Землянка для Космического Императора

Глава 31

Лика

Сначала приходит не боль. И даже не мысль.

Сначала приходит тепло.

Оно разливается по груди, глубокое, пульсирующее, живое. Как будто я прижала к сердцу маленькое солнышко. Оно проникает сквозь кожу, сквозь усталость, сквозь толщу какого-то черного, бездонного сна, из которого я не могла выбраться. Это тепло тянет меня наверх, к свету, сквозь слои свинца и ваты.

Потом звук. Ровный, быстрый стук. Знакомый. Это ритм сердца. Но не моего. Оно бьется быстрее, нежнее.

Бум-бум-бум.

Как барабанчик. Как обещание.

Я пытаюсь открыть глаза. Веки тяжелые, непослушные. Свет, проникающий сквозь них, тусклый, приглушенный. Я медленно, преодолевая сопротивление каждой мышцы, размыкаю ресницы.

Первое, что я вижу, — это темный, полированный камень потолка. Знакомый потолок моих покоев в цитадели. Потом блики от огня в камине, отбрасывающие танцующие тени. Я лежу в своей постели. Одеяла мягкие, тяжелые. И это тепло… это тепло на моей груди.

Я опускаю взгляд.

И замираю.

На мне, ровно в области сердца, лежит он. Наш сын. Завернутый в тончайшую серебристую ткань, похожую на паутину, сотканную из лунного света. Его личико, все в морщинках, прижато к моей коже. Пухлые губки чуть приоткрыты. И от него… от него исходит это тепло. И это слабое, едва уловимое, золотистое сияние, которое окутывает его, как второе одеяльце.

Наш сын.

Мысль не формулируется словами. Она вспыхивает в самой глубине души, ярче любого солнца, жарче любого пламени. Она заполняет все внутри, вытесняя остатки темноты, страха, боли. Он здесь. Он жив. Он со мной.

Я пытаюсь пошевелить рукой, чтобы коснуться его, но тело не слушается. Оно тяжелое, разбитое, будто меня переехал грузовик. Но, что странно… боль почти не чувствуется. Только глухая, приятная усталость и это всепоглощающее, целительное тепло от маленького тельца на моей груди.

Дверь тихо открывается, и в щелке появляется силуэт. Высокий, мощный, знакомый до боли в сердце. Хорас. Он замирает на пороге, его синие глаза расширяются, когда он видит, что мои глаза открыты.

Он не говорит ни слова. Он просто пересекает комнату двумя бесшумными шагами и опускается на колени у кровати. Его лицо… На нем написано столько, что словами не передать.

Облегчение, растрескавшееся, как высохшая земля после дождя. Усталость глубже, чем океанские впадины. И что-то еще. Что-то новое, хрупкое и невероятно сильное одновременно. Его взгляд перебегает с моего лица на сына и обратно.

— Лика, — его голос хриплый, сломанный. Он произносит мое имя как молитву и как подтверждение реальности.

Я пытаюсь улыбнуться, но получается только слабая гримаса. Медленно, с огромным усилием, я шевелю пальцами правой руки, лежащей поверх одеяла. Он видит это движение и осторожно, с невероятной, несвойственной ему бережностью, накрывает мою руку своей. Его ладонь обжигающе горячая, как всегда, но сейчас в этом жаре нет угрозы. Только жизнь. Только связь.

— Малыш… — выдыхаю я, и голос звучит чужим шепотом.

— Жив, — быстро говорит он, сжимая мою руку. — Он здоров. Он сильный. Как ты.

Как я? Я чувствую, что я тень. Но, глядя на его лицо, на этот немой ужас, еще не до конца отпустивший его, я понимаю, что пока я была без сознания произошло что-то очень плохое.

— Что… случилось? — удается мне прошептать.

Его лицо затягивается тенью. Он отводит взгляд на мгновение, и я вижу, как на его на лице напрягаются скулы.

— Ты… ты чуть не оставила меня, — говорит он с трудом, будто слова режут ему горло. — После родов. Кровь. Остановка сердца. Они… они говорили, что все кончено.

Он замолкает, и в этой тишине я слышу, как он сглатывает комок в горле. Его рука сжимает мою чуть сильнее.

— Но он… — Хорас смотрит на нашего сына, и в его глазах зажигается тот же удивленный, почти благоговейный трепет, что и во мне. — Он тебя вернул. Я положил его на тебя, как ты мне рассказывала, и… и свет. Его свет. Он потянул тебя обратно.

Он говорит об этом просто, как о факте. Но за этими словами я вижу пропасть отчаяния, через которую он прошел. Я вижу это в глубине его глаз. Вижу тень той пустоты, в которой он оказался.

Я снова смотрю на сына. На это тихое, мерцающее сияние. Это не мое воображение. Оно настоящее. И оно… связано со мной. Я чувствую это каждой клеткой. Пока он рядом, касается меня, усталость отступает, силы понемногу возвращаются. Не чудом, а как будто он делится со мной своей жизненной силой, своей чистой, неиспорченной энергией.

— Имя? — спрашиваю я.

Хорас качает головой.

— Ждал тебя.

Я смотрю на маленькое личико, на идеальные крошечные пальчики, сжимающие край пеленки. Он смесь нас обоих. Его кожа имеет легкий, едва уловимый золотистый отлив, как у отца, но мягче. Пушок на голове темный, как мои волосы. И в нем… в нем горит наш общий свет.

— Кай, — выдыхаю я. Это имя приходит из глубины памяти, из каких-то старых, полузабытых книг.

— Кай, — повторяет Хорас, пробуя его имя на вкус. И кивает. Один раз. Твердо. — Да. Ему подходит.

Мы молчим. Этот момент слишком хрупкий, слишком совершенный, чтобы нарушать его словами. Моя рука все еще в его руке. Наш сын спит на мне. И понемногу, с каждым ударом его маленького сердца, с каждым вдохом, который он делает, я чувствую, как жизнь возвращается и ко мне. Не стремительно, а мягко, как прилив.

Я замечаю, как Хорас не отрывает от нас взгляда. Как будто боится, что мы исчезнем, если он моргнет.

— Я… я тоже чуть не умер, — тихо говорит он, глядя куда-то в пространство между нами. — Когда подумал, что тебя нет. Все внутри… рухнуло. Погасло.

Он поднимает на меня глаза, и в них та самая незажившая рана, обнаженная и пугающая в своей искренности.

— Ты не представляешь…

— Представляю, — перебиваю я его шепотом. Потому что теперь, глядя на него, я понимаю. Я видела ту же пустоту, которая ждала и меня, если бы… если бы не этот маленький лучик света между нами. — Я тебя люблю.

Слова вырываются сами, тихо и просто. Я не планировала их говорить. Не обдумывала. Они просто есть. Как факт. Как дыхание.

Он замирает. Его пальцы судорожно сжимают мою руку. Он смотрит на меня, и в его золотых глазах происходит что-то невероятное. Ледяная броня, веками ковавшаяся вокруг его сердца, дает трещину, и сквозь нее прорывается такой шквал эмоций, что у меня перехватывает дыхание. Боль, радость, страх, благодарность и что-то еще, бесконечно нежное и дикое одновременно.

Он наклоняется. Осторожно, чтобы не потревожить сына, прижимает губы к моему лбу. Его поцелуй обжигающий и в то же время бесконечно бережный.

— Ты мое сердце, Лика, — говорит он, и его губы шевелятся у моей кожи. — Моя сила. Моя слабость. Моя жизнь. Больше никогда не пугай меня так. Я не переживу этого.

— Не придется, — шепчу я в ответ, и это звучит как клятва. Как обещание, данное не только ему, но и себе, и этому маленькому существу, что спит между нами, и связывая нас воедино.

Кай во сне издает тихий звук, похожий на вздох, и его сияние на мгновение пульсирует чуть ярче. Хорас отодвигается, садится на край кровати, не отпуская мою руку. Он смотрит на сына, и по его лицу, такому суровому и непроницаемому для других, расплывается улыбка. Маленькая, робкая, настоящая.

— Он спасает тебя, — говорит Хорас с изумлением в голосе, наблюдая, как скорее всего цвет постепенно возвращается к моим щекам, как дыхание становится глубже и ровнее. — Пока он касается тебя, ты восстанавливаешься.

Да. Это правда. Я чувствую, как его чистая, не обремененная жизненная сила течет в меня, латая разрывы, наполняя опустошенные сосуды. Это не магия. Это биология. Наша с Хорасом странная, чудесная биология, воплощенная в нашем сыне.

Мы сидим так, может, минуты, может, часы. Время теряет смысл. Есть только эта комната, тепло камина, крепкая, надежная рука Хораса в моей, и нежное, спасительное тепло нашего сына на груди. Счастье. Оно не бурное, не оглушительное. Оно тихое, глубокое. Оно прорастает сквозь трещины былых страхов и боли, как первый росток сквозь асфальт. Хрупкое, но невероятно сильное.

Я закрываю глаза, не в силах бороться с усталостью, но теперь это усталость от мира, а не от борьбы с небытием. Я чувствую, как Хорас поправляет одеяло, как его пальцы на секунду касаются моих волос. Я слышу его голос, тихий и твердый, обращенный уже не ко мне, а к Каю.

— Спи, сын. Помогай маме восстанавливаться.

И я проваливаюсь в сон, зная, что меня охраняют двое самых сильных существ во всей вселенной. Мой муж. И мой сын. И что бы ни принесло завтра, сегодня мы вместе. И этого достаточно. Больше, чем достаточно.