Землянка для Космического Императора

Глава 28

Лика

Время на Ксайлоне теряет всякий смысл. Оно измеряется не днями и ночами под искусственным небом покоев, а ударами одного общего сердца. Его, моего, и того маленького, бешеного стука, что звучит все громче и громче внутри меня.

Беременность от Хораса — это война. Красивая, священная, но война. Мое тело — поле боя, где происходит невозможное. Наш ребенок растет со скоростью, которую ученые отказываются комментировать, лишь обмениваясь паническими взглядами. Мой живот округляется, набухает, становится твердым и тяжелым за считанные дни. К концу первой недели я уже не вижу своих ног. К концу второй с трудом поворачиваюсь с боку на бок.

Боль становится моим постоянным спутником. Тупая, ноющая в пояснице, острая и дергающая в связках. Тошнота не отступает ни на секунду, превратившись в фоновый гул существования. Я ем через силу, потому что знаю, что это нужно ему. Но каждая ложка кашицы, которую готовят по моим земным рецептам, дается с боем.

Хорас почти не отходит от меня ни на шаг. Он превратил наши покои в штаб. Сюда стекаются отчеты, здесь он проводит совещания с учеными, не поднимаясь с кресла у моей кровати. Его синие глаза… теперь всегда синие, не отдыхают. Ни на мгновение не становятся золотыми. Они сканируют мои показатели на мониторах, следят за каждым моим вздохом, каждым гримасой боли.

— Еще немного, — говорит он сегодня утром, осторожно прижимая прохладную салфетку к моему лбу. Я горю. Температура прыгает как сумасшедшая, тело пытается адаптироваться к чужеродному, гиперактивному метаболизму внутри. — Ученые говорят, что пик нагрузки скоро пройдет. Организм… приспосабливается.

— Мой организм не приспосабливается, — выдыхаю я, и голос звучит хрипло. — Он сдается по частям. Я чувствую, как крошатся зубы. Волосы лезут клочьями, — я показываю ему прядь, оставшуюся у меня в пальцах.

Он берет эту прядь, сжимает в кулаке, и его челюсть напрягается так, что, кажется, лопнут кости.

— Ничего. Вырастут новые. Все, что нужно, мы восстановим. Ты… ты просто должна продержаться.

— Сколько? — спрашиваю я, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его вслух.

— Месяц. Максимум полтора. Потом… потом уже нельзя будет ждать.

Месяц. На Земле я бы ходила все девять, а то и немного больше. Здесь всего-ничего. Это был мой выбор, и я о нем не жалею. Я знаю, ради чего я это делаю.

Но ребенок внутри меня растет со скоростью света. Я кладу руки на живот, на эту твердую, горячую полусферу, и чувствую мощный, почти болезненный толчок изнутри. Он сильный. Невероятно сильный для своего, по земным меркам, крошечного срока.

— Он сегодня активный, — бормочу я.

Хорас кладет свою огромную ладонь поверх моих рук. Его тепло проникает сквозь кожу, успокаивая на мгновение внутреннюю бурю.

— Он боец. Как и его мать.

В его голосе смесь дикой гордости и такого же дикого страха. Он боится за меня. Боится за него. Эта двойная ноша гнет его плечи сильнее, чем все имперские дела вместе взятые.

Сегодня особенно тяжело. Воздух в покоях кажется густым, спертым, им тяжело дышать. Давление в висках, тошнота, общая слабость все слилось в один сплошной, изматывающий гул. Мне нужно… вырваться. Хоть на минуту. Увидеть что-то, кроме этих стен, этих встревоженных лиц ученых и его вечно напряженного взгляда.

— Хорас, — говорю я, когда он возвращается с очередного краткого совещания у двери. — Мне нужно… на воздух. Не искусственный. Настоящий. Всего на пять минут.

Он замирает, его лицо становится каменным.

— Нет. Слишком опасно. Ты слаба.

— Я задохнусь здесь! — голос срывается на крик, но это крик отчаяния, а не гнева. — Пожалуйста. Ты же рядом. Мы недалеко. Просто… выйти во внутренний сад. Я знаю, он есть под куполом.

Он смотрит на меня, и я вижу борьбу в его глазах. Долг защитника против желания дать мне глоток чего-то, что сохранит мой рассудок. Он вздыхает тяжело, как будто этот вздох дается ему дороже любой битвы.

— Пять минут. И я с тобой. И двое охранников, — он протягивает мне свою руку. — Договорились?

Я киваю, чувствуя прилив слабой, но реальной надежды.

Он помогает мне надеть свободный, темный плащ с капюшоном, который скрывает и мою фигуру, и мое лицо. Каждое движение дается с трудом, вес живота тянет вперед, спина ноет. Он почти несёт меня по коридорам, ведущим в приватную часть резиденции.

И вот он сад. Небольшой оазис под высоким прозрачным куполом. Здесь растут незнакомые мне серебристые папоротники и синие, похожие на колокольчики, цветы, от которых исходит мягкий свет. Воздух влажный, прохладный, пахнет землей и озоном. Настоящий.

Я делаю глубокий вдох, и кажется, будто туман в голове немного рассеивается.

— Сядь, — говорит Хорас, подводя меня к каменной скамье.

Я сажусь, прислоняюсь спиной к прохладному камню и закрываю глаза, просто слушая тишину, нарушаемую лишь тихим жужжанием каких-то насекомых и журчанием миниатюрного ручья.

Хорас стоит в нескольких шагах, наблюдая, но стараясь не давить своим присутствием. Охрана стоит на входе.

Именно в этот момент я вижу движение у дальнего входа в сад, предназначенного для обслуживающего персонала. Маленькая фигурка. Ксайлонец-подросток, несущий корзину с инструментами для ухода за растениями. Он замечает нас, замирает, глаза широко раскрываются. Потом, опустив голову, пытается быстро проскочить.

Но его нога цепляется за корень, и он падает, рассыпая инструменты с грохотом, который в тишине сада звучит как взрыв.

Хорас делает резкое движение, но я уже встаю. Медленно, тяжело, но встаю сама.

— Все в порядке? — кричу я, вернее, пытаюсь крикнуть, но получается хриплый выдох.

Подросток вскакивает, глядя на меня, потом на Хораса, и в его золотых глазах читается чистый, животный страх.

— И-император… Императрица… я не хотел…

— Успокойся, — говорю я, делая шаг к нему. Голова кружится, но я держусь. — Ты не ушибся?

Он качает головой, не в силах вымолвить ни слова. Его взгляд прикован к моему животу, который плащ скрывает не полностью.

Я опускаюсь на корточки (боже, как это тяжело) и начинаю помогать ему собирать инструменты. Мои пальцы дрожат, я роняю грабли, но продолжаю.

— Вот, — протягиваю я ему последний секатор.

Он берет его, и его страх постепенно сменяется изумлением.

— Вы… вы сами…

— Руки еще работают, — улыбаюсь я, хотя чувствую, что улыбка выходит кривая, болезненная.

В этот момент из-за кустов появляется женщина. Взрослая, в простой одежде садовника. Увидев сцену, она замирает, потом ее глаза расширяются.

— Кирилл! Ты что натворил⁈ — шипит она на подростка, потом кланяется нам. — Император, Императрица, простите его, он неловкий…

— Все в порядке, — говорю я, пытаясь подняться. Хорас уже рядом, его рука берет меня под локоть и помогает выпрямиться. — Он просто упал.

Женщина смотрит на меня, и в ее глазах я вижу не только почтительный страх, но и… сострадание. Она видит мою бледность, тени под глазами, дрожь в руках.

— Вам… вам нехорошо? Может, воды? У нас тут есть родниковая, чистая…

— Спасибо, — говорю я, и голос предательски дрожит от неожиданной доброты. — Я… просто вышла подышать.

— Да, воздух здесь хороший, — кивает женщина, все еще нервно переминаясь с ноги на ногу.

Она поднимает на меня глаза, и теперь в них нет страха. Только благодарность. Настоящая, глубокая.

— Благодаря вам, все изменилось. Я… мы не знали, как вас благодарить. Вы там, наверху… — она машет рукой в сторону башен резиденции. — А вы просто… помогли.

У меня в горле встает ком. Я смотрю на нее, на этого испуганного подростка, и вижу не инопланетных существ. Я вижу людей. Со своими страхами, заботами, благодарностью. Они точно такие же, как и мы.

— Я врач, — тихо говорю я. — Это моя работа.

— Ваша работа — спасать своих, — говорит женщина еще тише, почти шепотом. — А вы спасли наших. Спасибо.

Она снова кланяется, хватает подростка за руку и почти бегом уводит его прочь, оставив нас в ошеломляющей тишине.

Я стою, опираясь на Хораса, и смотрю им вслед.

— Видишь? — шепчу я. — Они… они просто люди. Не нужно думать, что каждый норовит причинить тебе зло.

Хорас не отвечает. Он просто держит меня, и его рука на моей спине дрожит. От гнева? От волнения? Я не могу понять.

— Нам нужно назад, — говорит он наконец, и его голос хриплый. — Ты дрожишь.

Он прав. Слабость накатывает с новой силой, ноги подкашиваются. Но внутри горит маленький, теплый огонек. Я была нужна. Не как символ, не как ключ. Как врач. И это было правильно.

По пути назад, уже в коридорах резиденции, нас окликает еще один слуга. Пожилой ксайлонец с шрамом через все лицо. Он, не глядя на Хораса, обращается прямо ко мне.

— Императрица… моя внучка. В инфекционном крыле. Ей было плохо. Очень. Вы… вы посоветовали тот земной антибиотик, когда наши средства не помогли. Она… она поправляется. Спасибо вам. За жизнь.

Он кланяется, низко, и уходит, не дожидаясь ответа.

Хорас сжимает челюсти. Ему не нравится, что кто-то смеет обращаться ко мне напрямую, но мы уже это обсуждали. Говорили на эту тему. Я не стану той, кто из-за своего статуса закроется за семью замками, и не будет выходить к людям.

Он подхватывает меня на руки, его шаги становятся все быстрее, он почти бежит. Он чувствует, что я на пределе.

В покоях он срывает с меня плащ, укладывает в кровать, накрывает. Его лицо напряжено до предела.

— Лика, ты… ты не должна была… это был огромный риск… Все твои вылазки. Эта помощь… Это все их проблемы. Ты не должна этого делать.

— Это было необходимо, — перебиваю я, хватая его за руку. Мои пальцы ледяные. — Я увидела их, Хорас. Настоящих. Не данные в отчете. Не «популяцию». Людей. Которым я помогла. Они… они заслуживают жить. Твой народ… он прекрасен. В своей… упрямой, суровой доброте.

Он смотрит на меня, и в его синих глазах что-то окончательно тает, ломается. Он опускается на колени у кровати и прижимает мою холодную руку к своему лбу.

— Я боюсь, — признается он шепотом, который раздирает душу. — Каждую секунду. Что ты уйдешь. Что я не смогу… что моя сила ничего не значит против этого. Против того, что происходит с тобой. Ты помогаешь всем вокруг, хотя ты единственная, кому больше всех нужна помощь.

— Это не так. Я справлюсь. А твоя сила в том, что ты дал мне выбор, — говорю я, проводя свободной рукой по его волосам. — И я его сделала. Я не жалею. Ни секунды. Даже с этой болью. Потому что она… она ради жизни. Их жизни. Его жизни. Нашей жизни.

Он поднимает голову, и в его голосе столько боли, что мне становится страшно.

— Я люблю тебя, — говорит он, и эти слова звучат не как признание, а как приговор. Как самый страшный и самый прекрасный приговор из всех возможных. — Больше своей империи. Больше своего долга. Больше себя. Если я потеряю тебя…

— Не потеряешь, — шепчу я, хотя сама в это не верю. Но я должна верить. Для него. Для нашего ребенка. — Мы прорвемся. Втроем.

Он кладет голову мне на живот, обнимает его, и я чувствую, как его сердце ускоряет свой ритм. Это не Император. Это мужчина. Отец. Который боится потерять все, что у него есть.

И в этой тишине, под его тяжелым, теплым весом, я закрываю глаза. Страх все еще здесь, холодный и липкий. Боль — мой вечный спутник. Но есть и что-то еще. Уверенность. Уверенность в том, что какой бы путь нас не ждал, мы пройдем его вместе. И что наша странная, невозможная любовь, рожденная из долга и отчаяния, окажется сильнее всех законов биологии и политики. Потому что это… любовь. А это, как выяснилось, самая могущественная сила во Вселенной.