веские причины не любить бывших вьетконговцев, но это не должно мешать правильному использованию таких людей. Многие перебежчики были одновременно и знающими, и агрессивными людьми. При надлежащем обращении и небольшом стимуле такие люди могли бы стать ценным активом в нашей борьбе. В конце концов, бóльшая часть информации, которая позволила нам собрать воедино ситуацию в общине Танми, была получена от Фитя, с которым плохо обращался майор Нгием.

Я предложил полковнику Тханю направить в Танми взвод из вооруженной пропагандистской группы провинции с заданием ликвидировать там вьетконговскую организацию. Это подразделение состояло из примерно двух десятков бывших вьетконговцев под руководством несколько беспринципного, но и смелого бывшего партизана по имени Зет. Я недавно разговаривал с Зетом, который сам был уроженцем Танми, и знал, что ему и его людям не терпится получить более сложное задание, чем охрана периметра центра «Тиеу Хой» в Баочае.

Пожелав полковнику Тханю спокойной ночи, я сообщил ему, что моим любимым приемом при проигрыше в теннисном матче всегда была резкая смена тактики — предполагалось, что мой нынешний подход ведет к поражению. Поскольку я все равно проигрываю, то меняя план игры, мне больше нечего терять. В общине Танми, напомнил я полковнику, мы проигрывали.