Выслеживая Вьет-конг Личные воспоминания участника программы «Феникс»

II

Товарищ Хай Тюа

Он устал, был напуган и сыт по горло необходимостью прятаться в кишащем комарами болоте как от правительственных войск, так и от своих бывших товарищей по Вьетконгу. Семь месяцев назад он ушел с поста коммунистического старосты общины, сославшись на плохое самочувствие, и с тех пор жил в страхе. Таким образом, он пришел сдаться правительству по условиям программы амнистии «Тиеу Хой» незадолго до моего прибытия в Дыкхюэ. Его настоящее имя было Нгуен Ван Дунг, но он пользовался партийным псевдонимом «Хай Тюа». Тюа был секретарем общины Хьепхоа, что делало его самым высокопоставленным вьетконговцем, дезертировавшим в Дыкхюэ за какое-то время. Согласно условиям программы амнистии, правительство Южного Вьетнама объявляло амнистию любому вернувшемуся, который честно раскрывал свою личность и должность, которую он занимал как повстанец. Как «перебежчик», Хай Тюа должен был пройти несколько месяцев «профессионального обучения» в центре «Тиеу Хой», расположенном в Баочае. На самом деле, бóльшая часть времени, проведенного здесь, была посвящена обширной политической обработке, чтобы подготовить его к жизни в качестве лояльного гражданина Южного Вьетнама.

Правительственные военные и политические власти не очень-то жаловали перебежчиков, к которым они относились с подозрением и презрением. Следуя за коммунистами, а затем переходя на сторону правительства, перебежчик, в конце концов, становился предателем дважды. В Дыкхюэ мало кто хорошо относился к тому, что переметнувшийся коммунист при правильном подходе может стать бесценным источником информации. Когда я сказал лейтенанту Бонгу, что если мы хотим получить представление о местной организации Вьетконга, нам нужен перебежчик, лейтенант ответил, что на сотрудничество с перебежчиками рассчитывать не приходится, потому что революция не любит предателей. Затем Бонг показал мне захваченный коммунистический документ, в котором излагалась политика Вьетконга в отношении перебежчиков.

Товарищи, ослабевшие духом и бросившие революцию из-за предательской программы врага «Тиеу Хой», делятся на три категории. Первая категория — это те бывшие товарищи, которые связываются с полицейскими и разведывательными организациями противника и передают вредную для революции информацию ради личной выгоды. Такие товарищи являются предателями и должны быть уничтожены. Вторая категория — это те товарищи, которые имеют кратковременный контакт с полицейским и разведывательным аппаратом противника, и которые дают небольшое количество информации, не сильно вредящей революции. С такими товарищами следует поддерживать контакт с осторожностью и оценивать их на предмет возможного перевоспитания и возвращения обратно в лоно революции. Третья категория — это те бывшие товарищи, которые никак не сотрудничают с врагом. Необходимо приложить все усилия, чтобы восстановить контакт и активизировать таких товарищей.

Лейтенант Бонг прямо сказал мне, что все перебежчики не заслуживают доверия и являются пустой тратой времени.

Но тот факт, что Хай Тюа был старшим вьетконговским чиновником в общине Хьепхоа, меня заинтриговал. В конце концов, штаб уезда Дыкхюэ находилась в центре этой общины. Что может быть лучше для того, чтобы последовать совету полковника Вайсингера и «полностью вникнуть» в ситуацию с противником, чем «прокачать мозги» человеку, который до недавнего времени был главным вьетконговцем в той самой общине, где я сейчас жил? Если бы Хай Тюа открылся и рассказал о ходе революции в Хьепхоа, мы могли бы получить некоторое понимание того, как ситуация пришла к тому состоянию, в котором она находилась в феврале 1971 года. Логика полковника Вайсингера была убедительной — если нам удастся понять корни повстанческого движения, если мы сможем понять мотивы молодых людей, которые добровольно служили Вьетконгу на протяжении многих лет, тогда мы сможем действовать более эффективно, пытаясь справиться со сложностями повстанческого движения. Каждый раз, когда я встречался с волевым полковником Вайсингером, он неустанно выражал свое недовольство по поводу недостаточной вовлеченности большинства американцев во Вьетнаме — их неспособности, как он выразился, задавать правильные вопросы о движении Вьетконга. «Естественно, — утверждал полковник, — нам необходимо знать ответы на такие вопросы, как “Сколько вьетконговцев в данной общине, и кто они?”. Но не менее важно знать, почему они там, и что у них на уме, когда они прячутся в своих бункерах». Полковник был убежден, что его советники имеют слабое представление о реальных причинах вьетконговского восстания, и поэтому с пониманием отнесся к моему предложению расспросить Хай Тюа о его жизни в качестве коммуниста.

Я с энтузиазмом взялся за свою новую задачу. Полковник дал разрешение на использование неприметного, комфортабельного помещения в Баочаей, где я мог бы вести продолжительный диалог с Тюа. У меня был доступ к скромной сумме денег, чтобы выплачивать ему почасовую оплату и платить за сигареты, еду и все остальное, что могло понадобиться, чтобы добиться его сотрудничества. Полковник даже согласился с тем, что я могу носить гражданскую одежду во время наших бесед, если считал, что это поможет расположить Хай Тюа к себе и сделать его пребывание чуть более комфортным.

Теперь, когда я получил официальную санкцию на реализацию проекта, следующим шагом было выяснить, что именно двигало Хай Тюа. Как я мог завоевать его доверие? Я встречался с ним всего один раз, вскоре после того, как он сдался. Встреча состоялась в доме майора Нгиема в Дыкхюэ. Более часа майор тщетно пытался добиться от Тюа откровенного разговора о ситуации в уезде. Во время беседы Тюа нервно улыбался и не проявлял особого желания обсуждать подробности своей жизни в качестве вьетконговца. К большому огорчению майора Нгиема, на большинство вопросов об оставшихся вьетконговцах в общине Хьепхоа он вежливо отвечал: «Да, кхонг биэт» («Я не знаю, сэр»). Несколько раз во время беседы Тюа извиняющимся тоном объяснял, что несколько месяцев назад его выгнали с должности секретаря общины, и по этой причине он мало что знает о положении своих бывших товарищей. Было видно, что он боится говорить. Эта беседа убедила моих коллег, что дальнейшее время, потраченное на Тюа, будет потрачено впустую, и его отправили на обучение в центр «Тиеу Хой».

Перед тем как связаться с Тюа, я быстро попытался изучить все возможное о вьетконговском движении в общине Хьепхоа из других источников. Для того, чтобы наладить полноценный диалог с Хай Тюа, мне нужно было быть хорошо осведомленным о революции в Хьепхоа, иначе я не смог бы задать правильные вопросы и отличить правдивые ответы от лжи. Если я рассчитывал на сотрудничество с Тюа, важно было завоевать его уважение с самого начала наших отношений. Чем больше я буду знать о Хьепхоа на начальном этапе наших бесед, тем больше смогу узнать.

К счастью, один из наших ночных патрулей в Хьепхоа недавно устроил засаду на вьетконговского курьера. Счастливчику удалось спастись, но при бегстве он выронил сумку с документами. Среди ее содержимого был блокнот, который явно принадлежал начальнику охраны вьетконговцев в общине. В этом интересном документе содержался постраничный отчет о состоянии революционного комитета Хьепхоа. На одной из страниц были указаны имена членов партизанского отряда общины и количество риса, выданного каждому. На другой странице были перечислены имена нескольких крестьян, которых автор подозревал в том, что они являются правительственными информаторами. В одной из записей даже были указаны имена ключевых членов революционного комитета общины. Эта записная книжка была просто находкой, которая позволила нам перепроверить многое из того, что Хай Тюа расскажет мне после начала наших бесед. Мне также удалось связаться с еще одним бывшим вьетконговцем из Хьепхоа, человеком, который когда-то был одним из подчиненных Тюа и перебежал к нам за несколько месяцев до него. Я договорился об одновременном допросе их обоих, что позволило бы мне перепроверить услышанное. Этот человек согласился поговорить со мной с двумя условиями: во-первых, мы должны быть скрытными, а во-вторых, я должен быть был «благосклонным» к его экономическому положению (классический вьетнамский способ косвенного требования возмещения затрат).

Таким образом, проект начал приобретать очертания. С Хай Тюа было легко связаться, поскольку он все еще проживал в центре «Тиеу Хой». Я выяснил, что он сказал своему куратору там, что хотел бы работать на американцев — эта информация позволила мне легче добиться его сотрудничества. Когда я обратился к нему, Тюа автоматически предположил, что его сотрудничество — это цена за хорошую работу с американской группой советников, поэтому с готовностью согласился встретиться со мной при условии, что мы будем вести наши отношения конфиденциально. Мы договорились о порядке встреч, который позволял мне видеться с Тюа каждое утро, а затем встречаться с другим человеком во второй половине дня. Ни один из них не знал, что я общаюсь с другим.

В течение следующих двух месяцев я погрузился в драму общины Хьепхоа. Тематика наших бесед варьировалась от дней японской оккупации деревни во время Второй мировой войны до возвращения и окончательного поражения французов и, наконец, до прихода американцев. Это была не очень красивая история, связанная с почти тридцатью годами подрывной деятельности, подозрительности и военных конфликтов. Также нелегко было вытянуть из этих двух мужчин те многочисленные аспекты истории, которые сделали бы ее значимой для американского читателя. Жители общины Хьепхоа так долго были погружены в конфликт, насмотрелись столько насилия и двуличия, что все актеры этой драмы воспринимали эти вещи почти как должное. Для меня, воспитанного на правилах и принципах существования в Америке среднего класса, мир, который описывали Хай Тюа и его бывший подчиненный, не мог быть более чуждым.

Я быстро понял, что для того, чтобы сверить слова этих двух людей друг с другом и с многочисленными документальными источниками, которые попали к нам в руки за эти годы, мне придется потратить немало усилий. Чтобы проект удался, оба информатора должны были с самого начала знать, что им не удастся избежать наказания за ложь или старый трюк с притворным незнанием. Предсказуемо, что в самом начале наших отношений каждый из них пытался лгать, но безуспешно. Поскольку я был вооружен возможностью перепроверять бóльшую часть того, что они говорили, мне не составило труда установить с ними прагматичные отношения, без всякой чепухи.

В результате наших марафонских дискуссий появилась интригующая хроника становления вьетконговского движения в общине Хьепхоа. Хай Тюа, например, смог вспомнить короткую, но безжалостную японскую оккупацию своей деревни в последние дни Второй мировой войны.

Как вспоминал Тюа, японцы управляли Хьепхоа очень жестоко. Если фермер возражал против высоких сборов урожая, оккупанты просто сжигали его посевы. Такая тактика быстро привела к формированию деревенского движения сопротивления. По мере приближения к концу войны все чаще стали появляться предположения о том, вернутся ли французы. Многие жители деревни верили, что французы никогда не откажутся от своих позиций во Вьетнаме, поэтому, когда распространилась весть о предстоящей капитуляции японцев, между местными лидерами сопротивления и японским командиром была заключена сделка. На японский склад оружия был совершен «налет», которому, по договоренности, японский гарнизон не сопротивлялся. Таким образом, когда в Хьепхоа вернулся первый француз, бóльшая часть японского оружия находилась в руках людей, которые вскоре стали известны как Вьетминь.

Отец Хай Тюа с 1946 по 1950 год служил при восстановленной французской администрации заместителем старосты общины Хьепхоа, и по мере того, как Вьетминь наращивал свои усилия по разгрому французов, эта работа становилась все более опасной. Тех вьетнамцев, которые служили французам, во Вьетмине называли вьет зян, «вьетнамскими предателями». Я спросил Хай Тюа, как его отец справлялся с этой деликатной ситуацией, и вот что он ответил:

Мой отец был умным человеком. Он обстругивал палку о двух концах. Ему не очень нравилось работать на французов, но он боялся, что если он уйдет, то его преемник не будет заботиться о людях. В первую очередь он всегда заботился о жителях Хьепхоа. Поэтому, несмотря на то, что он работал на французов, он также дружил с сопротивлением. Он сотрудничал с ними ровно настолько, чтобы они не хотели его устранять, потому что были уверены, что его преемник будет еще хуже.

Тюа объяснил, что его отец смог пройти по тонкому пути между двумя сторонами отчасти потому, что он вырос в одной деревне с главным лидером сопротивления в общине. Именно с таким явлением неофициального согласия между ранними вьетминьцами и правительственными чиновниками я неоднократно сталкивался, изучая реалии войны в Хаунгиа. Когда Тюа описывал роль своего отца при французах, многое в его истории удивительным образом совпадало с тем, что мы начали узнавать о нашей нынешней ситуации. За двадцать пять лет история повторялась.

Хай Тюа рассказал о попытках французов восстановить свой контроль над сельскими районами Хьепхоа. Они пытались управлять государством на уровне общин с помощью исключительно вьетнамской бюрократии. Например, в Хьепхоа единственными гражданами Франции были управляющий сахарного завода и священник католической церкви. Тюа объяснил, что французы оказались перед дилеммой. С одной стороны, они знали, что их никогда не примут или что они не смогут работать на уровне общины. С другой стороны, пытаясь управлять страной из больших и малых городов через местных чиновников, они теряли связь с народом. Вьетнам, напомнил мне Тюа, был и остается обществом, ориентированным на общинный уклад. Чужаки, жившие в городах, являлись заложниками той информации, которую им скармливали вьетнамские «прихвостни» (так народ называл многих чиновников, поставленных французами).

В 1947 году, после того как правительственные войска под руководством Франции арестовали нескольких лидеров сопротивления и отправили их в страшную тюрьму на острове Консон, движение сопротивления было вынуждено принять более строгие меры безопасности. По необходимости вся работа сопротивления ушла в подполье. Так родилось теневое правительство.

Тюа объяснил, что в вопросе о насильственном сопротивлении французам крестьянство Хьепхоа разделилось. Французы не нравились практически никому — они были западными людьми. Они не нравились даже вьетнамскому чиновничеству, которое, работая на французов, извлекало выгоду из системы. Но большинство людей в то время не были ни ярыми сторонниками сопротивления, ни антифранцузами. Фермеры Хьепхоа просто хотели спокойно обрабатывать свои рисовые поля.

Но стали бы жители общины сообщать правительству о тайной деятельности сопротивления? Хай Тюа улыбнулся моему вопросу, а затем терпеливо объяснил наивному американцу вьетнамский путь. Независимо от того, насколько политически вовлеченными или апатичными могут быть крестьяне, почти никто никогда не сообщит правительству о деятельности сопротивления. Это означало бы подвергнуть своего вьетнамского товарища аресту, пыткам или даже смерти от рук западных людей. Практически никто не стал бы этого делать. Это была ситуация «они» против «нас».

Но, конечно, утверждал я, среди людей, поддерживающих правительство, были и такие, кто пошел бы наперекор этому кодексу.

Тюа настаивал на том, что большинство жителей общины относились к французам и их вьетнамским сторонникам с таким презрением, что в плане защиты лидеров сопротивления от захвата на них можно было положиться. А те немногие, кто мог поддаться искушению нарушить свои вьетнамские социальные обязательства, осознавали риск такого предательства. В сельской вьетнамской деревушке не существовало секретов, и все понимали значение слов «революционная правосудие».

Оба информатора настаивали на том, что центральное место в мировоззрении вьетнамцев занимает укоренившаяся неприязнь к иностранцам, и что этот факт в их общине сыграл ключевую роль. Тюа описал это явление применительно к французам, но дал понять, что, по его мнению, оно распространяется на всех западных людей. Я начал искать подтверждения этому заявлению, и когда я поднял этот вопрос перед своими вьетнамскими коллегами из правительственных структур, то быстро понял, что это очень деликатная вещь. Один офицер южновьетнамской разведки улыбнулся и сказал мне, чтобы я «не обращал внимания на подобные заявления вьетконговского предателя». Хай Тюа, объяснил он, был родом из революционной деревушки, где его сознание искажено коммунистической пропагандой. Но другие ответчали на этот вопрос по-своему. Ссылаясь на многовековую борьбу Вьетнама против иностранного господства, они подтвердили, что ксенофобия вьетнамцев вполне реальна. Иностранцы, объясняли они, часто не замечают этого, потому что «вьетнамский путь» предписывает скрывать подобные чувства. Вежливая улыбка и кажущееся покорным поведение многих вьетнамцев были маской, за которой часто скрывалось презрение к иностранцу. Один из моих более откровенных коллег, прошедший подготовку в американской разведывательной школе на Окинаве, подытожил ситуацию, напомнив мне: «Вы ничего не можете поделать, если вы американец, но вы должны всегда помнить, что очень немногие из наших людей способны испытывать к вам искренние положительные чувства. Вам нужно исходить из того, что далеко не все вас любят и доверяют вам, и не нужно обманываться азиатской улыбкой».

Однако тот факт, что отец Хай Тюа был государственным служащим у французов, меня заинтересовал. Вот бывший коммунистический староста общины, отец которого выполнял практически те же обязанности в той же общине, но уже у ненавистных французов. Что же произошло, что заставило сына выбрать столь радикально иной путь?

Тюа улыбнулся. Он предпочел бы сохранить нейтралитет в этой борьбе, но ситуация в Хьепхоа не позволяла этого сделать. Пока французы продолжали свои тщетные попытки управлять сельской местностью из городов и поселков, Вьетминь становился все сильнее и сильнее. Правительство мало что делало для народа, кроме взимания налогов, и все больше воспринималось крестьянством как внешняя сила, от которой практически нет никакой пользы. Народу приходилось все чаще и чаще сталкиваться с движением сопротивления, которое постоянно было представлено на таком важном общинном уровне. Тюа вспоминает, что к 1949 году в каждой деревне уезда Хьепхоа существовала своя «группа самообороны» — отряд безоружных добровольцев, которые заблаговременно предупреждали о приближении правительственных войск. Позже эти отряды стали ядром вооруженных партизанских отрядов Вьетминя.

Отцу Тюа становилось все труднее сосуществовать с вьетминьцами. По мере роста сопротивления французам, в общине появился новый лидер Вьетминя. Этот человек был северовьетнамцем, который переехал на юг со своей семьей по настоянию французов, привлеченный обещаниями большой экономической выгоды для тех, кто переедет на юг для работы на каучуковых плантациях. Французские обещания оказались пустышкой, и среди этих переехавших, обманутых и разочарованных северян Вьетминь нашел множество преданных рекрутов.

К 1949 году этот лидер Вьетминя начал требовал все бóльшую и бóльшую помощь от отца Хай Тюа, который не мог подчиниться, не рискуя получить отпор со стороны Франции. Столкнувшись с этой дилеммой и страдая от ухудшения здоровья, он ушел в отставку. Вьетминь сразу же объявил старого чиновника предателем и попытался его устранить. Последними воспоминаниями Хай Тюа об отце были воспоминания о том, как измученный старик прятался в бамбуке каждый раз, когда вьетминьцы приближались к деревне.

Тюа было девятнадцать лет, когда умер его отец — как раз тот возраст, когда можно было служить солдатом как у французов, так и у вьетминьцев. По его словам, «после смерти отца я решил остаться дома, чтобы заботиться о матери и сестре. Для этого мне пришлось стать опытным уклонистом от призыва». Реакция Тюа на судьбу отца была предсказуемой. Он не хотел иметь ничего общего с политикой ни одной из сторон, равно как и не хотел попасть в сети вербовщиков, которые регулярно рыскали по деревням Хьепхоа в поисках мужчин военного возраста. Почти три года хитрому Тюа удавалось избегать исполнения обязательств перед каждой из сторон развивающегося конфликта.

Но когда движение сопротивления переросло в полномасштабную войну, оставаться нейтральным стало невозможно. Столкнувшись с необходимостью выбирать сторону, прагматичный молодой крестьянин вызвался работать в развлекательном отряде вьетминьцев — ему пришлось стать гитаристом в труппе артистов, которые развлекали войска песнями и сценками, прославляющими победы Вьетминя. К 1954 году, по словам Тюа, большинство жителей общины Хьепхоа «склонились на сторону Вьетминя». Вот как он объяснил мне переменчивый политический песок в своей общине:

В это время жители Хьепхоа делились на четыре «религиозные» группы. Среди них были католики, которые, как правило, поддерживали французов. Многие буддисты поддерживали Вьетминь. Приверженцы каодаизма также поддерживали французов[19]. Четвертой религиозной группой была та, которую я называю группой «П». Это приспособленцы, люди, которые всегда держали нос по ветру. Это были те, кто понимал, что французы пытаются контролировать страну из городов, и что эта тактика не может быть успешной. Приверженцами этой четвертой «религии» были все — католики, буддисты и каодаисты. Я бы сказал, что к этой категории относилось 80 процентов людей. В моем случае, например, как каодаиста и сына бывшего колониального администратора, я не должен был быть убежденным сторонником Вьетминя. И, по сути, я им не был. Но должен признать, что принадлежал к группе «П», поскольку у меня было ощущение, что французы проиграют. Именно поэтому я начал склоняться к Вьетминю. Думаю, в этом отношении мой пример был типичен для большинства моих соседей.

Тюа надеялся, что его решение вступить во Вьетминь предотвратит всякие проблемы, которые коммунистический режим мог бы создать для него и его семьи из-за того, что его отец служил французам. Будучи коньюктурщиком, Тюа также признавал, что на него и его соседей повлияло поражение французов при Дьенбьенфу. До ошеломляющего поражения французов, нанесенного генералом Зиапом, жители общины оказывали вьетминьцам лишь осторожную поддержку, но после поражения французов и их последующего ухода Тюа вспоминал, что «люди стали немного повнимательнее прислушиваться к посланиям Вьетминя».

Основная мысль, которую пропагандистская машина Вьетминя постоянно вбивала в сознание людей, заключалось в том, что когда через два года будут проведены выборы, как это предусмотривалось Женевскими соглашениями, Вьетнам будет объединен под руководством Хо Ши Мина, и крестьяне Хьепхоа верили, что в их общине наконец-то установится прочный мир. Однако Хай Тюа и его соратники по Вьетминю не верили в это. В течение нескольких месяцев после подписания Женевских соглашений они работали день и ночь, выполняя так называемую «очистку». В этот период он и сотни других людей перевезли все оружие и боеприпасы Вьетминя в тайники в соседней Камбодже. Это была последняя важная задача перед тем, как местная организация Вьетминя прекратила свое существование. Тюа вспоминал об этом так:

Причину сокрытия оружия объяснили только вьетминцам деревни. Нам сказали, что Хо Ши Мин считал, что в том, что они позволят провести обещанные выборы в 1956 году, империалистам нельзя доверять, и что поэтому мы должны готовиться к новой борьбе за наши цели, если потребуется. Это было сказано только нам. Остальным людям объясняли, что в будущем их ждет только мир.

В этот период общину покинуло несколько самых преданных коммунистов Хьепхоа, «перегруппировавшись» на север в соответствии с условиями Женевских соглашений. Несколько лет спустя они вернутся в свою деревню, чтобы возобновить повстанчество. Но Хай Тюа и сотни других рисоводов, объединившихся для сопротивления французам, вернулись к своим основным занятиям на окружающих общину полях.

Первые несколько лет после Женевских соглашений, при новом президенте Нго Динь Зьеме, были временем относительного мира и довольства. Хай Тюа вспоминал, что «жизнь жителей Хьепхоа в тот период была намного лучше, чем сегодня». Восстание затихло, и люди наслаждались первым настоящим миром за более чем десятилетие. Назначенный Сайгоном староста общины оказался популярным и справедливым человеком, который был доступен для людей и добился успеха в привлечении в эти места государственных денег. Что же произошло, спросил я, что превратило Хьепхоа к 1965 году в революционный очаг?

Сначала, ответил Тюа, коммунисты начали в деревне интенсивную идеологическую обработку. Отказ сайгонского правительства разрешить проведение выборов в 1956 году дал им возможность спекулировать на этой теме. В деревнях Хьепхоа обычным явлением стали ночные политические митинги, поскольку дисциплинированные коммунистические политические офицеры пытались побороть тот факт, что жители общины были в основном довольны текущей ситуацией. И снова, говоря словами Хай Тюа:

Тема этих собраний всегда была одна и та же. Нам говорили, что империалисты снова дважды обманули вьетнамский народ. После Второй мировой войны и войны в Индокитае французы задолжали американцам так много денег, что не смогли вернуть их наличными. Поэтому французы заключили сделку с американцами, которые согласились взять Вьетнам в качестве оплаты французского долга. Нам сказали, что именно по этой причине выборы не состоялись.

Мы также уяснили, что поскольку американцы видели поражение французов, они знали, что не смогут сами управлять страной. По этой причине они решили контролировать страну с помощью марионеточного правительства Южного Вьетнама. Режим Зьема в Сайгоне работал на американцев, и его настоящей целью была эксплуатация богатств Вьетнама в интересах своих американских хозяев.

Хай Тюа признал, что такое объяснение имело смысл для него и для многих его друзей и соседей. В конце концов, разве дядюшка Хо не предупреждал в 1954 году, что империалистам нельзя доверять? И тем не менее, мне было трудно понять, почему мирные, аполитичные крестьяне Хьепхоа перешли под знамена коммунистов только из-за гладко звучащей пропагандистской линии. Или коммунистам удалось одержать верх над людьми с помощью угроз и террора, как считали многие из моих начальников?

Тюа покачал головой. Террор и угроза «революционного правосудия» всегда играли определенную роль, но лишь незначительную. Более значительную роль сыграло само правительство Зьема, чья политика фактически привела многих жителей деревень в ряды вьетконговцев[20].

Неустанная пропагандистская кампания коммунистов не могла бы стать эффективной, если бы правительство Зьема не делало то, что придавало правдоподобие утверждениям коммунистов. Воспоминания Хай Тюа об этом периоде иллюстрируют дилемму, с которой столкнулся президент Зьем:

Во-первых, правительство заставило многих жителей переехать в центральные районы, в так называемые «стратегические деревни». Нам сказали, что это делается для защиты от Вьетконга, но в то время жители Хьепхоа еще не чувствовали необходимости в такой защите. Программа вызвала много трудностей, так как в поселения, расположенные рядом с главной дорогой, выкорчевывали и переселяли целые семьи. Коммунисты воспользовались этой непопулярной политикой, указывая на то, что правительство пытается разорвать связь людей с их исконными землями.

Затем в 1960 году популярного общинного старосту сменил своекорыстный человек. Он оказался недоступен для народа, и было принято считать, что он нечестен. Он заботился в общине только о богатых людях, и ни о ком другом. Поскольку то, что думали жители общины о правительстве в целом, в значительной степени основывалось на мнении о его местном представителе, из-за этого человека, который в конечном итоге скрылся с деньгами общины, пострадал престиж правительства Зьема.

Еще одной причиной падения популярности правительства стал так называемый Декрет 10–59. Этот закон гласил, что все люди, работавшие на Вьетминь, могут быть заключены в тюрьму или даже казнены. Этот закон оттолкнул многих крестьян, которые сражались вместе с Вьетминем против французов, но не являлись коммунистами. Многие из этих людей с 1955 года занимались лишь мирным сельским хозяйством, но теперь им пришлось опасаться репрессий со стороны правительства. Вьетконговцы в Хьепхоа быстро воспользовался этим и призвали всех бывших вьетминцев присоединиться к ним и помочь в свержении режима, который так несправедливо обошелся с ними.

Если жесткие попытки режима Зьема бороться с растущим повстанческим движением обернулись неудачей, то политика земельной реформы оказалась не лучше. Хай Тюа вспоминал, что никто так не приветствовал правительственную программу земельной реформы, как вьетконговцы:

В 1952-53 годах Вьетминь конфисковал землю у богатых землевладельцев и раздал ее бедным жителям общины. К нашему участку в один акр добавилось еще пол-акра, подаренные вьетминцами. Мы обрабатывали эту землю до 1961 года, когда правительство Сайгона перераспределило всю землю в Хьепхоа. В результате этого плана вся земля была разделена между бедными и богатыми, в то время как Вьетминь забирал у богатых и отдавал бедным. В результате многие крестьяне Хьепхоа потеряли землю, которую они обрабатывали на протяжении нескольких лет. Хуже того, некоторые из этих земель были отданы богатым помещикам, которые даже не жили в общине. В некоторых случаях они даже не трудились обрабатывать землю, и она лежала под паром. В других случаях крестьянину приходилось платить ренту за землю, которой он владел годом ранее.

Постепенно, но неумолимо, эти просчеты правительства и сопутствующая пропагандистская кампания Вьетконга начали приносить свои плоды. По мере того, как менялось отношение людей, в деревнях возрождались коммунистические повстанческие отряды, а правительственные чиновники становились в общинах все менее и менее заметными. По оценкам Хай Тюа, к 1962 году более 50 процентов крестьян-рисоводов Хьепхоа приняли вьетконговскую версию политической реальности, в то время как большинство оставшихся жителей деревень оставались в основном безучастными. Возрожденная коммунистическая организация использовала выборочные акты террора и убийств, чтобы вытеснить правительственные структуры из общины, и продолжала свои неустанные усилия по идеологической обработке местных жителей. К 1963 году революция пользовалась практически монопольным положением среди жителей сельских деревушек Хьепхоа. К этому времени тридцатиоднолетний Хай Тюа еще раз проверил, куда дуют политические ветры, и сделал свой ход.

«Я понял, — признавался он мне с овечьей улыбкой, — что если я не буду действовать быстро, то рано или поздно окажусь солдатом или на той, или на иной стороне». Убежденный в том, что вьетконговцы в конечном итоге одержат победу, робкий, но хитрый Тюа вызвался служить вьетконговским политическим офицером, уверенный, что это оградит его от опасностей военной службы.

Поначалу все шло хорошо. Сила революции росла с каждым днем, а обязанности Тюа как пропагандиста не являлись сложными или опасными. К концу 1964 года Тюа стал полноправным членом коммунистической партии и получил повышение в общинной иерархии. К началу 1965 года вьетконговские партизаны в деревнях и общинах были усилены новыми, хорошо вооруженными отрядами «главных сил», и небольшой взвод правительственного ополчения Хьепхоа все больше и больше оставался сидеть на своем сторожевом посту возле сахарного завода. К концу года община Хьепхоа прочно перешла в лагерь коммунистов, а жители начали платить вьетконговцам налог на урожай. «В то время не было необходимости использовать угрозы или террор, чтобы получить такую поддержку», — вспоминал Тюа. — Она оказывалась добровольно, потому что люди были почти уверены, что будущее за коммунистами». И снова я обнаружил бессовестный прагматизм крестьянства, когда дело касалось политической лояльности.

Популярность Вьетконга в Хьепхоа достигла пика в 1965-66 годах, когда коммунисты пользовались поддержкой, которую Тюа описал следующим образом:

Самой важной формой поддержки были не новобранцы и даже не деньги. Важнее всего было то, что люди были готовы прикрывать нас в любое время. Они не сообщали о нашей деятельности или местонахождении правительственным силам, если те приходили в общину. Иногда они даже добровольно предоставляли недостоверную информацию о нас. Без такой поддержки мы не смогли бы обойтись. Что касается 30 процентов или около того, которые нас не поддерживали, то большинство из них были либо католиками, либо каодистами, либо имели родственников, служащих в правительственных войсках. Но даже эти люди оказывали нам поддержку в том смысле, что не раскрывали информацию о наших передвижениях и действиях. Они знали, что делать так было бы вредно для здоровья.

Крестьяне Хьепхоа с энтузиазмом встретили новый 1965 год как «год полной победы». К тому времени в этом районе начала действовать «марионеточная» южновьетнамская 25-я дивизия, но ее моральный дух был низким, а первые операции небрежными и неэффективными. Хай Тюа и его товарищи считали положение сайгонского правительства схожим на положение французов в 1954 году. Деревни Хьепхоа были практически «недоступны» для правительственных чиновников, «революционный боевой дух» народа был высок, и победа была близка.

Именно в этот критический период в Хьепхоа стали появляться первые американцы. Сначала это было всего несколько советников из числа «зеленых беретов»[21], но за ними последовали другие, которые начали консультировать южновьетнамскую 25-ю дивизию. К началу 1966 года в районе Хаунгиа при поддержке большого количества вертолетов начала действовать американская 25-я пехотная дивизия. Безопасность деревушек Хьепхоа начала испаряться, и слабонервный Хай Тюа внезапно оказался на передовой новой войны. Началась «Вторая индокитайская война». Тюа помнил это отчетливо:

Поначалу правительственные войска не представляли особой проблемы, но американцы с их вертолетами и артиллерией в одночасье изменили лицо войны в Хьепхоа. Я был вынужден все больше времени проводить в укрытии, а моя жена становилась все более недовольной. Число жертв среди жителей Хьепхоа росло, как и материальный ущерб от боевых действий. Люди стали отдаляться от нас и бояться нашего присутствия, зная, что мы навлечем правительственные войска и более интенсивные боевые действия.

В 1965 году поездка из уезда Дыкхюэ в Баочай была слишком опасной, чтобы совершать ее без армейского сопровождения. Взрывающиеся мины и вьетконговские засады вдоль дорог были ежедневным явлением. Отряды правительственного ополчения оказались бессильны справиться с быстро растущей военной машиной Вьетконга, но прибытие американских войск в провинцию изменило ситуацию и остановило продвижение коммунистов к победе.

Хай Тюа и его товарищи доложили своему начальству, что неумолимое наращивание американских войск угрожает самому существованию революции на низовом уровне. Необходимо было что-то делать. По мере усиления американизации войны на протяжении 1966 и 1967 годов, отчаявшееся коммунистическое высшее командование было вынуждено принять решительные меры для спасения разрушающихся позиций революции. Это и стало целью Тетского наступления 1968 года. В общине Хьепхоа подготовка к этому наступлению велась довольно интенсивно. Коммунистические сборщики налогов призывали народ к еще большим жертвам ради обещанного «всеобщего наступления — всеобщего восстания», а Хай Тюа со своими группами пропагандистов обещали, что предстоящее наступление «сокрушит марионеточное правительство и положит конец войне».

Однако наступление Тет не смогло обеспечить мир, который был обещан жителям общины Хьепхоа. Для Хай Тюа это злополучное наступление стало переломным событием. «Именно после Тет, — признался он, — я начал сомневаться, что у нас есть хоть какой-то шанс победить сайгонское правительство и его американского союзника. Это поражение и провал всеобщего восстания сильно подорвали наш авторитет в общине». По мере эскалации боевых действий потери среди солдат обеих сторон и среди крестьян резко возросли. В родной деревне Хай Тюа в период с 1967 по 1969 год из общего населения, составлявшего менее семисот человек, погибло около ста. Тюа с горечью вспоминал, что после Тет «недовольство населения нашими усилиями в Хьепхоа резко возросло».

Но у поражения была и светлая сторона. Большие потери среди вьетконговцев во время атак во время Тет и после них создали новые возможности для продвижения по службе для оставшихся в живых членов партии. Хай Тюа был одним из первых, кто воспользовался этой возможностью. В январе 1969 года, в то время, когда ситуация в Хьепхоа почти вышла из-под контроля, его повысили до должности секретаря общины. Он вспоминает, что отданные ему приказы были довольно четкими:

Партия поручила мне вести атаку на врага с трех сторон: обращать в нашу веру военных и гражданских лиц, а также осуществлять военное давление. Но в действительности я делал все возможное, чтобы не допустить развала общинной организации. С января по июль военные действия противника в Хьепхоа значительно усилились. Правительство построило новые сторожевые посты в наших безопасных районах, и военное давление стало настолько сильным, что мы не могли работать вообще, без риска попасть в засаду. Бóльшую часть времени мы проводили, избегая вражеских сил, которые теперь использовали вертолеты, чтобы появляться без предупреждения почти в любой точке общины. В результате летом 1969 года многие партизаны из нашей общины бежали в Камбоджу, где наши силы все еще полностью контролировали ситуацию. Это было началом исхода, который я не смог предотвратить.

Фактический роспуск его деревенской организации оказался выше сил Хай Тюа, и новый секретарь общины вскоре сорвался. Он стал политическим функционером, чтобы избежать военного насилия, и у него просто не хватило сил выполнить приказ «держаться за народ». В конце августа 1969 года Хай Тюа попрощался с женой и любовницей и последовал за своими товарищами в безопасную Камбоджу.

Это было началом конца карьеры Тюа как вьетконговца. Камбоджа была переполнена такими же напуганными сотрудниками, как и он сам, которые приехали туда, спасаясь от ярости новой войны в своих общинах. Через несколько недель с Тюа связались из партии и приказали посетить серию «учебных занятий». Он вспоминал об этих занятиях с горечью:

Нам рассказывали, что правительство Сайгона проводило свою собственную политику, состоящую из трех составляющих: сжигание домов и посевов, убийство людей и уничтожение сельской местности химикатами. Нам объясняли, что враг был вынужден прибегнуть к этой негативной стратегии, потому что мы нанесли ему поражение своими успешными атаками во время Тет 1968 года. По мнению партии, результатом атак во время Тет стало то, что народ перестал доверять марионеточному правительству.

Руководитель учебной группы объяснял нам, что Соединенные Штаты находятся на грани полной капитуляции, что подтверждается тем фактом, что американцы сели за стол переговоров в Париже. Американцы, как нам сказали, скоро уйдут, оставив марионеточное правительство защищать себя само, что оно не могло сделать без американцев.

Хай Тюа не мог смириться с таким изображением реальности. Он считал, что ему едва удалось спастись из Хьепхоа, и не мог согласиться с мнением, что катастрофа Тетского наступления являлась победой. Руководитель учебной группы, по его мнению, был типичным представителем тыловых районов, который не знал, о чем говорит. «Я не мог, — комментировал он, — поверить, что правительство настолько слабо, как он утверждал, так же как я не мог принять его утверждение, что Соединенные Штаты, которые только что отправили человека на Луну, являются деградирующей державой».

Удрученному Хай Тюа удалось скрываться в Камбодже более пяти месяцев, в течение которых он решил уйти со службы революции. Ссылаясь в качестве предлога на плохое самочувствие, он сообщил своему начальству, что возвращается в Хьепхоа, чтобы передать свои обязанности новому человеку. В начале февраля 1970 года Тюа вернулся во Вьетнам и заявил о своем намерении уйти со своего поста.

Но покинуть службу на благо революции оказалось не так просто, как поступить на нее, и Тюа оказался втянут в ожесточенный спор со своими бывшими подчиненными. Его преемник осудил его как презренного труса и, чтобы решить этот вопрос, созвал собрание комитета общины. На этом собрании Тюа узнал, что его исключили из партии и освободили от выполнения всех обязанностей. В качестве основания для его увольнения партия озвучила два момента — он покинул свой пост без разрешения, и нарушил правила поведения в партии, заведя любовницу. Впредь, согласно постановлению, ему будет позволено продолжать дело революции в качестве кадрового сотрудника низшего звена без официальной должности.

Тюа обиделся на такое обращение и отказался от «снисходительного» предложения, снова вежливо сославшись на нездоровье. «Если бы я выказал свой гнев, — признался он, — они бы забеспокоились, что я могу перейти на сторону правительства; и меня, вероятно, пометили бы для устранения».

Тюа смог прочитать зловещее предзнаменование. «Мне предстояло стать отщепенцем, — вспоминает он, — и я не знал, куда обратиться». Он думал о том, чтобы сдаться правительству, но его терзали страхи, что его либо посадят в тюрьму, либо заставят переехать далеко от Хьепхоа. Он также слишком хорошо знал, как революция относится к перебежчикам. И вот, став жертвой собственной пропаганды, испуганный Тюа колебался до тех пор, пока не смог больше ждать. Когда он узнал, что его бывшие товарищи решили его устранить, он принял решение. Опасаясь убийства, Хай Тюа завершил свою карьеру вьетконговца и сдался правительству 19-го февраля 1971 года.

*****

Наш экскурс в историю развития революционного движения в общине Хьепхоа оказался увлекательным и поучительным. Поначалу Хай Тюа произвел на меня впечатление эдакого туповатого деревенского увальня, ввязавшегося в игру с высокими ставками, к которой он был плохо подготовлен. Казалось, Тюа не обладал волевым характером и другими качествами, которые обычно ассоциируются с исключительными лидерскими способностями. Один из его бывших коллег охарактеризовал его как человека посредственных способностей, который поднялся в партийной иерархии скорее за счет значительной убыли кадров, чем благодаря собственным талантам.

Но Тюа нельзя было полностью винить за его неудачу в Хьепхоа. Он стал секретарем общины в то время, когда требовалось большое лидерство и мужество, но он не обладал ни одним из этих качеств. Зато у него было потрясающее чувство хитрости и самосохранения. Долгие годы старательно избегая службы в армии, Тюа дважды выбирал политическую службу. Когда жизнь в этой роли становилась слишком рискованной, он переходил на сторону правительства, но только тогда, когда чувствовал, что дезертирство гарантирует ему бóльшую безопасность, чем жизнь в качестве прекратившего деятельность партийного сотрудника. Свой доклад полковнику Вайсингеру я предварил следующей оценкой мотивов Тюа:

В настоящее время Хай Тюа убежден, что правительство в конечном итоге победит Вьетконг. Если он когда-нибудь убедится, что коммунисты вот-вот одержат победу, он, скорее всего, перейдет на их сторону, если посчитает, что это сойдет ему с рук. Такой поступок приличествует адепту религии «П» или группе «Да», т. е. приспособленцев, приверженцем которой он себя объявил. В этом отношении он, несомненно, остается типичным представителем большинства своих друзей и соседей в общине Хьепхоа.

Во время бесед с Тюа и его коллегой я неоднократно предостерегал себя от того, чтобы принимать за чистую монету восприятие двух разочарованных вьетконговцев. Мог ли я обоснованно ожидать, что картина, которую они нарисуют о революционном движении в своей общине, будет точной?

И все же я не мог игнорировать сходство рассказов этих двух людей о жизни в Хьепхоа. Оба описали быстро меняющуюся ситуацию в общине, во время которой Вьетконг подвергся интенсивному военному давлению после прибытия американцев. Фактически, оба человека признались, что потеряли веру в революцию, когда поняли, какое будущее предвещают военные поражения 1968 и 1969 годов.

Поначалу я испытал удивление, узнав, что вьетконговцы тоже могут испытывать страх — страшный враг, «Старина Чарли», все-таки был человеком. Еще со времен учебы в Форт-Беннинге я бессознательно сформировал мысленный образ вьетконговцев как жестокосердных, фанатичных, умных людей, которые каким-то образом были лишены обычных человеческих слабостей. То, что вьетконговцы могут испытывать страх, заводить любовниц или строить планы по поиску «надежной» работы, просто не приходило мне в голову. И по мере того, как длилась моя командировка в Дыкхюэ, мне становилось все труднее дегуманизировать наших противников.

Яркое описание Хай Тюа Тетского наступления 1968 года произвело на меня глубокое впечатление. До нашей беседы я знал о Тет лишь то, что фанатичные вьетконговцы посеяли хаос в городах Южного Вьетнама, понеся при этом большие потери. Когда Хай Тюа вспоминал о Тет, он описывал незабываемую расправу американцев и южновьетнамцев над легкой пехотой Вьетконга. Будучи вьетконговцем в крошечной общине у камбоджийской границы, Тюа не мог понять, какие психологические силы были разбужены в Соединенных Штатах атаками в Тет. По его мнению, Тет заставил людей потерять веру во Вьетконг и вызвал падение «революционного морального духа» у самих повстанцев.

Точно так же, я всегда связывал трансграничные операции американских и южновьетнамских войск 1970 года в Камбодже с разногласиями по поводу нейтралитета этой страны или с трагедией в Кентском университете[22]. Но для Хай Тюа и его друзей-вьетконговцев эти операции означали нечто совершенно иное. Уничтожение их камбоджийского убежища стало для вьетконговцев Хьепхоа катастрофой. В одночасье Тюа и его товарищи лишились возможности пользоваться медицинскими учреждениями, школами, складами боеприпасов и продовольствия. Камбоджа (Тюа называл ее фиа сау, «тыл») была местом, куда можно было отправиться, чтобы избежать давления «фронта» (фиа чуок). Лишение их подобных объектов показало Тюа и его товарищам, что от все более смертоносной войны буквально «негде спрятаться».

Благодаря глазам Тюа я впервые увидел поразительный организаторский талант вьетконговцев. Даже на уровне общины был очевиден акцент на абсолютной необходимости дисциплинированной организации. Вьетконговцы общины Хьепхоа имели четкую, тщательно законспирированную и разделенную друг от друга структуру, в которой субординация и знакомство с иерархией одного из ее членов зачастую ограничивалось только связным. Партийные кадры в общинах находились под постоянным давлением, от них требовалось установить «революционное присутствие» в каждой деревне, чтобы обеспечить выполнение заданий, поступающих сверху, в масштабах всей страны. В хорошие времена присутствие в деревне могло означать наличие в ней партизанского отряда, такого, как описал Тюа в Хьепхоа. Или, если баланс военных сил не позволял этого, то могло оказаться достаточным иметь в деревне одного агента Вьетконга. В любом случае, на революционный комитет общины оказывалось сильное давление, чтобы не допустить среди двадцати пяти сотен общин Южного Вьетнама существования т. н. «белых деревень» (белой деревней считалась та, в которой не было вьетконговцев). Поэтому одной из отличительных черт движения Вьетконга в Хаунгиа и других местах было вездесущее присутствие коммунистов. Вьетконговцы не были буквально всюду, как хотелось бы верить их пропаганде, но их организация была достаточно развита, так что никогда нельзя было быть уверенным, есть ли в той или иной группе коммунистический агент. Подобное организационное достижение позволило Вьетконгу совершить множество подвигов, которые иначе были бы невозможны — самым значительным из них был контроль над сельским населением страны относительно небольшой верхушкой.

Чем больше я узнавал о революции, тем больше меня поражало незавидное положение жителей сельских районов Вьетнама. Хай Тюа был не единственным вьетнамским подростком, который вырос и научился искусству уклонения от призыва. Ориентированные на общину вьетнамцы не слишком жаловали центральные правительства любого толка, однако на их земле с 1946 года бушевала война за то, кто должен сидеть в Сайгоне. Хай Тюа часто ссылался на ошибку французов, пытавшихся управлять сельской местностью из уездного центра, и его слова ясно давали понять, что крестьяне его деревни считают сахарный завод далеким местом, хотя на самом деле он находился в уездном городе, чуть более чем в двух-трех километрах от родной деревни Тюа. Мир вьетнамского крестьянина заканчивался у въезда в его общину.

Таким образом, перед вьетконговцами и правительством стояла сложная задача. И те, и другие боролись за лояльность и сотрудничество традиционно политически апатичного крестьянства. Для вьетконговцев эта задача осложнялась тем, что по южновьетнамским законам они считались уголовными преступниками. В качестве политических «отщепенцев», на них можно было охотиться, как на животных, — и на них охотились. Хай Тюа наглядно описал, что это означало для образа жизни тех, кто поддерживал революцию.

Как Вьетконгу удалось мобилизовать добровольцев перед лицом американизированной войны и новых опасностей, возникших в ходе кампании «Феникс»? Какой дурак решит служить такому делу, особенно после поражения в Тетском наступлении? В Дыкхюэ я узнал, что типичный коммунистический новобранец — это бедный или безземельный крестьянин, которому легче воспринять уникальное представление коммунистов об истории Вьетнама.

Согласно этой истории, правительство Сайгона состояло из «продажных марионеток», которые представляли иностранные интересы. Коммунистические политические офицеры объясняли, что Вьетнам — это одна страна, временно разделенная Женевскими соглашениями. Жители северной половины страны жили в мире и согласии при социализме, в то время как их южные собратья были порабощены американцами и их «продажными марионетками». Поскольку упрямые империалисты отказались разрешить воссоединение страны путем проведения свободных выборов в 1956 году, вооруженная борьба была единственным способом освобождения «угнетенной» южной половины страны. Но сами южане были развращены американцами и часто не понимали, насколько на самом деле они несчастны. Следовательно, их нужно было «просветить» относительно их собственного бедственного положения, чтобы они могли объединиться под знаменем революции и избавить страну от иностранного господства. Таким образом, для вьетконговцев, принявших эту догму, священная миссия — спасение страны — была оправданием личного риска, связанного с вызовом сайгонскому правительству.

Для некоммунистического южанина политическая реальность также выглядела черно-белой. Он, как и другие крестьяне-рисоводы, не хотел участвовать в построении социализма Хо Ши Мина. Как и их противникам-коммунистам, им тоже не нравилось иностранное влияние во Вьетнаме. Практически все вьетнамцы любой политической ориентации признавались в антифранцузских, антикитайских, антияпонских и, если на них надавить, антиамериканских настроениях. Однако некоммунистический южанин рассматривал американское присутствие в Южном Вьетнаме как необходимое, временное условие, которое можно терпеть только до тех пор, пока это необходимо. Вьетнамцы знали, что у них есть влиятельные враги, и поэтому им нужен большой друг. Никому в Сайгоне не нужно было напоминать, что за Северным Вьетнамом, этим «великим социалистическим тылом» Вьетконга, стоят Советский Союз и Китай.

Многие из самых ярых антикоммунистов Южного Вьетнама являлись этническими северовьетнамскими католиками, которые бежали на юг после Женевских соглашений 1954 года. (За этот период на юг уехало примерно девятьсот тысяч северян, большинство из которых были католиками. Коммунистические партийные работники утверждают, что эти люди были «обмануты» или похищены, когда католические священники якобы сказали своей пастве, что Дева Мария идет на юг и что верующие должны следовать за ней. Сами беженцы утверждают, что на севере им не нравился социализм Хо Ши Мина). Эти северовьетнамские католики сформировали ядро антикоммунистических настроений в Южном Вьетнаме. Они отвергали коммунизм по религиозным соображениям и поэтому считали коммунистов носителями чуждой идеологии — марксизма-ленинизма советского и китайского толка. Многие южновьетнамские крестьяне возмущались тем, что Вьетконг выступал за коллективизацию сельского хозяйства; и крестьянством среднего класса, и небольшим, но растущим классом городских жителей, экспроприация частной собственности воспринималась с отвращением как не вьетнамский путь. Практически все южновьетнамцы слышали о восстании северовьетнамских крестьян рисоводов в 1956 году, когда новый режим Хо Ши Мина попытался провести коллективизацию. Как и вьетконговцы, некоммунистические южане видели множество недостатков сайгонского правительства, разница была лишь в том, что большинство южновьетнамцев предпочитали повальную коррупцию кошелька своего правительства коррупции духа коммунизма ханойского образца.

Вот именно так и шла эта борьба, в центре которой оказались незадачливые крестьяне Хьепхоа. По ночам дисциплинированные коммунистические политические офицеры снова и снова объясняли сельским жителям реалии их «бедственного положения», а днем государственные гражданские служащие обрушивали на них шквал антикоммунистических увещеваний («Не слушайте, что говорят коммунисты, но внимательно следите за тем, что делают коммунисты!»). Обе стороны неустанно вербовали военные кадры, и обе стороны в равной степени требовали от сельских жителей лояльности. Таким образом, крестьянин, выращивающий рис в Хьепхоа, в полночь легко мог оказаться под красным транспарантом, участвуя в антиправительственном митинге, во время которого он мог играть роль возмущенного и эксплуатируемого крестьянина под пристальным вниманием коммунистического пропагандиста; а на следующее утро тот же крестьянин мог отправить своих детей в новую, построенную правительством школу, а затем отправиться в администрацию общины, чтобы проголосовать на местных выборах — на этот раз под бдительным присмотром местного старосты. Сельский Вьетконг мог похвастаться в своем отчете, что «…шестьдесят возмущенных крестьян нашей общины приняли участие в митинге, чтобы выразить протест против политики марионеточного режима. Брат Ба Ден выразил горячую надежду, что наступление сухого сезона 1971-72 годов приведет к освобождению его общины. На данный момент 90 процентов местных крестьян активно поддержали дело революции». В то же время староста общины Хьепхоа мог сообщать своему начальству, что «более 95 процентов жителей общины проголосовали на недавних выборах, причем антикоммунистические кандидаты получили почти единодушную поддержку народа».

Моим первым знакомством с документами Вьетконга было донесение о ситуации в общине Хьепхоа. Оно представляло собой подробный отчет о состоянии революции в общине и изображал народ как все более возмущенный «темными планами» сайгонского правительства. Страница за страницей статистические данные описывали «революционный дух» жителей деревни. В статистику входили данные о посещаемости пропагандистских собраний; количество семей, заплативших налог на рис; численность правительственных солдат, которых в этом месяце призвали противостоять начальству; сколько семей заплатило налог на скот; сколько семей помогло установить пропагандистские знаки. Все эти категории охватывались как в этом отчете, так и практически во всех других подобных, и для новичка чтение таких документов вселяло тревогу. Но вскоре я осознал, что понять истинный смысл такой риторики можно только тогда, когда ты начнешь вникать в положение местного крестьянства между двумя сторонами конфликта. И в этом смысле очень важно было понять одно ключевое понятие — значение слова «поддержка».

Хай Тюа решил назвать 80 процентов жителей Хьепхоа членами религии «П», приспособленцами, что являлось его способом описать аполитичные настроения своих соседей. Другими словами, подавляющее большинство жителей уезда были вполне способны поддержать ту сторону, которая, как казалось, побеждала в военно-политической борьбе. Поэтому, как отметил Тюа, когда позиции французов в общине стали ослабевать, поддержка вьетминцев резко возросла. Аналогичным образом, на закате режима Зьема многие жители общины Хьепхоа сочли удобным переметнуться на сторону Вьетконга. Вьетнамские сельские жители стали играть роль политического хамелеона. Поэтому бóльшая часть статистических данных о поддержке, которые появлялись в документах правительства и Вьетконга, на самом деле были не более чем бессмысленным перечислением действий, предпринятых крестьянством в угоду обеим сторонам. Обе стороны могли претендовать на широкую поддержку населения в сельской местности, основанную на действиях самого гибкого в мире крестьянства.

При таких обстоятельствах неудивительно, что мы, американцы, часто были озадачены событиями, которые разворачивались вокруг нас. Непонимание американцами смысла поведения крестьянства создавало значительные трудности во время войны. Например, было аксиомой, что сельские жители являются «сочувствующими ВК», если они пассивно стояли в стороне, когда американские или южновьетнамские войска входили в заминированный район. В одном печально известном кадре телехроники даже показано, как американский морпех поджигает дом крестьянина, потому что из деревни велся снайперский огонь противника. В тот единственный раз, когда американское пехотное подразделение действовало в Дыкхюэ во время моей командировки, майору Эби с трудом удалось убедить его командира, что он просто не может «разносить» одну из наших деревень, если его подразделение попадет под снайперский огонь с этого места. Общепринятым предположением, конечно, было то, что люди, которые разрешали стрелкам использовать свои дома или «не знали» о действиях Вьетконга в своей деревне, непременно были либо коммунистами, либо им сочувствующими. Такая логическая связь имела смысл для тысяч молодых американцев, которые изо всех сил старались отслужить двенадцатимесячную службу и вернуться домой целыми и невредимыми. Большинство из них никак не могло понять, что повсеместный отказ вьетнамского крестьянства участвовать в войне, которая бушевала вокруг них, на самом деле свидетельствовал об организационной эффективности Вьетконга. Коммунистический аппарат распространялся вплоть до уровня отдельных деревень и давал революции рычаги влияния, которые были так важны для ее выживания.

К 1965 году жители общины Хьепхоа почти двадцать лет воевали с коммунистическими и правительственными войсками. Правила выживания в этой среде уже давно стали очевидными. Правило номер один гласило: «Никогда не сообщай правительству о деятельности коммунистов». В Хьепхоа большинство жителей деревни хорошо знали, какие семьи являются революционными, и кто составляет партийный комитет общины, но никто не мог быть уверен в лояльности каждого из своих соседей. В каждом общинном комитете Вьетконга были гражданские и военные офицеры-пропагандисты, в обязанности которых входила вербовка в общине агентов и сочувствующих. Практически в каждой деревне Вьетнама был хотя бы один тайный осведомитель, который без колебаний сообщил бы вьетконговцам имя крестьянина, предупредившего американцев о мине-ловушке. Таким образом, организация Вьетконга была основным средством, с помощью которого революция обеспечивала молчание народа — и этого молчания было достаточно, чтобы сорвать все наши усилия.

Неудивительно, что нам было трудно понять эту обстановку. От нас ускользали интриги и двуличие повстанческого движения, как и реальный смысл местного существования под постоянной угрозой насильственной смерти от рук своих же соседей. Для большинства американцев во Вьетнаме динамика местной крестьянской дилеммы была непостижима, а барьеры на пути к пониманию, создаваемые языковыми и культурными различиями между нашими двумя народами, оказались непреодолимыми.