Выслеживая Вьет-конг Личные воспоминания участника программы «Феникс»

XII

НВА на рыночной площади!

Сержант Кристиансен принес долгожданную радостную новость — войска подполковника Хау только что вывели из бункера на окраине Баочая пленного северовьетнамца. Мы отчаянно нуждались в информации об упорно сопротивляющихся частях противника, которые все ближе и ближе подбирались к столице провинции, а пленные всегда были для нас лучшим источником информации. Крис предупредил меня, что новый военнопленный настроен враждебно и не склонен к сотрудничеству. Вьетнамцам из разведотдела не удалось заставить его назвать свое имя, не говоря уже о его подразделении. Мы по-прежнему оставались в неведении относительно принадлежности нового северовьетнамского подразделения, которое переправилось через реку и окопалось в пределах дальности минометного огня от Баочая. Были ли наши гости снова из потрепанного 271-го или 24-го полков, или противник уже повысил ставки и ввел в бой еще одно подразделение? Такую информация мы должны были знать, и у нас появился способ ее выяснить. Если новый пленный не захотел разговаривать с вражеским следователем, то, возможно, ему будет легче общаться со своим северовьетнамским товарищем. Я послал одного из охранников найти Ланя.

Лань надел свою старую форму и вымазал лицо, готовясь к своему первому испытанию в качестве дознавателя. Ругающийся южновьетнамский охранник втолкнул его в маленькую тюремную камеру разведотдела. В углу на корточках сидел новый военнопленный. Уже через несколько минут они начали переговариваться. Лань рассказал своему сокамернику, что он из разведывательной роты 271-го полка и что его только что взяли в плен, убеждая своего собеседника не разговаривать с марионетками-следователями. Ничего не подозревающий пленный поддался на эту уловку и к концу второго часа их совместной работы рассказал Ланю все, что нам было нужно. Северовьетнамское подразделение, по которому мы наносили авиаудары в окрестностях Баочая, оказалось нашим старым противником — 271-м полком, который был вновь наказан. Пленный рассказал Ланю, что задачей его подразделения было освобождение и удержание общины к западу от Баочая. Они удерживали ее на протяжении двух дней, но ценой страшных потерь. Десятки северовьетнамцев уже были убиты или ранены в результате беспощадных и точных авиаударов южновьетнамцев. Сам пленный находился в бункере, который был залит напалмом, и с тех пор ему было трудно дышать.

Через два часа охранник отпер камеру и в грубой форме вывел Ланя на «допрос». В кабинете капитана Нга я тщательно проинформировал его о результатах выполнения задания. Наша уловка дала нам ту информацию, которая была нужна полковнику Бартлетту — перед нами стояло не новое подразделение, а наши ополченцы уже убедительно продемонстрировали свою способность справиться с 271-м полком.

Но Лань не разделял моего приподнятого настроения. Он беспокоился за пленного, которого только что оставил.

— Дайви, — просил он, — надо срочно отвезти его к врачу. Ему трудно дышать, и мне кажется, что у него что-то болит внутри.

Донесся крик охранника. Заключенный потерял сознание, его живот начал стремительно вздуваться. Мы срочно доставили его в провинциальную больницу, где он скончался в течение часа от внутреннего кровотечения. По всей видимости, он получил сотрясение от взрыва бомбы еще в тот день, но никто не распознал симптомы.

Узнав о смерти пленного, Лань впал в депрессию. Ему было стыдно за свою роль в обмане раненого бывшего товарища, и он винил себя в смерти этого человека. Все, что я говорил, не помогало. Как и все мы, Лань лучше справлялся с неприятностями войны на расстоянии, чем вблизи. Одно дело — помогать в нанесении авиаударов по бункерному комплексу с высоты несколько тысяч футов, но совсем другое — встретиться лицом к лицу с бывшим товарищем и солгать, тем более когда первым объектом работы оказался умирающий человек.

Несмотря на трагический исход, выступление Ланя сыграло важную роль. Нам было крайне необходимо то, что он выяснил в ходе своей игры. Более того, идея использования сговорчивого северовьетнамца для «раскручивания» другого северовьетнамца интриговала меня с того самого дня, когда я увидел, как Лань состязается в остроумии с полковником Ту. Никто лучше не умел разговаривать с северовьетнамским солдатом, чем его же товарищ из НВА. Лань недавно прошел по тропе Хо Ши Мина и сражался против южновьетнамцев, таким образом, его подлинность при убедительном разговоре с другим северовьетнамским солдатом не вызывала сомнений.

*****

Регулярной частью моей рабочей недели стало посещение базового лагеря 83-го пограничного батальона рейнджеров. Поредевшие от почти непрерывных обстрелов, отважные рейнджеры, тем не менее, продолжали наносить урон наступающим северовьетнамцам. Это и стало основной причиной моих визитов. Каждый раз, отражая атаку коммунистов, рейнджеры собирали с трупов врага десятки документов, и у меня вошло в привычку изучать личные вещи каждого вражеского солдата, погибшего в Хаунгиа. Этот неустанный и жестокий поиск ключей к плану северовьетнамского сражения среди вражеских трупов — одно из моих самых ярких воспоминаний о наступлении 1972 года. Как я ни старался, мне не удалось убедить своих вьетнамских коллег в необходимости тщательного выполнения этой неприятной задачи. Некоторые из сотрудников разведотдела не желали иметь дело с трупами из-за, как они утверждали, религиозного табу. Другие просто не выносили вида окровавленных рук. В начале своей командировки я несколько раз обнаруживал важные документы на вражеских трупах, которые, по словам вьетнамцев, они уже обыскали.

Многие военнослужащие 83-го батальона рейнджеров были этническими камбоджийцами, и у них не было подобных запретов. Рейнджеры не только обыскивали мертвых северовьетнамцев, но и снимали с них все, что можно было использовать, продать или представляло какую-либо иную ценность. Однажды сержант-майор признался мне, что если бы он не вмешался. некоторые из его наиболее суеверных подчиненных пошли бы еще дальше — несколько камбоджийцев хотели вырезать и съесть печень павших солдат НВА, полагая, что это защитит их от смерти на поле боя.

Когда я впервые посетил рейнджеров, они уже десять дней находились под обстрелом. Когда наш вертолет снижался по крутой спирали, я заметил признаки осажденного подразделения. Внутренняя территория и периметр сторожевого поста, выстроенного в форме звезды, были испещрены воронками. По периметру, обнесенному колючей проволокой, тянулись тропы, отмечавшие продвижение северовьетнамских штурмовиков, которые прокладывали свой путь все ближе и ближе к последним оборонительным рубежам сторожевого поста. Солдаты Зиапа использовали ту же тактику проделывания брешей, которая восемнадцатью годами ранее оказалась столь эффективной против французов при Дьенбьенфу.

Командиром 83-й бригады был молодой вьетнамский майор. Он продемонстрировал добычу подразделения — впечатляющий набор северовьетнамского оружия и снаряжения — и похвастался, что его бойцы уже похоронили шестьдесят своих противников по периметру. По его оценкам, они смогут сдерживать северовьетнамцев до тех пор, пока их атаки будут ограничиваться пробными нападениями подразделения размером не более роты. Самой большой проблемой, по словам майора, была неспособность его штаба обеспечить доставку колючей проволоки и мешков с песком для восстановления разрушающихся укреплений сторожевого поста. Один взгляд на лагерь убедил меня в том, что свои просьбы он отнюдь не преувеличивает, а обратился ко мне потому, что среди вьетнамцев было аксиомой, что все американцы обладают мистическими способностями, позволяющими им доставать все, что им нужно. Благодаря тринадцати атакующим северовьетнамским дивизиям, мешки с песком и проволока были двумя наиболее востребованными предметами. К сожалению, в Баочае у нас не было ни одного из этих ценных предметов снабжения.

Я взглянул на выставку военных трофеев, и меня осенила идея. Если майор разрешит мне забрать северовьетнамские каски, фляги и пистолетные ремни, я был уверен, что летчиков, летавших на наших вертолетах, можно будет убедить «реквизировать» крайне необходимые мешки с песком и проволоку. Оружие павших северовьетнамцев рейнджеры могли оставить себе, чтобы продемонстрировать начальству — если оно, конечно, отважится выйти на улицу, чтобы лично убедиться в положении 83-го батальона. Майор бросил короткий взгляд на своего камбоджийского сержанта, тот улыбнулся и кивнул в знак согласия.

Договорившись, я собрал добычу в большой полиэтиленовый пакет вместе с пачкой документов и направился к вертолетной площадке.

Увидев, что я несу, экипаж из четырех человек широко улыбнулся. Когда мы взлетели, второй летчик спросил, сколько я прошу за шлемы. Я рассказал о судьбе рейнджеров и о выгодной сделке. Экипаж отреагировал так, как и ожидалось.

— Черт, да это проще простого, — проворчал бортстрелок. — Я знаю, где стоит целый чертов контейнер, заполненный мешками для песка, которые просто пропадают. Вы просто продолжайте приносить это барахло, а мы добудем все мешки с песком и проволоку, которые вы сможете использовать.

Авиаторы сдержали свое слово. К радости осажденных рейнджеров, несколько раз в неделю на протяжении следующих двух недель американский вертолет в восемь тридцать утра становился в круг, на мгновение зависал над их базой и сбрасывал с нее мешки с песком и мотки драгоценной колючей проволоки. Наши снабженцы не одобряли подобную практику, считая, что она подрывает и тормозит развитие нормально функционирующей системы снабжения Вьетнама. Возможно, они были правы, но для меня единственной значимой проблемой было то, что рейнджеры срочно нуждались в поставках, а система снабжения по каким-то причинам их подвела. Кроме того, моя задача заключалась в отслеживании ситуации с противником на границе, прилегающей к провинции Хаунгиа, что стало значительно проще после того, как я стал любимым американцем 83-го батальона рейнджеров.

*****

Казалось, что нас постоянно просят провести доклад для посетителей из Сайгона. Несмотря на то, что провинция Хаунгиа находилась в труднодоступном месте, мы были всего в нескольких минутах полета на вертолете от столицы, и к нам прибывали посетители, желающие получить информацию о том или ином этапе войны.

Однажды, во время самой напряженной недели наступления Нгуен Хюэ, на вертолете прилетел мистер Уокиншоу, гражданский начальник полковника Бартлетта, чтобы узнать обстановку. Не успел полковник Бартлетт начать свой доклад, как со стороны центрального рынка раздались выстрелы. Один из наших переводчиков заглянул в комнату с тревожным сообщением — северовьетнамские войска находятся на центральном рынке, в трехстах метрах от нашего комплекса. Обеспокоенный полковник Бартлетт вежливо предложил своему начальнику отложить совещание, и тот немедленно покинул помещение. Вот такая вот информация об обстановке. Пока потрясенный Уокиншоу садился в свой вертолет, мы с полковником Бартлеттом надели снаряжение и шлемы и направились в штаб провинции.

На команном пункте подполковник Хау отдавал приказы своим подчиненным. 773-я рота региональных сил должна была немедленно выдвинуться на рынок и вступить в бой с северовьетнамцами. Царило замешательство, никто не мог сказать, как противнику удалось средь бела дня войти в город, не сделав ни единого выстрела. Напряжение в комнате усугублялось тем, что многие жены и семьи сотрудников жили в военном городке, расположенном через дорогу от рынка, и несколько человек уже покинули свои посты, бросившись спасать свои семьи. Наблюдая за тем, как подполковник Хау пытается навести порядок в нарастающей панике, я подумал о полковнике Тхане. Это была та ситуация, в которой его очень не хватало.

Кризис продолжался до возвращения одного из сержантов, который побежал домой спасать свою семью. Явно смущаясь, он сообщил, что вся эта история оказалась ложной тревогой. Никаких северовьетнамцев в Баочае не было. Вместо этого на рынке произошла супружеская ссора, которая привлекла толпу. Полиция прибыла для разгона драки, и в суматохе случайно разрядился револьвер. Выстрел вызвал панику на улицах, каким-то образом кто-то пустил слух, что в город вошли коммунистические войска.

Этот случай был не лишен юмора (например, выражение лица господина Уокиншоу, когда он уходил), но он подчеркивал сложное душевное состояние жителей Баочая — как гражданских, так и военных — в условиях наступления Нгуен Хюэ[38].

В тот же период мы провели доклад для еще одного гостя, приехавшего из Вашингтона. Полковник Дональд Маршалл, помощник министра обороны США, находился во Вьетнаме с задачей сбора фактов. Полковник был доктором наук Гарвардского университета, совершившим ряд поездок во Вьетнам с середины 60-х годов. Его методы работы были весьма интересны. В каждой поездке он старался посещать одни и те же места и по возможности встречаться с одними и теми же людьми. Это позволило ему получать уникальное представление о ходе войны. Полковник Бартлетт сделал для нашего гостя доклад, а я находился рядом, чтобы принять участие в совещании в части, касаюшейся обстановки у противника.

Когда полковник Маршалл узнал о действиях наших ополченцев против армии Северного Вьетнама, он одобрительно кивнул. Его вопросы о нашей провинции выдавали хорошо осведомленного и проницательного человека — совсем не то, что мы ожидали услышать от гостя, прибывшего из настолько далекого от Баочая места, как Вашингтон. Полковник явно выполнил домашнюю работу. В ходе беседы полковник Бартлетт упомянул, что у нас в руках находится добросовестный, готовый к сотрудничеству солдат НВА. Лицо полковника Маршалла загорелось интересом. Может ли он встретиться с пленным?

Когда мы с полковником Маршаллом вошли в дом, Лань лежал на диване и слушал вьетнамскую музыку. Я представил полковника как представителя нашего «министра обороны» — так северовьетнамцы называли должность своего генерала Зиапа. Весьма впечатленный, Лань робко улыбнулся и пожал руку. Если полковник Маршалл и был несколько ошарашен нашей нестандартной операцией (военнопленный НВА без охраны слушал музыку в комнате американского советника), то он ничем этого не выдал. Вместо этого он тепло пожал Ланю руку и попросил меня перевести, пока он задаст несколько вопросов. Лань не против ответить?

Следующие полчаса мы провели в обсуждении тяжелого стодневного пути Ланя в Южный Вьетнам и его переживаний до того дня, когда он попал в плен. Полковника особенно интересовала реакция Ланя на боевые действия на юге страны. Вьетнамец объяснил свое разочарование тем, что он обнаружил, попав в Южный Вьетнам. Политический офицер его подразделения перед первыми боями уверял бойцов, что марионеточные войска слабо мотивированы и при нападении освободителей будут бежать. Поначалу так и было. Первые атаки его подразделения были направлены против нескольких изолированных сторожевых постов в северной провинции Тэйнинь, на которых стояла 25-я дивизия АРВН, и эти операции увенчались легкими победами. Испуганные солдаты южновьетнамской армии сделали именно то, что от них ожидали — бо тай (бросили оружие и побежали). Но после этого 271-й полк потерпел ряд дорогостоящих поражений от сил ополчения Тэйниня и Хаунгиа. Эти поражения заставили Ланя и его товарищей задуматься. Если марионеточные войска были так плохо мотивированы, то почему они так хорошо сражались?

Полковник Маршалл очень жестко напирал на вопрос о мотивах отдельно взятого северовьетнамского солдата. Лань получал низкую зарплату, ему приходилось служить вдали от дома, практически не имея связи с семьей, он терпел удары бомбардировщиков B-52, малярийных комаров и плохое питание — и все же он храбро сражался. Только что на совещании полковник отметил, что в ходе недавних тяжелых боев мы взяли очень мало северовьетнамских пленных, а те немногие, кого мы захватили, все без исключения были ранеными. С какими факторами Лань связывал это явление?

Лань ответил без колебаний:

— Полковник должен понять, что средний северовьетнамский солдат убежден в справедливости нашего дела. Этот факт является основополагающим для всего остального. Он также должен помнить, что в каждом подразделении Народной армии есть некоторое количество людей, которые являются либо действующими членами партии Лао Донг (Трудовой, или Коммунистической), либо кандидатами в ее члены. Эти люди, пусть они и не всегда высокого ранга, обладают реальной властью, не зависящей от их звания и военной субординации. В моем подразделении было известно, что члены партии могут и будут докладывать офицеру-политработнику о плохой работе или плохом отношении. Поскольку никто не хотел запятнать свой послужной список, большинство моих товарищей старались работать хорошо, чтобы не попасть в поле зрения амбициозного партийца.

Но не стоит заблуждаться, полагая, что страх перед донесениями был причиной того, что мы сражались. Основные причины заключались в том, что мы верили в то, что делаем, и знали, что единственный способ, с помощью которого мы можем надеяться снова увидеть свои дома и семьи, — это упорная борьба за выживание. Большинство из нас считало, что если мы будем выживать в каждом бою, то, возможно, война закончится и мы сможем вернуться домой. Таким образом, борьба за выживание была единственным вариантом действий, который, по нашему мнению, давал хоть какую-то надежду на возвращение к мирной жизни. Никто не рассматривал капитуляцию как разумный вариант. Мы верили предупреждениям наших офицеров о том, что пропуск в плен к противнику — это обман.

Полковник был впечатлен откровенностью Ланя и перед отъездом в Сайгон предупредил нас, что скоро мы о нем услышим. Поскольку тринадцать северовьетнамских дивизий продолжали наступление на Южный Вьетнам, а исход наступления по-прежнему представлялся неясным, он решил, что сообщение Ланя должно быть услышано кем-то в Сайгоне. Он организовал наш визит в штаб Командования американских войск во Вьетнаме и сообщил мне, когда его утвердили. Сержанту До Ван Ланю предстояло получить дозу той ценной армейской вещи, которая называется «заметность».